Дерево в центре парка

ДЕРЕВО В СЕРДЦЕ ПАРКА

Роман

Аннотация

Алексей возвращается в город, из которого сбежал много лет назад. Он пуст, одинок и давно перестал верить людям. В первый же день в старом парке он встречает мальчика Сашу, который находит в дупле огромного дуба пожелтевшее письмо. Почерк на листке принадлежит самому Алексею — тому, кем он был двадцать лет назад и кого давно похоронил в себе.

В этом же городе Алексей встречает Анну — художницу, которая тоже пытается начать жизнь с чистого листа. Их чувства вспыхивают, и кажется, что прошлое наконец отпустило. Но у прошлого свои планы.

Одна ложь. Одна случайная встреча. Одна невысказанная правда. Алексею предстоит понять, что молчание способно разрушить даже самые сильные чувства, и научиться говорить — пока не стало поздно.

«Дерево в сердце парка» — это глубокая психологическая драма о последствиях невысказанных слов, о природе любви и о том, как важно вовремя найти в себе смелость жить по-настоящему.

Прошлое — это то, что мы оставляем позади. Но иногда оно идёт за нами следом.

Глава 1. Имя на коре

Вокзалы пахнут одинаково: сыростью, железнодорожной гарью и чужим нетерпением. Я сошёл на перрон города, из которого уехал семь лет назад, и первым, что почувствовал, был не запах, а тяжесть. Тяжесть где-то под рёбрами, с которой не справляются никакие лёгкие. Мой чемодан опыта, собранный в других городах, вдруг показался мне пустым. Всё, что я копил — умение молчать, наблюдать, не привязываться, — здесь обесценивалось. Этот город помнил меня другим. И, кажется, ждал, что я вспомню себя сам.

Квартира, доставшаяся от тётки, встретила запахом пыли и старых книг. Я открыл окно, впуская ноябрьский воздух, сырой и колючий. Внизу, во дворе, голые ветки тополей царапали серое небо. Тишина. Та самая, от которой я бежал последние годы, заглушая её шумом новых улиц, новых лиц, новых гостиничных номеров. Но тишина умеет ждать.

На следующий день я пошёл в парк. Не потому что хотел — просто ноги сами понесли по знакомому маршруту, который когда-то был моим любимым. Парк изменился: аллеи заасфальтировали, поставили новые фонари, но деревья остались прежними. И в самом сердце, там, где дорожки сходились к небольшой круглой площади, стоял он — старый дуб.

Он был огромен. Кора — как карта неизведанного континента, вся в трещинах, наростах, вековых морщинах. Я подошёл ближе и машинально провёл ладонью по холодной шершавой поверхности. Когда-то давно мы с ребятами играли здесь, прятали в дупле «секретики» — фантики, стёклышки, записочки с глупыми желаниями. Я улыбнулся, вспомнив то чувство: когда дерево казалось живым, почти родным, единственным, кто умеет хранить тайны.

Взгляд зацепился за свежую царапину на коре. Кто-то вырезал ножом одно только слово: «Жди». Буквы были неровными, детскими. Я усмехнулся про себя: жди. Как будто я умел ждать. Вся моя жизнь — это череда побегов от ожидания.

— Вы тоже это видите?

Я вздрогнул. Рядом стоял мальчик в серой курточке и чёрных брюках, с книжкой в руке. Лет девять-десять, не больше. Глаза голубые, прозрачные, как осеннее небо после дождя. Он смотрел не на меня, а на дерево.

— Что именно? — спросил я.

— Оно дышит, — сказал мальчик тихо, почти шёпотом. — Приложите руку. Только не снаружи, а вот сюда, где трещина.

Я послушно прижал ладонь к глубокой борозде в коре. И вдруг почувствовал — или мне показалось? — едва уловимое тепло, ритмичное, как пульс. Глупое воображение, сказал я себе. Ветер качает ствол, вот и всё.

— И что, часто ты сюда приходишь? — спросил я, чтобы перевести разговор.

— Почти каждый день, — ответил мальчик. — Мы недавно переехали. Там, где я жил раньше, таких деревьев не было. Только стройки и большие дома.

— Понимаю, — кивнул я. — Переезжать тяжело. Особенно когда оставляешь друзей.

Мальчик опустил глаза и ничего не ответил. Я вдруг узнал этот взгляд — взгляд человека, который привык быть один в толпе. Он смотрел на дуб так, словно искал у него ответа на какой-то очень важный, ещё не сформулированный вопрос.

— Меня, кстати, зовут... — начал я, но осёкся. Зачем ему моё имя? Мы ведь просто прохожие.

— Я знаю, — сказал мальчик. — Вы раньше здесь жили. Вы с ребятами играли возле этого дерева.

Я замер.

— Откуда ты...

— Мне кажется, это дерево помнит всех, кто к нему прикасался, — перебил он, и в его голосе не было ни капли насмешки. — Оно помнит ваши руки. И ваши секреты.

Мне стало не по себе. Я хотел спросить, кто он и откуда ему всё это известно, но мальчик вдруг улыбнулся — открыто, светло, по-детски — и протянул мне свою книжку.

— Это вам. Там внутри кое-что есть. Я нашёл это в дупле. Думаю, это ваше.

Я машинально взял книгу. Это был потрёпанный томик рассказов Чехова — такие продавались в букинистических за углом. Мальчик развернулся и, не попрощавшись, побежал по аллее в сторону выхода. Через минуту его серая курточка скрылась за поворотом.

Я остался один. Вокруг сгущались ранние ноябрьские сумерки. Фонари ещё не зажглись, и парк погружался в синеву. Я открыл книгу.

Между пожелтевших страниц лежал сложенный вчетверо тетрадный листок. Бумага была ветхой, на сгибах почти протёртой. Я развернул его.

Почерк — мой собственный. Тот самый, каким я писал в пятнадцать лет: угловатый, с сильным нажимом, строчки прыгают от волнения. Письмо, которое я не отправил. Письмо, адресованное ей.

Первые строки ударили в сердце раньше, чем я успел осознать прочитанное:

«Я не знаю, как начать. Если ты читаешь это, значит, я всё-таки решился. Мне страшно писать, но ещё страшнее — молчать. Ты — единственный человек, с которым я хочу говорить правду. И если я сейчас промолчу, то, кажется, никогда себе этого не прощу...»

Я опустил руку с письмом. В висках застучало. Годы, прожитые в других городах, новые языки, новые женщины, новые профессии — всё это в один миг скомкалось и исчезло. Остался только я, пятнадцатилетний, испуганный, стоящий у этого же самого дуба с конвертом в руке, который так и не решился опустить в почтовый ящик.

Дерево хранило мой секрет двадцать лет. А теперь вернуло его обратно.

Я снова посмотрел на надпись «Жди» на коре. И вдруг понял: это не мальчик написал. Или мальчик, но не просто так.

Что-то начиналось. Что-то, к чему я был совершенно не готов.

Я спрятал письмо в карман куртки и медленно пошёл к выходу из парка, чувствуя, как старый дуб смотрит мне в спину. Ночной город встречал меня огнями витрин и равнодушными лицами прохожих. Но внутри меня всё дрожало.

Кажется, я вернулся не просто в родной город. Я вернулся в своё прошлое.

Глава 2. Дождь внутри

Я вернулся в пустую квартиру, но пустой она уже не казалась. В кармане куртки лежало письмо, и его присутствие физически ощущалось — как тлеющий уголёк, который вот-вот прожжёт ткань и упадёт на голую кожу.

Не раздеваясь, я сел на старый диван, пахнущий пылью и временем, и снова развернул тетрадный лист. Почерк пятнадцатилетнего меня прыгал перед глазами, неровный, отчаянный. Я прочитал первые строки ещё раз, а потом заставил себя остановиться. Нет. Не сейчас. Если я прочту всё сразу, это раздавит меня. А я только начал собирать себя по кускам в этом городе.

Я аккуратно сложил письмо и убрал в ящик письменного стола — тот самый, где когда-то хранил школьные тетради и первые неумелые стихи. Ящик скрипнул, будто приветствуя старую вещь, вернувшуюся домой.

Ночью пошёл дождь. Он барабанил по жестяному отливу за окном, и этот звук — монотонный, убаюкивающий — всегда был моим любимым. В других городах дождь пах иначе: асфальтом, бензином, спешкой. Здесь он пах землёй и прелыми листьями — запахом детства. Я лежал без сна и думал о мальчике. О его голубых глазах и странной фразе: «Оно помнит ваши руки». Откуда он знал про игры у дуба? Совпадение? Или в этом городе все всё помнят, кроме меня?

Утром дождь не прекратился. Я смотрел в окно на серую пелену, на редких прохожих, согнувшихся под зонтами, и чувствовал, как внутри растёт глухое беспокойство. В такие дни одиночество становится осязаемым — его можно потрогать, как холодное оконное стекло. Раньше я спасался работой, но сейчас работы не было. Было только время — вязкое, тягучее, как патока.

Я оделся и вышел на улицу. Сам не знаю зачем. Ноги снова привели в парк.

Дождь превратил аллеи в зеркала. Старый дуб стоял мокрый, чёрный, величественный. Возле него никого не было. Я подошёл и коснулся коры там, где вчера вырезал «Жди». Буквы набухли от влаги и стали почти неразличимы. «Интересно, сколько ещё таких посланий хранит это дерево?» — подумал я. — «И все ли они от тех, кто не умел говорить вслух?»

— Вы всё-таки пришли.

Я обернулся. Мальчик стоял под большим чёрным зонтом, с той же книжкой в руке. Сегодня он выглядел обыкновенно: мокрые волосы прилипли ко лбу, на щеке — след от подушки. Никакой мистики. Просто ребёнок, который сбежал из дома в дождь.

— Привет, — сказал я. — А ты чего мокнешь? Заболеешь.

— Мама с папой ругаются, — ответил он просто, без жалобы. — Я не хочу это слушать. А здесь тихо.

Я кивнул. Мы постояли молча, глядя, как капли стекают с веток дуба.

— Меня Саша зовут, — вдруг сказал мальчик. — А вас?

— Меня... Алексей.

— Алексей, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Красивое. Вы надолго сюда?

— Не знаю, Саш. Пока не знаю.

— А зачем вы вернулись?

Вопрос повис в воздухе. Я сам себе его задавал и не находил ответа.

— Наверное, чтобы кое-что вспомнить, — сказал я наконец. — Или, наоборот, забыть окончательно.

Саша посмотрел на меня серьёзно, по-взрослому.

— У меня тоже есть что вспоминать. Там, в старом городе, остались мои лучшие друзья. Мы с ними поклялись, что никогда не расстанемся. А потом папе дали другую работу, и мы переехали. Я им пишу, но они редко отвечают. Наверное, у них теперь другие друзья.

— Это больно, — сказал я. — Когда тебя забывают.

— Очень, — тихо согласился он. — Но я всё равно жду. Вдруг они приедут? Я им покажу это дерево. У нас таких нет.

— Жди, — прочитал я вслух надпись на коре. — Это ты написал?

Саша покачал головой.

— Нет. Оно уже было. Наверное, кто-то очень хотел, чтобы его не забыли.

Мы снова замолчали. Дождь начал стихать, превращаясь в мелкую морось. Где-то вдалеке зажглись первые окна — город просыпался.

— Алексей, — сказал Саша, — а вы умеете дружить?

Вопрос застал меня врасплох.

— Не знаю, — честно ответил я. — Когда-то умел. А потом разучился.

— Почему?

— Потому что перестал верить людям. Это долгая история, Саш. Не для детских ушей.

— А я не ребёнок, — серьёзно возразил он. — Мне уже десять. И я много понимаю.

Я усмехнулся.

— Ладно, взрослый человек. Давай договоримся: я буду приходить сюда иногда, и мы будем разговаривать. О чём захочешь. Идёт?

Глаза Саши загорелись.

— Правда? Вы не обманете?

— Я не умею обманывать, — сказал я и вдруг осознал, что это чистая правда. Врать я так и не научился. Может, поэтому и молчал всю жизнь — потому что говорить правду было страшно, а врать противно.

— Тогда договорились! — Саша улыбнулся своей светлой улыбкой. — А завтра придёте?

— Постараюсь. Но если дождь...

— Дождь — это не причина, — перебил он. — Под дождём даже лучше думается.

Он развернулся и побежал по аллее, ловко перепрыгивая лужи. У самого выхода обернулся и крикнул:

— Я буду ждать!

И исчез за поворотом.

Я остался один у старого дуба. Слова мальчика эхом звучали в голове: «Я буду ждать». Когда-то давно эти же слова я написал в том самом письме. Только адресат их так и не услышал.

Я поднял воротник и пошёл прочь из парка. Мне нужно было куда-то спрятаться от собственных мыслей. И я знал одно место.

Кафе на углу Садовой и Мирной. Оно работало ещё с моей юности. Там варили крепкий кофе и не включали громкую музыку. Идеальное убежище для тех, кто хочет побыть один в толпе.

Когда я вошёл, народу было немного. Я занял столик у окна, заказал кофе и стал смотреть на мокрую улицу. Капли стекали по стеклу, искажая очертания прохожих. Мир казался размытым, ненастоящим. Как мои воспоминания.

Я не заметил, как она вошла. Просто в какой-то момент поднял глаза и увидел её — за соседним столиком. Девушка в лёгком бежевом пальто, с влажными волосами, упавшими на плечи мягкими волнами. Она достала из сумки блокнот и начала что-то рисовать быстрыми, уверенными штрихами.

В ней было что-то неуловимо знакомое. Не лицо, не фигура — а ощущение. Так бывает, когда встречаешь человека из своего сна, которого никогда не видел наяву, но всегда знал, что он существует.

Она подняла голову, и наши взгляды встретились. На секунду мне показалось, что время остановилось. А потом она улыбнулась — просто, открыто, без кокетства. И я почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Что-то, что я считал давно умершим.

Я отвёл взгляд первым. Сделал глоток остывшего кофе. Сердце колотилось где-то в горле.

«Не смей, — сказал я себе. — Ты знаешь, чем это кончается. Ты уже проходил».

Но я снова посмотрел на неё. Она всё ещё улыбалась, теперь уже с лёгким любопытством. И в её глазах я прочитал то же, что чувствовал сам: удивление от внезапного узнавания чужой души.

Дождь за окном усиливался. А внутри меня впервые за долгие годы занимался рассвет.

Глава 3. Размытые контуры

Я не знаю, сколько прошло времени. Минута, может, две. Мы смотрели друг на друга сквозь пелену дождя на стекле, и в этой тишине было больше слов, чем в иных долгих разговорах. Первой не выдержала она.

— У вас очень задумчивый вид, — сказала девушка, и её голос оказался именно таким, каким я его себе представлял: негромким, с тёплой хрипотцой. — Можно подумать, вы решаете судьбу мира.

— Всего лишь свою собственную, — ответил я, сам удивляясь, как легко сорвалась с губ эта фраза. Обычно я отделываюсь дежурными «всё в порядке» или «просто задумался».

Она улыбнулась и, не спрашивая разрешения, пересела за мой столик. Движения плавные, уверенные — так двигаются люди, которые привыкли доверять себе.

— Анна, — сказала она, протягивая руку. Ладонь была прохладной после улицы, но рукопожатие — крепким, открытым.

— Алексей.

— Очень приятно, Алексей. Вы местный?

— Когда-то был. Вернулся недавно. А вы?

— Я здесь чуть больше месяца. Переехала из... впрочем, это скучно. Давайте лучше о вас. Почему вы сидите один в кафе в такой дождь и смотрите в окно с видом человека, который потерял что-то важное?

Я усмехнулся.

— Вы всегда так прямолинейны с незнакомцами?

— Только с теми, у кого интересные глаза.

Это было неожиданно. Я почувствовал, как щёки слегка теплеют — давно забытое ощущение. Чтобы скрыть смущение, я подозвал официантку и заказал ещё кофе. Анна попросила какао.

— Какао? — удивился я. — В такую погоду обычно пьют что-то согревающее.

— Какао согревает лучше любого кофе, — возразила она. — Это из детства. У меня с ним связаны самые тёплые воспоминания. А у вас?

Я задумался. Тёплые воспоминания... Последние годы я старательно хоронил любые воспоминания, и тёплые, и холодные.

— Наверное, лето у бабушки в деревне, — сказал я наконец. — Парное молоко, земляника, запах сена. И ощущение, что весь мир принадлежит тебе.

— Красиво, — тихо произнесла Анна. — У меня такого не было. Я выросла в городе. Мои тёплые воспоминания — это книги. Я могла читать сутками, забывая о еде и времени. Книги были моим убежищем.

— А сейчас? — спросил я. — Сейчас вы продолжаете прятаться в книгах?

Она посмотрела на меня внимательно, словно решая, можно ли мне доверять.

— Сейчас я пытаюсь научиться жить без убежищ, — сказала она медленно. — Это трудно. Иногда кажется, что я вышла на открытое поле, а вокруг — стрелки. И я не знаю, откуда прилетит.

— Понимаю, — вырвалось у меня прежде, чем я успел прикусить язык. — Это как стоять на краю и не знать, шагнуть или остаться.

Наши взгляды снова встретились. В её глазах читалось нечто большее, чем простое любопытство. Узнавание. Такое же, какое я почувствовал, когда увидел её впервые. Как будто мы давно знаем друг друга, но забыли об этом и теперь мучительно вспоминаем.

Официантка принесла заказ. Анна обхватила чашку с какао обеими ладонями, словно пытаясь впитать тепло, и зажмурилась от удовольствия.

— Знаете, Алексей, — сказала она, не открывая глаз, — я ведь прихожу сюда каждый день. Рисую, пью какао, смотрю на людей. И за весь месяц вы — первый, с кем мне захотелось заговорить.

— Почему я?

— Не знаю. Может, потому что вы смотрите на мир так же, как я. Будто всё время ищете что-то за видимой картинкой. Какую-то скрытую суть.

— И что вы ищете?

Она открыла глаза и улыбнулась — но теперь в улыбке промелькнула грусть.

— Историю. Я ищу историю, которая стоит того, чтобы её рассказать.

— Вы писательница?

— Художница. Но каждая картина — это история. Я приехала сюда, чтобы найти свою.

Она достала из сумки блокнот и протянула мне. Я начал листать. Карандашные наброски: улочки, фасады домов, деревья, лица прохожих. Линии были быстрыми, живыми, немного нервными. В каждом рисунке чувствовалось движение, дыхание.

На одной из страниц я узнал старый дуб из парка. Он был изображён с такого ракурса, словно художница стояла прямо под его кроной и смотрела вверх. Ветви сплетались в причудливый узор, напоминающий вены или реки на карте. Внизу подпись: «Сердце города».

— Вы были в парке? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Да, несколько раз. Там удивительное дерево. Огромное, старое. Мне кажется, оно помнит этот город лучше любого архива. Я пытаюсь его нарисовать, но всё время чувствую, что упускаю главное.

— Что именно?

— Его душу, — просто ответила Анна. — У деревьев тоже есть душа. Особенно у таких. Вы не замечали?

Я вспомнил Сашу, его слова: «Оно дышит. Приложите руку». Вспомнил тепло под корой — или то, что мне показалось теплом.

— Замечал, — сказал я. — Совсем недавно.

Анна посмотрела на меня с интересом, но не стала расспрашивать. Она вообще удивительно умела слушать тишину — редкое качество. Большинство людей боятся пауз и заполняют их пустыми словами. Анна позволяла молчанию быть частью разговора.

За окном дождь начал стихать. Косые лучи заходящего солнца пробились сквозь тучи и зажгли мокрый асфальт золотом. Город преображался на глазах, смывая с себя серость.

— Мне пора, — сказала Анна, поднимаясь. — Но я рада, что мы встретились, Алексей.

— Я тоже, — ответил я искренне.

Она надела пальто, взяла сумку и уже направилась к выходу, но вдруг остановилась.

— Завтра я снова пойду в парк рисовать дуб. Если хотите, приходите. Я обычно там с утра, пока мало людей.

— Приду, — сказал я, не раздумывая.

Она улыбнулась и вышла. Колокольчик над дверью звякнул, впустив в кафе запах мокрой листвы и озона. Я остался один, но одиночество больше не казалось мне удушающим. В нём появилась какая-то новая нотка — предвкушение.

Я остался один. Кофе давно остыл. Я сделал глоток — горько, терпко, как раз под настроение.

За окном дождь превратился в мелкую морось. Люди раскрывали зонты, прятали головы в воротники, спешили по своим делам. Обычный вечер обычного города. И только я сидел и смотрел на всё это с ощущением, что сегодня что-то сдвинулось. Что-то внутри, что давно заржавело и не поддавалось.

Я вспомнил, как Анна сказала: «Я ищу историю». И как посмотрела на меня, когда говорила о дубе. Она видела его. Рисовала. Чувствовала. Может, даже больше, чем я сам.

Надо было спросить её про надпись. «Жди». Интересно, она заметила её? И что подумала?

Я достал телефон, открыл заметки и написал два слова: «Спросить про "Жди"». Глупо, но так я хотя бы не забуду. Память в последнее время стала дырявой — то ли возраст, то ли привычка вытеснять всё, что неудобно.

Расплатился, вышел на улицу. Воздух был влажным и прохладным. Я постоял секунду, раздумывая, не пойти ли в парк — просто проверить, не размыло ли надпись дождём. Но одёрнул себя. Хватит. Сегодня и так было много. Слишком много для человека, который привык к тишине внутри и снаружи.

Я повернул в сторону дома. В кармане куртки лежал сложенный тетрадный лист. Тот самый, который я утром переложил из ящика — сам не знаю зачем. Может, хотел перечитать на свежую голову. А может, просто боялся оставлять его в пустой квартире. Будто он мог исчезнуть, как исчезают сны, если их не записать сразу.

Дома я включил свет, снял мокрую куртку и сел за стол. Письмо лежало передо мной. Пожелтевшая бумага, выцветшие чернила, мой собственный угловатый почерк пятнадцатилетней давности.

Я развернул его не до конца. Только первый абзац. Тот, что уже читал у дуба.

«Я не знаю, как начать. Если ты читаешь это, значит, я всё-таки решился. Мне страшно писать, но ещё страшнее — молчать...»

Дальше — темнота. Я помнил, о чём писал тогда, но не мог заставить себя прочитать это сейчас. Слова пятнадцатилетнего пацана жглись. Они были слишком честными. Слишком беззащитными. Я таким уже давно не был. Или делал вид, что не был.

Я сложил письмо и убрал обратно в карман куртки. Завтра. Может быть, завтра.

А пока — спать. Завтра утром я обещал Анне прийти в парк. И почему-то мне казалось, что это важнее, чем все неотправленные письма мира.

Глава 4. Лавка на Почтовой

Проснулся я рано. За окном ещё висели остатки ночной синевы, а в комнате было холодно — отопление в старом доме работало через раз. Я полежал немного, глядя в потолок с трещиной, которая шла от люстры к углу и напоминала русло пересохшей реки. Мысли путались: Анна, письмо, Саша, дуб, надпись «Жди». Всё это варилось в голове, как густой суп, в котором ещё не разобрать вкуса отдельных ингредиентов.

Я встал, умылся ледяной водой (горячая пошла только через минуту), оделся. Посмотрел на себя в зеркало — обычное лицо, чуть помятое после сна, с лёгкой щетиной. Интересно, какой меня видит Анна? Уставшим? Потерянным? Или, наоборот, тем, кто наконец начинает что-то находить?

До встречи в парке оставалось часа два. Я решил выйти пораньше, чтобы просто прогуляться по городу, вспомнить, каким он был и каким стал. Заодно купить воды — в горле пересохло то ли от волнения, то ли от пыли в квартире.

Я направился в сторону Почтовой улицы — там, на углу, ещё с моих школьных времён работал маленький магазин канцтоваров и художественных принадлежностей. «Лавка художника» — вывеска облупилась, но хозяин, старый армянин Ашот, держался. Мне нужна была просто вода, но я почему-то свернул именно туда. Может, хотел зацепить взглядом витрину с красками — в детстве я любил их запах, хотя рисовать так и не научился.

Внутри пахло бумагой, деревом и чем-то сладковатым — кажется, лаком. Узкие проходы, полки до потолка, всюду коробки с карандашами, кистями, тюбиками. Я взял бутылку воды с витрины у кассы и уже собирался идти, когда услышал за спиной знакомый голос.

— Алексей?

Я обернулся. Анна стояла у стеллажа с акварелью, держа в одной руке несколько тюбиков, а в другой — раскрытый блокнот со списком. На ней был светлый свитер крупной вязки и джинсы, волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбились влажные пряди — видимо, тоже только что с улицы.

— Вот так встреча, — сказал я, не скрывая улыбки. — А я как раз к тебе в парк собирался.

— А я решила сначала закупиться, — она кивнула на свои трофеи. — У меня закончилась умбра жжёная и кадмий жёлтый. Без них дуб не нарисуешь.

— Звучит как заклинание, — усмехнулся я.

— Так и есть. У художников свои заклинания.

Мы стояли посреди узкого прохода, и я вдруг понял, что эта случайность — увидеть её здесь, среди красок и карандашей — гораздо правильнее, чем если бы я пришёл в парк и ждал на скамейке. Она была на своей территории. В своей стихии. И выглядела абсолютно живой.

— Ты часто здесь бываешь? — спросила Анна.

— В этом магазине? Последний раз — лет пятнадцать назад. Тогда я покупал здесь тетради к школе и клей ПВА для поделок.

— А я захожу каждую неделю. Ашот, — она кивнула в сторону хозяина за прилавком, — уже делает мне скидку как постоянному клиенту. Он говорит, что художники спасают этот город от серости.

— И он прав, — сказал я.

Анна улыбнулась и вдруг спросила:

— Слушай, а ты хорошо знаешь город? Я тут всего месяц, и кроме центра, парка и этого магазина почти ничего не видела. Может, покажешь мне что-нибудь? Не туристическое, а настоящее. Где ты рос, например.

Я на секунду замешкался. Показать ей город — значит впустить в своё прошлое. Но, с другой стороны, я ведь сам хотел начать с чистого листа. А чистый лист не появится, если прятать старые страницы.