В Сибирь по своей воле. Тюменские рассказы

Пролог в Крыму

На общем собрании сотрудников алуштинского пансионата с неудобопроизносимым названием УКООПСПИЛКА, где я этим летом подвизался администратором корпуса, директор сообщила, что, поскольку в пансионате остановилась паломническая группа, у всех нас есть возможность поездить с богомольцами по крымским «святым местам». Причём бесплатно – на этот счёт имеется договорённость.

Всякого рода паломнических поездок у меня за плечами было уже около десятка. Они являлись для меня, во-первых, одной из форм моего сотрудничества с настоятелем нашего калачёвского кафедрального собора отцом Димитрием в информационно-миссионерской сфере, а во-вторых, возможностью бюджетно путешествовать. Отец Димитрий договаривался с паломническими службами о финансовых льготах, а я, в свою очередь, писал и публиковал в газетах репортажи об этих поездках. Так что предложение директора Укоопспилки пополнить свою коллекцию «святых мест» крымскими монастырями и храмами было весьма кстати.

День спустя, сидя на очередном дежурстве в фойе своего корпуса, я набрал номер паломничьего предводителя и поинтересовался, смогу ли поехать с завтрашней группой в Инкерман и Севастополь.

– Да, подходите завтра к отправлению автобуса, найдём вам место, – ответил предводитель.

Мой корпус был самым фешенебельным в пансионате, и оттого немноголюдным и тихим, так что выспался я хорошо (ну, насколько хорошо вообще можно выспаться на раскладном диванчике в фойе). Так что утром был вполне бодр и готов к странствию.

Сдав смену, я вернулся в корпус для персонала, быстро умылся, переоделся и даже успел перед отъездом заскочить в столовую на завтрак.

На асфальтовой площадке у пансионатских ворот уже стоял микроавтобус, в котором дожидались отъезда паломницы в длинных юбках и платках. Я спросил у стоявшей рядом с автобусом молодой женщины, остались ли свободные места.

– Да должны быть, – ответила она.

Женщина имела типаж, который всегда меня привлекал – красивая, фигуристая, немного по-восточному волоокая… Я подумал, что неплохо было бы познакомиться с ней во время поездки.

В автобусе оказалось в аккурат одно-единственное свободное место. Одиночное, у окна, как я и люблю, так что мне повезло вдвойне.

В назначенное время наш ковчег тронулся с места, миновал ворота пансионата, и за стеклом поплыли алуштинские пейзажи. Вырвавшись за пределы города, водитель резко поддал газу, а я, как всегда в начале подобных поездок, почувствовал азарт познавателя новых, ещё неизведанных мест.

Первая наша остановка была у церкви Вознесения Христова на высоком горном склоне над городком Форос. Это название застряло у меня в памяти с 1991 года, когда во время путча ГКЧП здесь сидел в заточении президент Горбачёв. Впрочем, сам городок лежит далеко внизу, на морском побережье, и выглядит отсюда как большой муравейник, а храм находится на почти полукилометровой высоте над ним, на уступе большой скалы, в окружении других заоблачных утёсов и круч. Края крутого обрыва под уступом, конечно, огорожены, но самые прыткие и экстремальные из туристов и паломников перепрыгивают через ограду, дабы сфотографироваться на краю пропасти.

Церковь Вознесения Христова построил в 1892 году владевший большим имением в Форосе московский купец Александр Кузнецов, посвятив её спасению императора Александра III и его семьи в железнодорожной катастрофе под Харьковом (это событие тогда было очень популярной темой, его даже почли за настоящее чудо). Храм получился красивый и величественный, и сейчас он по праву числится в ряду основных достопримечательностей Крымского полуострова. Хотя нам не повезло – вид сильно портили строительные леса вокруг главного купола.

После посещения Форосского храма, миновав Байдарскую долину (получившую своё название, разумеется, не в честь лодок-байдарок, а от тюркского слова «бай» – богатый) и перевал Байдарские ворота, наш автобус взял курс на Инкерман. Теперь нашей целью был Инкерманский Свято-Климентовский пещерный монастырь.

По преданию предыстория этой обители восходит к I веку от Рождества Христова, и первые христианские общины появились здесь за девять столетий до крещения Руси, стараниями сосланного императором Траяном из Рима на окраину империи, в крымские каменоломни, папы Климента. Впоследствии святой Климент был убит по приказу из столицы, но труды его не пропали даром – Крым стал христианским. И пребывал таковым до самого его завоевания мусульманами-турками в XV веке. После чего первая версия Климентовского монастыря по понятным причинам пришла в упадок. И только после перехода полуострова под владычество России, в 1850 году, здесь возродилась иноческая жизнь. До следующего закрытия монастыря в 1931-м. Думаю, что тоже не надо пояснять, по каким причинам. Третье рождение Инкерманского монастыря пришлось на начало девяностых годов прошлого века.

Вход в монастырь пролегает через тоннель под железнодорожной насыпью. Далее дорога ведёт наверх, к храмам, три из которых – в честь папы-священномученика Климента, святителя Мартина Исповедника и апостола Андрея Первозванного, являются пещерными. Хотя я бы сказал – относительно пещерными. Чисто символически. Ибо, как правило, когда речь идёт про пещерные храмы, представляются сумрачные подземелья с низкими сводами, соединённые длинными и узкими, вырубленными в камне переходами. Здесь же ничего подобного нет – просто анфилада довольно просторных, хорошо освещённых помещений с большими окнами, смотрящими на Инкерманские каменоломни (кстати, место с очень недоброй славой, словно притягивающее к себе беды и трагедии, ставшее ареной кровопролитнейших событий двух войн – Крымской и Второй мировой).

После прогулки по инкерманским монастырям я перекинулся несколькими словами с женщиной, завладевшей моим вниманием на автобусной стоянке – такая возможность появилась, когда мы, проголодавшись, стояли в очереди за кофе с пирожком. Оказалось, что её зовут Надежда, а приехала она из Тюмени. Я знал только, что это где-то в Сибири, где добывают нефть, и стал с интересом расспрашивать, часто ли бродят по улицам сибирских городов белые медведи. На набережной Севастополя мы с Надеждой уже ходили вместе и фотографировали друг друга на фоне архитектурных достопримечательностей, передавая из рук в руки свои смартфоны.

Последней точкой и кульминацией нашего путешествия стал Херсонес, точнее останки этого древнего города на морском берегу. Какие только народы и империи не повидал этот город, основанный в V веке до нашей эры. Древних греков-эллинов, римлян, византийцев, генуэзских колонистов, монгольских и турецких завоевателей, татар… А в текущий момент, как и весь Крымский полуостров, служил яблоком раздора между Киевом и Москвой. В византийские времена он назывался Херсон, генуэзцы именовали его Сарсона, а в древнерусских летописях город фигурирует как Корсунь. Именно здесь в 988 году принял крещение киевский князь Владимир, и поэтому Херсонес занимает особое положение среди почитаемых в русской православной традиции мест. В числе таких мест есть более великие и знаменитые, как, например, Дивеево или Валаам, однако вся история православия на Руси началась, по большому счёту, именно с этого клочка земли на берегу Чёрного моря, и без события, случившегося на нём тысячу лет назад, не было бы и всего остального.

Кстати, биография внука княгини Ольги служит хорошей иллюстрацией к тезису об облагораживающем влиянии христианства (если только речь идёт о настоящем христианстве, а не казённом) на человеческие души. До крещения киевский князь был человеком, очень мягко выражаясь, не самых высоких моральных качеств – напропалую убивал, предавал, растлевал чужих дочерей и жён (чего стоит одна только история с Рогнедой), практиковал человеческие жертвоприношения… Однако после херсонесского крещения на страницах летописей перед нами предстаёт совершенно другой человек – Владимир распускает свой гарем из нескольких сотен наложниц, стремится быть добродетельным человеком, гуманным (насколько это слово вообще применимо к той эпохе) правителем, и даже упраздняет в своих владениях смертную казнь. А на увещевания ошалевших от такой неслыханной реформы бояр, наперебой убеждавших князя, что без казней невозможно управлять государством, Владимир отвечал: «Греха боюсь». Во всяком случае, так повествуют исторические хроники.

К огромному моему сожалению, на подробное знакомство с историческим музеем под открытым небом «Херсонес Таврический», представляющим собой почти триста гектаров археологических памятников, руин и фундаментов зданий древнего города, у нас оставалось уже не очень много времени, так что обозревать его пришлось скомканно и торопливо, с пятого на десятое. К тому же некоторые из моих сопаломниц стремились во что бы то ни стало успеть вернуться в пансионат к ужину. Понять подобное направление мыслей мне всегда столь же сложно, как царю Соломону – постичь путь орла в небе. Люди попали в уникальнейшее место, и ещё большой вопрос – попадут ли когда-либо сюда снова, а сами в это время думают, как бы не пропустить ужин. Но наш предводитель посчитал, что глас народа – глас Божий, и мы отправились в обратный путь.

Через два часа автобус тяжело закатился в ворота Укоопспилки и устало остановился на асфальтовой площадке, откуда отправлялся утром. Уставшие, полные впечатлений пилигримы начали выбираться из дверей.

«Надо перехватить Надежду, пока не ушла к себе. Иначе потом её не найду», – решил я. И, подойдя к ней, предложил встретиться вечером на дискотеке. Предложение было благосклонно принято.

Перекусив в столовой тем, что осталось в котлах у поваров (на ужин мы всё-таки опоздали), я немного отдохнул в своей комнате, затем принял душ, щедро оросил себя туалетной водой и отправился на танцплощадку, уже переливающуюся вспышками цветомузыки в наступивших сумерках. Вскоре появилась и Надежда, сменившая паломнические одеяния на более курортные.

Музыкальный репертуар нашего пансионатского культорганизатора и диск-жокея Вадима сегодня оставлял желать лучшего, как, впрочем, и всегда. Может, я отстал от текущих музыкальных трендов, но все эти «обстановки по кайфу» и тому подобный невнятный полушансон никакого энтузиазма не вызывали. У Надежды, как выяснилось, тоже, и она предложила вместо дискотеки прогуляться по набережной. Я счёл идею здравой.

Мы спустились по широкой ампирной лестнице, и вышли к берегу моря. Набережная Алушты в этот час была оживлена больше, чем укоопспилковская дискотека. Фланировали толпы отдыхающих из прибрежных отелей, из кафешек доносилась разноголосая музыка, а рядом с воротами нашего пансионата под аккомпанемент акустической гитары пела голосистая девушка, похожая на хиппи из шестидесятых – в простом мешковатом платье и хайратнике на лбу. Она пела на этом месте каждый вечер, и в тихую погоду её голос было хорошо слышно даже у моего корпуса.

Я рассказывал Надежде про Алушту, она, в свою очередь – про свою Тюмень. Улучив момент, я взял спутницу за руку, и её ладонь так и осталась в моей…

Было уже довольно поздно, когда я проводил Надю до дверей её номера, и мы обменялись номерами телефонов, договорившись встретиться через день, после моего очередного дежурства по корпусу.

А потом был курортный роман – разливная «Массандра» и шорох прибоя на пляже под тёмным, тёплым крымским небом, жаркие поцелуи в беседке при призрачном лунном свете, и апофеозом – скомканное постельное бельё и прерывистое дыхание в полумраке Надиного номера, под доносящийся с набережной протяжный голос певицы-хиппи.

Впрочем, пока мы добрались до этого этапа, Наде уже пора было уезжать из Алушты домой. В последнюю ночь я на несколько часов сбежал к ней со своего поста в корпусе. А утром, сменившись, опять отправился в её номер – попрощаться и проводить на такси. Я выбрался из машины, увозящей Надежду в симферопольский аэропорт, только на самой окраине Алушты.

Возвращался в Укоопспилку я берегом моря. В ночь сменилась погода – было прохладно, на небе толкались боками тучи, и слегка штормило. Я зевал от бессонной ночи, и, чтобы немного взбодриться, забрался в море, побарахтаться в волнах. Было немного грустно, такое ощущение случается, когда провожаешь из своей жизни ещё один её маленький, но приятный эпизод. Однако оказалось, что всё только начинается.

Добравшись до своего пансионата, я получил от Надежды сообщение ВКонтакте – она, как мы и договаривались, дала знать, что благополучно доехала до аэропорта. С этого момента мы стали регулярно, по многу раз в день, переписываться, а потом – и созваниваться.

В процессе этого виртуального общения у нас как-то спонтанно родилась немножко сумасшедшая мысль – а почему бы мне не приехать к Надежде в Сибирь? Надина мама, с которой она жила, тоже не возражала.

Впрочем, эта идея только на первый взгляд казалась безумной – в сущности, ничего меня в родном Калаче-на-Дону особо не держало, а перемены не пугали. Даже такие радикальные. Так и получилось, что поздно вечером третьего октября 2020 года я сидел в вагоне поезда, подъезжавшего к тюменскому железнодорожному вокзалу, где на перроне меня уже ждала Надежда.

Я ещё не знал тюменский региональный слоган «В Сибирь по своей воле», но уже претворил его в жизнь.

«Тюменская правда»

Работу в новом городе я решил искать по старинке, без всяких сетевых сервисов – просто взял папку с распечатанными резюме и отправился по выписанным в блокнот адресам работодателей. Первые визиты прошли вхолостую – где-то отсутствовало начальство, где-то попросили присылать данные по емейлу. Но я особо и не рассчитывал на быстрый успех.

Однажды во время таких поисков, взглянув на захваченную с собой карту города, я обнаружил, что нахожусь не очень далеко от Дома Печати, мимо которого мы с Надеждой проходили в минувшие выходные, во время устроенной ей для меня ознакомительной экскурсии по Тюмени. Дом Печати тоже значился в моём списке адресов, и я направил свои стопы туда.

На фасаде здания красовалось огромное мозаичное панно в позднесоветском стиле с логотипом газеты «Тюменская правда». С редакции этой газеты я и решил начать свой обход. Следуя указаниям вахтёрши, я поднялся по лестнице на третий этаж, свернул в коридор и зашёл в большой кабинет.

– К кому можно обратиться по поводу трудоустройства журналистом? – осведомился я у сидящих за мониторами компьютеров людей.

– Насчёт трудоустройства? Ну, загляните к заместителю главного редактора, Ольге Андреевне, – ответили мне и показали на дверь, ведущую из большого кабинета в маленький отнорок.

Ольга Андреевна, словоохотливая и энергичная женщина, похожая на вузовского преподавателя, расспросила меня про образование и опыт работы, после чего отвела к главному редактору, Ларисе Николаевне Вохминой. По всей видимости, Лариса Николаевна в своё время была необычайно красивой женщиной, и её лицо хранило следы той утончённой красоты. Как я узнал впоследствии, редактор «Тюменской правды» занимала весьма видное место в числе мэтров (не знаю, есть ли у этого слова феминитив) тюменской журналистики.

Побеседовав со мной, Лариса Николаевна дала тестовое задание. Мне, вместе с редакционным фотографом Тимофеем, надлежало поехать в Свято-Троицкий монастырь и выяснить, почему одному из тамошних иноков, заболевшему накануне ковидом, отказали в приезде «скорой помощи».

Фотограф перекинул через плечо сумку со своей аппаратурой, и мы отправились в путь. Содействие Тимофея было весьма кстати, ибо мои представления о городской географии, и тем паче о транспортных маршрутах, были ещё весьма смутными. Мой спутник сильно прихрамывал, но, несмотря на это, передвигался по улицам ничуть не медленнее меня.

Помыкавшись по монастырю и проведя небольшое расследование, мы выяснили, что, оказывается, «скорая помощь» к тюменцам, заболевшим ковидом, не выезжала вообще – после принятия звонка она передавала информацию в поликлинику по месту жительства больного, и уже оттуда по указанному адресу отправлялся специальный антиковидный фельдшер. Так что случай с монастырским иноком был не единичным и не исключительным.

Не знаю, может быть, с точки зрения медицинской логистики, целесообразности или каких-либо иных соображений такая схема и была бы оправданной, если бы не одно «но»: речь шла о таком заболевании, при котором вопросы жизни и смерти могут решить считанные часы. Об этом я и написал в своей заметке, которую так и назвал – «Целесообразность или жизнь». Лариса Николаевна мою работу оценила, и я был принят в коллектив «Тюменской правды».

***

«Тюменская правда» была старейшим печатным органом Тюменской области, она выходила с 1918 года. Когда-то она была ещё и главной газетой региона, его «рупором», но в конце девяностых её на этом поприще сменило другое издание – «Тюменская область сегодня». А «Тюменская правда» из ежедневного новостного издания понемногу трансформировалась в толстый 24-полосный еженедельник.

Лариса Николаевна правила нами из своего пёстрого от полученных газетой за годы своего существования наградных кубков, дипломов и вымпелов кабинета. Я делил рабочее место с Ольгой Андреевной, приветившей меня в мой первый визит в редакцию, и журналисткой Юлей, пишущей на темы культуры. А в смежном большом кабинете, служащем как бы гостиной, регулярно сидели лишь фотограф Тимофей и ответственный секретарь Василий Андреевич. Все остальные творческие сотрудники с началом эпидемии ковида разбежались на удалёнку и появлялись только эпизодически, а у бухгалтерии, отдела кадров и верстальщиков были свои, отдельные комнаты.

Тимофей имел какие-то источники доходов помимо довольно скромной журналистской зарплаты, и они позволяли ему достаточно активно путешествовать по миру. Маршруты он предпочитал нестандартные и даже экзотические, причём без всяких туроператоров и гидов – наш фотограф считал, что чужие страны следует изучать, живя в хостелах и свободно гуляя по улицам. Однажды Тимофея занесло в Южную Корею, другой раз он отправился в Гамбию, и даже завёл там знойную чернокожую любовницу. Уже при мне наш коллега совершил, во время очередного отпуска, путешествие по Средней Азии, но не столько ради исторических достопримечательностей Бухары или Самарканда, сколько из гастрономической любознательности. Вернувшись, он ещё долго со вкусом рассказывал об отличиях ташкентского плова от ферганского.

Полной противоположностью космополитичному Тимофею был Василий Андреевич – монументальный осколок ушедшей эпохи, совершенно реликтовый коммунист и патриот уже несуществующей страны – Советского Союза. Помимо секретарства в «Тюменской правде» Василий Андреевич был редактором какой-то ветеранской газеты и не последним человеком в тюменском обкоме КПРФ. Однажды он даже побеседовал тет-а-тет с партийным лидером Зюгановым, который рассказал соратнику, что президентские выборы 1996 года он, оказывается, по количеству голосов выиграл в одни ворота.

– Почему же он, в таком случае, не стал оспаривать официальные результаты? – спросил я Василия Андреевича.

– Потому что, во-первых, это могло бы привести к гражданской войне, а во-вторых, ему противостояли такие люди, которые не остановились бы ни перед чем. Вот ты стал бы ставить под угрозу жизни своих детей и близких?

– Я – нет. Но я и не занимаюсь политической борьбой. А тот, кто на такое решается, должен иметь в виду подобное развитие событий, и если к нему не готов – вообще не браться и ничего не начинать, – возражал я.

Как всякий советский патриот, Василий Андреевич ненавидел западный мир, который выиграл Холодную войну и лишил его родного СССР.

– Да что мы с ними цацкаемся? – возмущался он, читая в новостных лентах про очередные каверзы злокозненных американцев и европейцев. – Запустить по ним ракеты, чтобы знали…

Но за всей воинственной риторикой и грозными речами Василия Андреевича скрывалась, в сущности, добрая и даже сентиментальная душа. Он писал детские сказки, которые публиковались в нашей газетной рубрике для самых маленьких «Колокольчик», и даже издавал за свой счёт красочные книжки с этими сказками.

Только вот когда Василий Андреевич выпивал за обедом водки, а это случалось не так уж редко, он становился возбуждённым и многословным. Сначала рассказывал слышанные уже нами по сотне раз случаи из своей жизни, причём всегда одними и теми же словами, а затем начинал задирать Тимофея.

– Вот не понимаю я вас, молодёжь, – желчно выговаривал он, раскладывая на мониторе пасьянсы. – Мы в своё время думали о своей стране, стремились родине принести какую-то пользу, а вы что? Вот ты, например, о чём думаешь? Как бы съездить куда-нибудь в Индию да на слоне посидеть? А если тебя там вместо слона на хер посадят?

Тимофей злился и вступал в перепалку, а Василию Андреевичу только того и было надо. Страсти закипали, и в редакции начиналась смута.

Большая часть журналистов «Тюменской правды», как я уже упоминал, работала удалённо, и возвращаться в редакцию никто из них не торопился. Так что в полном составе мы собирались лишь на понедельничных планёрках. Я тоже мог бы работать из дома, но рассудил, что, во-первых, рабочее место дисциплинирует, а во-вторых, ежедневные прогулки до Дома Печати и обратно служат отличным моционом и средством от гиподинамии.

На родине Распутина

– Собираюсь в субботу в музей Распутина в Покровском, делать фотосессию, – сообщил нам Тимофей.

– Своим ходом или с туристами? – поинтересовался я.

– С туристами, это заказ от турагенства «Академия путешествий».

– А не нужен ли им случаем в придачу к фотосессии газетный репортаж? – спросил я. – А то я тоже присоединился бы.

– Сейчас узнаю.

Тимофей тут же позвонил в «Академию путешествий», получил добро, и в субботу, рано утром, мы с ним отправились на туристическом автобусе в село Покровское, на родину легендарного харизматичного сибирского мужика, ставшего, наряду с Петром Великим или Гагариным, одним из брендов России. У ворот дома-музея Распутина нас уже ждала его основательница и владелица, являющаяся одновременно лучшим в мире знатоком биографии Григория Ефимовича, автором нескольких посвящённых ему и его роли в российской истории книг, Марина Смирнова. Кстати, её музей был самым первым частным музеем в России – в начале девяностых, когда он создавался, ничего подобного не существовало ещё и в помине.

Марина Юрьевна оказалась не только талантливым и увлечённым своим делом специалистом, но и большой мастерицей разговорного жанра, экспансивной, артистичной и громогласной. С этого места перед музейным двором и начался для нас экскурс в прошлое, во времена более чем вековой давности.

***

Четырнадцатого апреля 1918 года в село Покровское со стороны Тобольска въехала повозка в сопровождении охраны – тридцати вооружённых всадников, и остановилась на обочине возле одного из сельских домов. Всадники спешились и окружили повозку. Сидящая в ней женщина, взглянув на дом, рядом с которым они остановились, заплакала. А её спутник потом достал тетрадь-дневник и записал: «В селе Покровском была перепряжка, долго стояли как раз против дома Григория и видели всю его семью, глядевшую в окна».

Этот мужчина был бывшим государем императором Всероссийским Николаем II, а ныне, после революции и отречения от престола, просто гражданином Романовым, а женщина, сидящая рядом с ним – его супругой, бывшей императрицей Александрой Фёдоровной, а сейчас, соответственно, гражданкой Романовой. А ехали они в своё последнее путешествие, которое впоследствии назовут крестным путём венценосной четы, на свою Голгофу, в Екатеринбург.

Вероятно, оба они вспомнили в тот момент фразу друга своей семьи Григория Распутина: «Волей или неволей они приедут в Тобольск и, прежде чем умереть, увидят мою родную деревню». Лично я не верю в возможность мистическим образом предвидеть будущее, но на сей раз ирония судьбы проявила себя очень зримо и жестоко.

А за четыре года до того, в 1914-м, на этом самом месте произошло событие, которое перевернуло весь ход мировой истории: приехавшая в Покровское из Царицына экзальтированная фанатичка Хиония Гусева из секты иеромонаха Илиодора «Новая Галилея» ударила Распутина кинжалом, надолго отправив его в больницу (среди экспонатов музея имеется точная копия этого кинжала). Вполне вероятно, что если бы не это покушение, Распутин, вернувшись вовремя в Петербург, сумел бы снова, как в 1912 году, убедить императора отменить мобилизацию, которая на сей раз послужила причиной начала Первой мировой войны. И история Европы и всего человечества пошла бы совсем по другому руслу – без Октябрьской революции, Сталина и Гитлера.