В тени Гелиоса

От автора

Перед вами — история в жанре научной фантастики, приправленная хорошей порцией социальной драмы. Моя задача — препарировать в лёгкой, удобоваримой форме ужасы, нелепости и язвы нашей современности, формации под названием капитализм. А затем, оттолкнувшись от этого, показать её логичный и чудовищный итог — ультраимпериализм будущего, лишённый даже намёка на прикрытие.

Это книга о мире, который может ждать наших детей, внуков и правнуков. О том самом «светлом будущем». Я попытался проследить вектор, по которому с огромной скоростью несётся сейчас человечество. Этот вектор был задан давно, и только от нашего выбора зависит, окажемся ли мы в окончательной антиутопии без шанса на побег — или найдём в себе силы изменить курс и свою судьбу.

Часть ответов я буду искать вместе с героями этой книги. Другую часть, уважаемый читатель, предстоит найти вам. Давайте начнём.

Предисловие

Предисловие

Земля, 2382 год. Мир изменился. Мы ещё видим на картах линии, обозначающие национальные государства, но всё это фикция, ширма, чтобы человечество не узнало, что его судьба, а порой и сама жизнь принадлежат одной межзвёздной мегакорпорации — «Гелиос-Индастриз». Её логотип — две буквы, слитые в стилизованное солнышко, — к этому моменту захватил весь земной шар и прочно сжал его в своих руках.

В разных странах мира — вернее, в том, во что они превратились — сохраняются формальные признаки независимости: скелеты гражданских прав и жалкие остатки самоуправления. Существуют даже местные корпоративные структуры, но уже больше ста лет никто из их владельцев не помышляет состязаться с гигантом, а тем более — догнать его. Разрыв в экономических показателях между локальными монополиями и «Гелиос-Индастриз» напоминает Марианскую впадину. Теоретики XXI века не могли и представить таких величин, а теперь они стали реальностью — и естественным рычагом абсолютной власти.

Такое положение дел позволило «Гелиосу» подмять под себя правящие верхушки всех стран. Они либо добровольно прислуживают лидеру, либо вынуждены идти к нему с протянутой рукой, ведь «Гелиос-Индастриз» монополизировал выпуск любой продукции — от шнурков до космических шаттлов.

Однако так было не всегда. Корпорация взлетела в тот день, когда её НИИ изобрели, разработали и запустили в серию первые варп-двигатели для межзвёздных перелётов. Эпохальное открытие состоялось 6 июня 2117 года. Вторым прорывом, позволившим строить корабли с новыми двигателями, стала специальная капсула для варп-прыжка. В каждую такую капсулу встраивалось кресло пилота или места для экипажа и пассажиров — без такой защиты человеческое тело не переносило прыжок. Наладив выпуск технологий, без которых уже не могла обойтись ни одна держава, «Гелиос» начал своё восхождение на олимп, и на этом пути не гнушался ничем: жёсткие патенты, промышленный шпионаж, уничтожение конкурентов. Но, как часто бывает, счастья, безопасности и светлого будущего это восхождение почти никому не принесло.

Глава 1: Зелёный свет

— Юленька, ты дома?

Гулко отдаваясь эхом в подъезде, пискнул сигнал голосового передатчика на панели справа от двери, записав моё сообщение. А мой голос сорвался на полуслове, когда пальцы нащупали в кармане холодный брусок дистанционного ключа. По привычке, уже почти рефлексу, я потянул его было наружу — и тут же спохватился, судорожно засовывая обратно. Но было поздно. Высокая матовая панель двери отозвалась мягким свечением, окрасив коридор в успокаивающий зелёный цвет.

Система узнала меня. Узнала по старому, никому не нужному ключу, в то время как вся современная молодёжь щеголяла имплантами. Я же всегда предпочитал делать всё по-старинке.

Подсветившись по контуру белым, дверь бесшумно исчезла в стене, а я шагнул в прихожую.

С кухни выглянула Юля.

— Пап, мой руки и за стол. Так и знала, что к двум вернёшься. С утра «Шефу» программу загрузила.

«Шеф». Аппарат, больше смахивающий на станок с ЧПУ, чем на кухонный прибор. Громоздкий, как двухкамерный холодильник, он умудрялся хранить продукты, готовить еду, мыть, сушить и подогревать тарелки. Верхний отсек — для готовки, нижний — для мойки и хранения. Ассортимент блюд поражал, хотя самому устройству было уже лет двадцать пять. Помнится, его только-только запустили в массовое производство, когда Юле было пять. С тех пор сменилось бог знает сколько моделей, но последние — по цене маленького звездолёта. Нам такое и не снилось.

Промокшая куртка тяжело повисла на плечах. Я снял её вместе с ботинками и подошёл к встроенному в нишу шкафу из тёмного тонированного стекла. Лёгкое касание дисплея — и створки бесшумно разъехались. Куртка на вешалку, кроссовки — в нижний ящик. Дверца захлопнулась, а на маленьком экранчике справа загорелся красный кружок. Ещё одно касание — красный сменился зелёным, и изнутри донёсся нарастающий гул сушки.

Босиком, шлёпая мокрыми носками по глянцевому пластику пола, я прошёл коридор, плавно перетекающий в гостиную, и свернул в свою комнату. Нынешние планировщики считают общие санузлы пережитком прошлого. В моём детстве такие ещё встречались, сейчас — лишь в нищих кварталах, где строят одни «однушки». Но если можешь позволить себе две комнаты — личный санузел в каждой обязателен. Сменив промокшее на сухое, я направился на кухню.

Меня ждали двое: дочь и кулинарный автомат, прозванный «Шефом». Юля доедала салат, тщательно следя за фигурой перед соревнованиями по гимнастике. «Шеф» замер в центре белоснежной кухонной мебели, его хромированные панели и матовый чёрный пластик сливались с интерьером. Я подошёл к дисплею, ткнул в привычные иконки. Аппарат откликнулся коротким писком и вывел на экран шкалу готовности. Из-под пластиковой панели донеслось тонкое шипение сервоприводов, затем — настойчивое жужжание измельчителей.

Через минуту на столешницу напротив меня бесшумно выехала исходящая паром тарелка с мясным рагу.

— Приятного аппетита, дочь, — уселся я за белый стол, утыканный разноцветными прорезиненными розетками.

— Спасибо, пап. Ну как, есть успехи?

— Да никаких, Юль. Ездил в наш старый район, думал, может, кто возьмёт хоть неофициально. Пара вариантов была, но как дело до документов доходит — всё. Боятся, черти. Проверка нагрянет — штрафы такие, что последние штаны снимай.

— Знаю, знаю. Но ты не отчаивайся. Обязательно что-нибудь найдём, раз уж ты так хочешь. Может, Вадим куда пристроит? Правда, ему сначала свой проект раскрутить надо. Так что не вешай нос. Живи у нас, ты нас не обременяешь. Пятьдесят два — не приговор. Раньше мужики и до восьмидесяти работали!

— То раньше, — мотнул я головой.

— Пап, это же государственная программа «Золотая осень». Забота о здоровье нации.

— Золотая осень? — я фыркнул. — Скорее, «Предел эффективности». Цифра в паспорте превысила лимит — и ты мусор, подлежащий утилизации. Самая настоящая сегрегация. Социальный террор под соусом заботы.

Помолчал, ковыряя вилкой в тарелке.

— Ладно, мне ещё с вами повезло. А другие как выживают? Работать нельзя, цены заоблачные, растут каждый день. Целые гетто уже понастроили. А они дают пособие — на полгода безбедной жизни. И это взамен тридцати лет, что я на них горбатился.

После обеда дочь начала собираться на тренировку, а я вышел в гостиную и глянул в панорамное окно на город.

Красиво, чёрт возьми. Сороковой этаж как-никак.

Радиант-Сити. Современный, выстроенный в форме идеального круга город-крепость на костях старого мегаполиса, чьи окраины теперь — сплошное гетто. Мекка для бизнесменов и наследных рантье, финансовая столица новой Балтики.

В самом центре громоздятся корявые, хищные небоскрёбы совершенно невообразимых форм. Не меньше трёхсот этажей в каждом. От главных лучевых проспектов, словно жирные щупальца, отходят элитные кварталы. Цена за метр там такая, что на студию и за десять жизней не накопишь, занимаясь честным трудом. Хотя студий там и не строят. Даже «трёшек» не найдёшь — покупай биомодуль целиком, по цене океанского лайнера. Эйр-лофты, вроде бы так они называются. Там будет всё: личный биоинтерфейс, процедурные капсулы, виртуальные спортивные залы… Из дома выходить не потребуется в принципе. Вот только кто такое потянет? Вот и стоят эти стеклянные ульи полупустыми, поражая воображение не столько удобствами, сколько космическими ценниками. Я где-то читал, что реальная загрузка таких кварталов — от силы десять-пятнадцать процентов.

Наша квартира — типа «кокон», для среднего класса. Однако и её сразу купить — задача нереальная при нынешних ценах. Так никто и не покупает. Берут в ипотеку. Вечную ипотеку. И это не речевой оборот, а юридический термин и неприглядная действительность. Закон всегда на стороне корпораций-застройщиков. Родители не успели выплатить — долг автоматом переходит на детей. Не успели дети — будут платить внуки. Прервать эту цепь можно только одним способом — выброситься с того самого сорокового этажа. Но тогда твой «кокон» моментально займёт очередной винтик системы, уже со своим вечным долгом. Вадиму эта недвижимость так и досталась в наследство от родителей, может, ему повезёт раскрутить свой амбициозный проект и у него получится расплатиться. Если нет, за всё будут расплачиваться мои внуки.

Мне вдруг представилось на миг несуществующее личико. Ещё не рождённое. И на эту нежную кожу, на эти розовые щёчки уже лёгла холодная тень от небоскрёбов Радианта, будто клеймо, цифровой ярлык долга.

Я отвернулся от окна. Красота Радианта была чужой и лживой, как глянцевая картинка в рекламном буклете «Гелиоса». Красота, которая давила.

Знакомая мелодия прозвучала из прихожей ровно в шесть, разрезая вечернюю тишину предсказуемыми клавишными акордами. Искусственный интеллект узнал хозяина квартиры, считав имплант в запястье, и проиграл соответствующую композицию. Я даже не вздрогнул. Только Вадим был настолько пунктуален, что по нему можно было сверять хронометры, даже если все сетевые часы мира вдруг сбились.

— Входи, — бросил я, не поднимаясь с кресла. Панель замигала зелёным, и в прихожую вплыл Вадим. Не вошёл, а именно вплыл — стремительной, лёгкой походкой человека, который экономит каждую секунду, потому что его время стоит денег. Денег, которых у него пока не было.

— Здравствуйте, Максим Александрович, — кивнул он, снимая стильное, но явно не новое пальто из умной ткани. Оно тут же сложилось в компактный прямоугольник в его руках. — Юля дома?

— На тренировке. Садись.

Вадим предпочитал стоять. Он замер у края ковра, его пальцы нервно перебирали невидимые клавиши по шву брюк. В тридцать два мой зять выглядел на удивление свежо, несмотря на постоянные переработки, нервотрёпку и недосып. Судя по его рассказам, он был единственным из его коллег, кто прекрасно обходился без услуг современных биопротезистов — тонкий чувственный нос, волевые скулы и чуть затуманенные усталостью голубые глаза. Но в самих глазах горел тот самый огонь, которого у меня не было уже лет десять. Огонь амбиций, за которыми гонишься, пока не разобьёшься.

— Я к вам с новостями, — начал он без предисловий. — Мой проект... он вышел на финальную стадию. Альфа-тест пройден. Осталось найти первого инвестора или... или продать прототип.

— «Гелиосу»? — угадал я, и в горле запершило от знакомой горечи.

Он кивнул, сжав губы.

— Они вышли на меня. Через три уровня посредников, конечно. Предлагают сумму. Сумму, которой хватит, чтобы закрыть ипотеку, купить Юле место в сборной и... обеспечить вас с ней лет на пять вперёд.

Он сделал паузу, давая цифрам осесть в воздухе. Цифрам, которые пахли не свободой, а другой, более изощрённой клеткой.

— Но? — спросил я, уже зная ответ.

— Но они покупают не технологию. Они покупают меня. Пожизненный контракт в их технограде с чёрным ящиком неразглашения. Все патенты, все дальнейшие разработки — их. Я становлюсь винтиком. Ещё одним. — Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте была такая усталость, что мне стало почти его жаль. Почти. — А проект... проект умрёт. Они его похоронят в самых глубоких архивах, потому что он нарушает их монополию на распределение данных.

Я медленно поднялся с кресла и подошёл к окну. Внизу, в чаше Радианта, уже зажигались огни — холодные, безжизненные пунктиры, отмечающие маршруты патрульных дронов и транзакции состоятельных призраков, живущих в эйр-лофтах.

— И в чём суть твоего проекта, Вадим? Если не секрет, за который тебя уже могут посадить.

Он помедлил секунду, будто проверяя, не ведётся ли прослушка. Потом сказал тихо, отчеканивая каждое слово:

— Децентрализованная торговая сеть. На блокчейне старого образца, довоенного. Полная анонимность. Прямые сделки между пользователями, без посредников, без комиссий «Гелиоса», без их слежки. Обмен ресурсами, информацией, услугами. Теневая экономика, которая не контролируется корпорацией.

Я присвистнул. Тихо, сквозь зубы.

— Ты построил чёрный рынок.

— Я построил рынок, — поправил он, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — Рынок, который принадлежит людям, а не «Гелиосу». Семена, медикаменты, запчасти, данные — всё, что они монополизировали и взвинтили в цене. Там можно будет купить хлеб, не отдав за него ползарплаты. И найти работу... без проверки возраста.

Последнюю фразу он сказал, глядя прямо на меня. И я понял, с чем он на самом деле пришёл. Это была не просьба о совете. Это был расчёт.

— Тебе нужен кто-то вне системы, — сказал я, и мои собственные слова прозвучали чужим, спокойным голосом. — Кого не жалко. Кого уже списали. Чтобы встречаться с людьми из гетто, принимать грузы, быть на виду. Пока ты, гениальный создатель, остаёшься в тени.

Вадим не стал отрицать.

— Вам нечего терять, Максим Александрович. А у Юли... у Юли будет шанс. Настоящий шанс, а не подачка от системы. Если проект выстрелит, мы втроём сможем уехать. На колониальные миры. Там законы «Гелиоса» пока не так сильны.

Он говорил о звёздах, а я смотрел на тень от небоскрёба, лежащую на улицах, как гигантская решётка. «Нечего терять». Он был прав. У меня не было даже той призрачной стабильности, которую давала вечная ипотека. У меня была только горечь и сороковой этаж, с которого можно было шагнуть вниз.

Но шагнуть можно было и в другую сторону.

— Что нужно сделать? — спросил я, всё ещё глядя в окно.

— Для начала — встретиться с человеком. В старом районе. Он поставляет... оборудование. Старое, аналоговое, не подключённое к сетям «Гелиоса». Без него система не запустится. Но встреча опасная. Если это провокация...

— Если это провокация, «Гелиос» тебя возьмёт в оборот, а меня отправят в тюрьму или куда похуже, — закончил я за него. — Слышал про «Новый горизонт»? Говорят, выкупают преступников с земли и увозят на границы изученного космоса, работать в самых суровых условиях?

— Слышал что-то, но пока только слухи, — опустив глаза, продолжил Вадим. — Я понимаю. Дело опасное, мы с коллегами готовили эту встречу долгое время. И теперь, с нашими наработками такая возможность представилась. Только представьте, скольким людям мы сможем помочь, если всё получится! Я не давлю, подумайте и спокойно примите решение. Мне сейчас пора бежать, если согласитесь, отправьте мне ваш идентификационный номер. Я всё пойму.

— Когда нужно ехать?

— Завтра. В девятнадцать ноль-ноль.

— Да что тут собственно думать? Если есть возможность помочь людям, я готов без промедления!

— Спасибо вам, — тепло поблагодарил меня зять, положив руку на плечо. — Адрес я сброшу вам в личный мессенджер, через одноразовую сеть.

Я наконец оторвался от окна и повернулся к нему. Вадим смотрел на меня как на последнюю возможность сохранить свой проект. И в этой честности было больше уважения, чем во всех его церемонных «Максим Александрович».

— Конечно, — сказал я. — Сбрасывай, а я пока обдумаю варианты, как лучше будет обделать дело с меньшим риском.

Он кивнул, накинул своё умное пальто и, развернувшись, так же стремительно, как появился, исчез в прихожей. Через секунду дверь мягко щёлкнула.

Я остался один в гостиной, где красота за окном давила, а в ушах звенела тишина. Через пятнадцать минут я отошёл от окна и сел на диван. В кармане брюк снова проступил сквозь ткань холодный брусок ключа. Старый, никому не нужный. Ключ от двери, которую система уже открыла без него.

Но, возможно, этим ключом можно было попробовать открыть что-то другое. Что-то, на что «Гелиос» не предусмотрел замка.

Я потянулся к коммуникатору. Экран вспыхнул, показав одно сообщение от неизвестного senderID. Координаты и время. И одна фраза:

«Спросите про зелёный свет. Они поймут.»

Улицы старых районов не напоминали затянутые чёрным пластикобетоном артерии Радианта. Это были рубцы: треснувшие бетонные панели покрытия, залатанный вручную битым кирпичом, лужи неиссякающей грязи, пахнущей ржавчиной, затхлой водой и отчаянием. Воздух здесь был густым, тяжёлым, лишённым стерильной свежести циркулирующих через фильтры потоков. Я шёл, зажав в кармане тот самый холодный брусок ключа. Не знаю зачем — оберег, последняя связь с условной нормальностью.

Адрес, сброшенный Вадимом, привёл меня к бывшему цеху какого-то завода. Здание, похожее на гигантскую бетонную гробницу, с выбитыми окнами и граффити, изображавшими карикатуры на логотип «Гелиоса» — солнце с хищными, будто стилеты острыми лучами. Вход представлял собой дыру в стене, прикрытую куском профнастила. Сумрак внутри был почти физическим, разрезаемым лишь узкими лучами света, пробивавшимися сквозь щиты на верхних этажах.

— Стой. Кого принесло? — из темноты отделилась тень. Невысокий, коренастый мужчина в дешёвой куртке из латекса. В его руке не было видно оружия, но поза говорила о готовности к удару.

Я заставил себя не отпрянуть.

— Меня прислали. Спросить про зелёный свет, — мои собственные слова прозвучали неестественно громко в гулкой пустоте цеха.

Тень замерла, затем негромко рассмеялась — сухим, скрипучим смехом.

— Зелёный свет… Давно не слышал. Старая примета. Говорят, раньше, до «Гелиоса», такие огни на перекрёстках стояли. Разрешали движение. — Он сделал шаг вперёд, и в полоске света я разглядел лицо — измождённое, с умными, усталыми глазами и сетью морщин, похожей на карту былых катастроф. — Значит, ты и есть наш новый «курьер»? Тот, кто ничего не боится, потому что терять нечего?

— Меня зовут Максим, — сказал я, опуская намёк. — А вы?

— Зови меня Умбра, — отозвался мужчина. — Можешь звать Умбр. Не удивляйся, здесь все живут под кличками, не то что у вас чистюль. Имена — для системы, для паспортов и могил. Ну что, Максим-ничего-не-боящийся, пойдём. Твой «свет» в самом низу.

Он развернулся и зашагал вглубь цеха, не проверяя, иду ли я за ним. Это был либо тест, либо знак доверия. Я последовал, спотыкаясь о хлам в полумраке. Мы спустились по шаткой лестнице в подвал. Там, в свете тусклых светодиодных лент, царил другой мир.

Это была мастерская. Вернее, лазарет для древней техники. На столах, заваленных инструментами, лежали разобранные серверные стойки начала века, платы с огромными, по нынешним меркам, чипами, блоки питания с ручной пайкой. В воздухе витал запах канифоли, олова и старого пластика. У дальней стены, прислонившись к шкафу с приборами, стояла девушка лет двадцати пяти. Стрижка под ноль, умные, быстрые глаза, следы машинного масла на худых предплечьях. Она смотрела на меня с холодным любопытством хищной птицы.

— Умбра, это он? — её голос был низким и ровным.

— Он самый. Про зелёный свет спросил.

Девушка кивнула и поманила меня пальцем.

— Подойди. Покажу, зачем тебя позвали.

На столе перед ней лежало устройство, похожее на утолщённый планшет, но с десятком физических портов по бокам и массивным, кустарным радиатором.

— Это коммутатор, — сказала она, не отрывая взгляда от пайки. — Мозг локальной ячейки сети. Не имеет уникального ID, не пингует сервера «Гелиоса». Работает на изолированных частотах, которые они давно вывели из оборота как «мусорные». Связь — точка-точка, через такие же коробки. Чтобы поднять сеть в одном районе, нужно три штуки. У нас есть две. Третью должен был привезти курьер неделю назад. Его взяли на выезде из Технограда.

Она отложила паяльник и наконец посмотрела на меня.

— Его «выкупил» «Новый горизонт». Официально — за контрабанду. Теперь он где-то на краю Пояса астероидов долбит породу. Если повезло, и не взорвался на старте от перегрузок. — В её голосе не было ни страха, ни злости. Только констатация факта, чудовищного в своей обыденности. — Поэтому нужен ты. Нелегальный, без импланта, без цифрового следа. Старая школа. Можешь взять коробку, пройти пешком через три района и отдать её на складе у реки. Маршрут знаешь?

Я посмотрел на устройство. Оно весило, наверное, килограммов пять. Обычная коробка. Кусок пластика и металла, который стоил человеку свободы, а может, и жизни.

— Знаю, — соврал я. — Вадим сбросил схему.

— «Вадим»… — Мужик хмыкнул где-то за спиной. — Пусть остаётся в тени, умник. Его голова нам ещё нужна. А ноги… ноги сейчас — твои.

Девушка — её звали Кай, как я позже узнал — протянула мне потрёпанный рюкзак.

— Здесь. Еда, вода, пачка старых кредиток на случай проверки (они давно не в ходу, но могут отсрочить вопросы). И коробка. Не включай её. Не подноси к сканерам ближе чем на пятьдесят метров. И главное… — она пристально посмотрела мне в глаза, — если поймут, что ты везешь — не сдавай Умбру. Скажи, что нашёл на свалке. Хотел сдать как металлолом. Шанс, что поверят, один из ста. Но это лучше, чем ничего.

Я взвалил рюкзак на плечо. Тяжесть оказалась не только физической. Это был груз новой ответственности. Не за квартиру, не за семью — за идею. За чью-то чужую надежду.

— Как узнаю тех, кому передать? — спросил я.

— Спросишь про зелёный свет, — ухмыльнулся Умбра плюнув себе под ноги. — И посмотри им в глаза. У тех, кто против «Гелиоса», взгляд особый. Пустой и горящий одновременно. Как у тебя сейчас.

Я вышел из подвала на убогие улицы, уже погружающиеся в вечерние сумерки. Рюкзак давил на лопатку. В кармане по-прежнему лежал холодный ключ. Но теперь я понимал, что он отпирал не дверь в прошлое. Он был ключом от нового, страшного и единственно возможного настоящего.

Впереди было шесть километров пешком через враждебный город. Первый тест. Первый угол моего нового падения — или взлёта. Я сделал шаг вперёд, нащупывая брусок в кармане. Он всё так же был холоден. Но внутри меня что-то, давно уснувшее, медленно и неуверенно начинало зеленеть слабым, упрямым светом.

Свет центральных кварталов остался позади, сменившись на первых порах обычным, но давно не ремонтированным асфальтом. Потом и он закончился. Дальше начиналась «мёртвая зона» — полоса в несколько кварталов, отделявшая опрятные, пусть и обветшавшие жилые массивы прошлого века от сплошного гетто. Здесь не было ни патрулей «Гелиоса», ни уличного освещения, ни даже следов муниципальной уборки. Власть корпорации здесь была призрачной, но присутствовала в виде далёкого гудящего рейда патрульного вертолёта-беспилотника, скользившего по границе, как акула у рифа.

Я шёл, стараясь ступать как можно тише, но каждый шаг отдавался в тишине гулким эхом. Тяжесть рюкзака за спиной превращалась в навязчивый, пульсирующий ритм, бивший в такт сердцу. Пять килограммов, пять лет тюрьмы. Пять килограммов, «Новый горизонт». Мысли метались, цепляясь за каждую тень, за каждый хруст под ногой.

Спрятаться здесь было некуда. По бокам тянулись фасады мёртвых зданий — бывших магазинов, офисов, кафе. Витрины выбиты, двери сорваны, из чёрных глазниц окон на меня смотрела пустота. Воздух пах пылью, затхлостью и чем-то кислым, сладковатым — запахом медленного распада.

Именно здесь я их и увидел.

Сначала я услышал голоса — приглушённые, молодые. Потом разглядел троих. Они сидели на корточках у развороченного фонтана, деля что-то из жестяной банки. Лохмотья, грязные лица, пустые глаза. Бездомные подростки, которых система выплюнула ещё до того, как они успели в неё встроиться. Дети гетто, выбравшиеся на «ничейную землю» в поисках хоть чего-то.

Один из них, самый высокий, заметил меня и медленно поднялся. В его руке блеснуло лезвие — не нож, а обломок чего-то, замотанный в тряпку.

— Эй, дед! — его голос сорвался на визгливой ноте. — Что везешь-то? Поделись с молодёжью!

Двое других тоже встали, образовав полукруг. Адреналин ударил в виски, но вместе с ним пришло неожиданное, леденящее спокойствие. Страх был, но он ушёл куда-то глубоко, уступив место холодной, почти посторонней наблюдательности. Именно так, Максим. Теперь ты не просто жертва системы. Ты — цель. Курьер с грузом.

— У меня ничего нет, — сказал я ровно, не останавливаясь. — Ищите себе других дедов.