Гелиос-7

Гелиос-7

Глава 1. Мёртвая тишина

Тишина на орбитальной станции никогда не бывает полной.

Она соткана из тысячи едва уловимых звуков, которые сливаются в единый, привычный уху гул: низкое гудение вентиляторов, гоняющих переработанный воздух по бесконечным трубам; тонкий, почти неслышный писк датчиков, следящих за давлением, температурой, составом атмосферы; мерное постукивание насосов, качающих теплоноситель по контурам. Станция «Гелиос-7» дышала — вдох и выдох, вдох и выдох — и люди, обитавшие внутри её металлических недр, давно перестали замечать это дыхание, как не замечают биения собственного сердца.

Но Маркус Кейн, техник-стажёр с позывным «Салют», до сих пор слышал.

Он парил в центральной оси станции — в узком цилиндрическом коридоре, где гравитация отпускала свои права. Здесь, в самом сердце «Гелиоса-7», не было ни верха, ни низа, ни пола, ни потолка. Только металлические стены, оплетённые кабелями и трубами, уходящие в обе стороны, в бесконечность. Маркус закрыл глаза и позволил себе на мгновение раствориться в ощущении: тело ничего не весит, кровь приливает к голове, а внутренности будто парят отдельно от скелета. На Земле, в тренировочном центре, невесомость казалась захватывающим аттракционом. Здесь, в замкнутом пространстве, она стала повседневностью — и всё равно оставалась чудом.

Он открыл глаза. Вдоль стен тянулись ряды поручней, закреплённые с точностью, которую могла обеспечить только корабельная инженерия. Кабельные каналы — жгуты проводов, перетянутые стяжками, подписанные маркерами: «ОСЬ-3. СЕКТОР Б. ПИТАНИЕ ЛАБОРАТОРИЙ». Маркус протянул руку, ухватился за поручень и подтянулся к одному из каналов.

Его задача на сегодня — проверить крепления новых оптоволоконных линий, которые тянули от командного центра к биолаборатории. Линии были проложены две недели назад, но кто-то из старших инженеров заметил, что стяжки, фиксирующие кабель к стене, могут ослабнуть из-за вибрации. «Мелочь, — подумал Маркус, доставая из кармана инструмент. — Но из мелочей состоит станция. Станция — это мелочи, свинченные воедино».

Он усмехнулся собственной мысли. Полгода назад он и представить не мог, что будет думать о станции как о живом существе. Тогда он был просто восторженным юнцом, который выдержал три отборочных тура и получил путёвку на орбиту. «Салют, с твоими руками и головой ты далеко пойдёшь», — сказал ему инструктор на Земле. Маркус поверил.

Теперь он парил в оси, перебирал стяжки одну за другой и тихо напевал себе под нос. Мелодия была старой, земной, из детства — что-то из репертуара группы «Кино», которую любил его отец. Слова всплывали в памяти урывками: «И я хочу, чтобы лучи... нет, не так... И я хочу, чтобы...». Он сбился, замолчал, мотнул головой.

Стяжки держались крепко. Он проверил пятый крепёж, шестой, седьмой. На восьмом остановился: кабель чуть провис, миллиметров на пять. Маркус достал новую стяжку, приложил к месту, затянул. Пальцы в перчатках работали медленно, но уверенно. Он не любил спешить. Спешка в невесомости — прямой путь к травме. Инструкторы вбивали это в голову с первого дня подготовки: «В невесомости ты не упадёшь, но ты можешь врезаться. А врезаться в металл со скоростью пять метров в секунду — это как прыгнуть с крыши на асфальт».

Маркус помнил. Он вообще был внимателен к деталям — это качество отмечали все его наставники. Может быть, поэтому он и заметил то, что другие пропустили бы.

Это был свет.

Не тот ровный, холодный свет люминесцентных ламп, который заливал ось в дневные часы. И не тёплый янтарный отсвет аварийных панелей. Это было нечто иное — бледное, синевато-зелёное свечение, которое пробивалось через щель в двери, ведущей в сектор биолаборатории. Оно пульсировало, то разгораясь, то почти угасая, и в этом ритме Маркусу почудилось что-то живое, что-то дышащее.

Он замер.

Сердце, до этого бившееся ровно, вдруг пропустило удар. Маркус медленно выдохнул, заставляя себя успокоиться. «Наверняка что-то с оборудованием, — сказал он себе. — Доктор Кляйн проводит калибровку. Или... или что-то с люминесцентными культурами. Он же выращивает там какие-то светящиеся бактерии».

Да, точно. Доктор Айзек Кляйн, глава научного отдела, уже неделю ставил опыты с биолюминесцентными штаммами. Маркус сам помогал ему настраивать инкубаторы. Свечение могло быть результатом этих экспериментов.

Но почему-то ему не становилось спокойнее.

Он оттолкнулся от стены и медленно поплыл к двери. Свет был странным. Слишком ярким для бактерий. И цвет — не тот. Бактерии доктора Кляйна светились мягким зелёным, а этот отблеск отдавал в бирюзу, в какой-то искусственный, неоновый оттенок.

Дверь в биолабораторию была приоткрыта. Сантиметров на пять, не больше. Через щель Маркус видел край стола, закреплённого на стене, и угол какого-то прибора. Свечение исходило оттуда — из глубины помещения.

Ему следовало бы развернуться и уйти. Доложить дежурному. Или связаться с доктором Кляйном. Или с главным инженером Киреевым. Протокол предписывал именно так: обнаружив нештатную ситуацию, сообщить ответственному лицу и не вмешиваться.

Но Маркус Кейн был любопытен. Слишком любопытен — это качество отмечали все его наставники, но уже с тревогой.

Он подплыл ближе.

Дверь скользнула в сторону от лёгкого прикосновения. Петли сработали бесшумно — спасибо смазке, которую Маркус сам менял две недели назад. Он вплыл внутрь.

Лаборатория тонула в полумраке. Основное освещение было выключено, и единственным источником света оставалось то самое загадочное свечение, которое теперь, вблизи, казалось ещё более тревожным. Оно шло из дальнего угла, из-за стойки с аналитическим оборудованием.

Маркус двинулся туда. Теперь он слышал ещё один звук — помимо гула вентиляции и собственного дыхания. Тихий, металлический щелчок. Потом ещё один. И ещё. Словно кто-то защёлкивал замки на контейнерах.

— Эй? — тихо позвал он. — Кто здесь?

Ответа не было. Но щелчки прекратились.

Маркус почувствовал, как по спине, несмотря на прохладу станционного воздуха, пробежал ручеёк пота. Он сделал ещё один гребок руками и обогнул стойку.

В углу, спиной к нему, стоял человек.

Маркус узнал его сразу — по сутулым плечам, по седым волнистым волосам, по тонкой серебристой оправе очков, которую он заметил даже в полумраке. Доктор Айзек Кляйн.

Перед доктором, на столе, была открыта небольшая переносная камера — такие использовали для транспортировки биологических образцов, поддерживая внутри нужную температуру и стерильность. Из камеры и лилось то самое бирюзовое свечение. Айзек держал в руке какой-то предмет — небольшой, цилиндрический, похожий на пробирку, но из плотного, непрозрачного материала. Предмет светился изнутри.

Доктор замер. Он стоял совершенно неподвижно, и Маркус вдруг понял, что эта неподвижность — не спокойствие. Это была неподвижность зверя, который услышал шаги за спиной и ещё не решил, бежать или нападать.

— Доктор Кляйн? — голос Маркуса дрогнул. — Я.… я увидел свет. Подумал, что-то с оборудованием.

Айзек медленно обернулся.

Его лицо в бледном свечении казалось вырезанным из старой кости. Очки блеснули, скрыв на мгновение глаза. Затем он снял их — медленно, аккуратно, левой рукой, не отводя взгляда от Маркуса. Глаза у него были бледно-голубые, почти водянистые, и смотрели они не мигая.

— Маркус, — произнёс он тихо. Голос его был мягким, вкрадчивым, словно он разговаривал с испуганным животным. — Что ты здесь делаешь?

— Я.… я проверял крепления кабелей. В оси. И заметил свет. Решил проверить.

— Свет, — повторил Айзек. Он перевёл взгляд на предмет в своей руке, будто только сейчас заметил его. — Да, свет. Красивый, правда?

Он сделал шаг к Маркусу. В невесомости шага не было — он просто оттолкнулся от стола и поплыл вперёд, по-прежнему держа светящийся цилиндр перед собой.

— Доктор, я.… я не хотел мешать. Я просто...

— Ты просто любопытен. — Айзек остановился в метре от Маркуса. — Это неплохое качество. Для исследователя. Но для техника... — он качнул головой, — для техника любопытство может быть... неудобным.

Маркус сглотнул. В горле пересохло. Он не понимал, что происходит, но инстинкт — древний, животный инстинкт, доставшийся от далёких предков, — кричал ему: беги. Убирайся отсюда. Немедленно.

Он оттолкнулся левой рукой от стойки, разворачиваясь к двери.

И в этот момент его ботинок задел поручень.

Звук вышел негромкий, но в тишине лаборатории он прозвучал как удар гонга. Металл звякнул о металл, и этот звук эхом разнёсся по помещению.

Айзек дёрнулся.

Маркус увидел, как изменилось его лицо. Мягкая, вкрадчивая маска исчезла, уступив место чему-то иному — чему-то холодному и сосредоточенному. Доктор сунул светящийся цилиндр в нагрудный карман и оттолкнулся от стола.

Маркус бросился к двери.

Он был молод, быстр, тренирован. Но Айзек Кляйн прожил на станции четыре года и знал её геометрию так, как Маркус ещё не успел узнать. Доктор не поплыл за ним — он оттолкнулся в сторону, к стене, и нажал какую-то кнопку на щитке.

Дверь в лабораторию с шипением закрылась.

Маркус врезался в неё плечом. Панель даже не вздрогнула.

— Протокол безопасности, — раздался за спиной голос Айзека. — В случае утечки биоматериала двери автоматически блокируются. Я как раз работал с патогенами.

Маркус резко развернулся. Айзек парил посреди лаборатории, в двух метрах от него, между ними — столы с оборудованием. Доктор снова снял очки, медленно протёр их о край халата и водрузил на нос.

— Вы... вы что, собираетесь... — Маркус не договорил.

— Я собираюсь закончить работу, — перебил его Айзек. — А ты собираешься мне помочь.

— Я ничего не видел, — быстро сказал Маркус. — Честно. Я не знаю, что это было. Я никому не скажу.

Айзек усмехнулся. Усмешка вышла странной — не злой, а почти печальной.

— Ты видел свет, Маркус. Ты видел то, что тебе не следовало видеть. И ты обязательно скажешь. Не сегодня. Так через неделю. Или через месяц. Когда страх притупится, а любопытство вернётся. — Он покачал головой. — Ты всегда был любопытен. Слишком любопытен.

Маркус судорожно огляделся. Дверь заблокирована. Окно в лаборатории выходило в ось, но стекло было армированным, не разбить. Второй выход — шлюз для утилизации отходов — находился в дальнем конце, за спиной Айзека.

Он бросился туда.

Оттолкнулся от двери, пролетел над столом, ухватился за потолочный поручень, рванул себя вперёд. Айзек не двинулся с места — просто смотрел, как Маркус плывёт к шлюзу.

Шлюз был закрыт. Разумеется. Красная лампочка над панелью управления мигала, сигнализируя о блокировке.

— Я же сказал, — голос Айзека звучал почти ласково, — двери автоматически блокируются.

Маркус обернулся. Айзек плыл к нему — не быстро, но неотвратимо, как приливная волна. В его руке снова появился цилиндр, вынутый из нагрудного кармана. Свечение пульсировало быстрее, словно возбуждённое происходящим.

— Что это? — выдохнул Маркус. — Что вы сделали?

— Я создал жизнь, — ответил Айзек. — Вернее, я создал материал, который ведёт себя как живой. Самовосстанавливающийся. Адаптивный. — Он говорил, и голос его теплел, наполнялся восторгом, который Маркус раньше слышал только на научных семинарах, когда доктор рассказывал о своих исследованиях. — Это прорыв, Маркус. Прорыв, который изменит всё. Медицина. Строительство. Космическая инженерия. Всё.

— Тогда почему... почему вы скрываете?

Айзек остановился. Восторг в его глазах потускнел, уступив место чему-то тёмному, почти скорбному.

— Потому что они не поймут, — тихо сказал он. — Они сочтут это опасным. Они закроют проект. Они всегда закрывают. — Он поднял цилиндр, и Маркус увидел, как внутри, за матовой поверхностью, что-то медленно ворочается, словно живой сгусток. — А он не опасен. Он прекрасен. Если ты дашь ему шанс.

— Доктор, — голос Маркуса дрожал, но он заставлял себя говорить спокойно, — я понимаю. Я правда понимаю. Вы учёный. Вы сделали открытие. Но это не повод... не повод убивать.

Айзек моргнул. Будто слово «убивать» вырвало его из транса.

— Убивать? — повторил он. — Маркус. Мальчик мой. Я не собираюсь тебя убивать. Я не убийца.

Маркус почувствовал, как сердце, замершее было от страха, снова забилось — неуверенно, сбивчиво.

— Тогда отпустите меня. Я дам слово. Я...

— Нет, — сказал Айзек. — Отпустить я тебя не могу. Но и убивать — не убийца. — Он улыбнулся, и от этой улыбки Маркусу стало холоднее, чем от всего предыдущего. — Есть другие способы.

Он дёрнулся вперёд.

Маркус оттолкнулся от шлюза, уходя влево, к стойке с оборудованием. Айзек пролетел мимо, зацепился за поручень, развернулся. Они начали кружить по лаборатории, как два неуклюжих танцора, отталкиваясь от стен и приборов, меняя направление, падая друг на друга и разлетаясь.

Маркус был быстрее. Айзек был точнее. Он знал каждый угол, каждый выступ, каждую панель. И он использовал это знание, срезая углы, предугадывая движения, постепенно загоняя Маркуса в ловушку.

Они столкнулись у центрального стола. Маркус попытался оттолкнуть доктора, но тот перехватил его руку — пальцы у Айзека были неожиданно сильными, как стальные клещи. Маркус рванулся, задел ногой стойку с пробирками, и стекло брызнуло во все стороны, разлетевшись сверкающей дробью. Капли жидкости — какой-то культуры — повисли в воздухе, переливаясь в бирюзовом свете.

Маркус извернулся, ударил Айзека коленом в живот. Доктор охнул, но хватку не ослабил. Они закружились по оси, как два тела, слипшиеся в борьбе, и Маркус слышал его дыхание — тяжёлое, свистящее, с присвистом из-за сломанной когда-то перегородки носа.

— Пусти! — крикнул Маркус, изворачиваясь. — Пусти, и всё будет хорошо!

— Уже не будет, — прошептал Айзек. — Уже ничего не будет.

Маркус в отчаянии нащупал на поясе аварийный браслет — маленький передатчик, который каждый член экипажа носил на случай внештатной ситуации. Нажал кнопку, не глядя, не целясь, просто вдавил палец в пластик.

Браслет пикнул. Сигнал ушёл.

Айзек этого не заметил. Или не придал значения. Он тянул Маркуса куда-то — к воздуховоду, вентиляционной решётке, возле которой они сейчас оказались. Решётка была снята — он сам её снял, понял Маркус, снял заранее, чтобы использовать воздуховод как...

— Нет, — выдохнул Маркус. — Нет!

Он рванулся из последних сил. Ударил локтем. Попал. Айзек ослабил хватку, и Маркус выскользнул, оттолкнулся, устремился к двери — не к заблокированному шлюзу, а к главному входу. Аварийная панель! Там должна быть аварийная панель, которая открывает двери вручную!

Но Айзек был уже здесь. Он появился сбоку, как тень, оттолкнувшись от потолка, и врезался в Маркуса всем телом. Удар вышиб воздух из лёгких. Маркус кувыркнулся, стукнулся плечом о косяк, отлетел в сторону.

И вот тогда Айзек толкнул его.

Толкнул точно — в проём, туда, где зияло тёмное жерло воздуховода. Маркус взмахнул руками, попытался зацепиться, но пальцы скользнули по гладкому металлу. Он полетел в темноту, кувыркаясь, и последнее, что он увидел, — силуэт доктора Кляйна на фоне бирюзового света, с поднятой рукой, словно дающего благословение.

Затем — удар.

Голова. Острая, ослепительная вспышка боли. И тишина.

Алексей Киреев не любил центральную ось.

Когда-то, в другой жизни, невесомость была для него источником радости — чистого, почти детского восторга. Он помнил свой первый полёт, помнил, как парил в учебной камере, раскинув руки, и чувствовал себя птицей. Помнил, как они с Дэвидом и Каей, во время миссии «Дедал-4», устраивали чехарду в отсеке для хранения грузов: оттолкнёшься от стены, пролетишь метров десять, перехватишься за поручень и отправишь следующего. Они тогда смеялись так, что слышно было, наверное, по всей станции.

Теперь невесомость напоминала ему только о том, что он потерял.

Алексей сидел в тесной каморке инженерного отсека, в жилом модуле, где искусственная гравитация прижимала тело к креслу не хуже земной. Он смотрел на экран, разбитый на шесть окон: данные телеметрии — давление в контуре охлаждения, температура реактора, уровень кислорода в отсеках, показания вибродатчиков. Цифры ползли по правому краю, монотонно обновляясь каждые две секунды.

Норма. Всё в норме. Так было вчера, так было позавчера, так было все четыре года его вахты на «Гелиосе-7».

Он поднял руку, потёр усталые глаза. Пальцы пахли машинным маслом и металлической пылью — привычный запах, ставший за эти годы частью его самого. На тыльной стороне ладони — свежая царапина: вчера зацепил о край панели, когда менял фильтры в системе очистки воды. Царапина не болела. Почти ничего не болело.

Это было неплохое чувство — отсутствие боли. Физической, по крайней мере.

Он перевёл взгляд на фотографию, приклеенную к краю монитора. Старый снимок, выцветший по краям, с потрескавшейся глянцевой поверхностью. На нём — трое: он сам, десять лет моложе, с лицом, не тронутым ни сединой, ни цинизмом; Дэвид, вечно улыбающийся, с рыжей копной волос, развевающихся на ветру — снимок был сделан на Земле, на стартовой площадке, за день до запуска; и Кая — сосредоточенная, серьёзная, с планшетом в руках, смотревшая не в объектив, а куда-то в сторону, на горизонт.

«Дедал-4».

Он не знал, зачем хранил эту фотографию. Может быть, как напоминание. О том, что было. О том, что потеряно. О том, что уже никогда не вернётся.

Внезапно экран мигнул.

Алексей моргнул, подумав, что это усталость. Но нет — через секунду мигание повторилось, и в правом нижнем окне, том, что отвечало за мониторинг жизненных показателей членов экипажа, вспыхнул красный маркер.

Он наклонился ближе, вглядываясь в номер.

М-6. Маркус Кейн. Аварийный сигнал.

— Какого... — пробормотал Алексей, потянувшись к клавиатуре.

Сигнал шёл от браслета Маркуса. Он активировался вручную — кто-то нажал кнопку. Или автоматически, если датчики зафиксировали резкое изменение физиологических параметров: ускорение пульса, скачок давления, удар.

Алексей развернул карту станции. Точка Маркуса мигала в секторе биолаборатории, в центральной оси. Сектор Б.

Он потянулся к коммуникатору.

— Киреев вызывает Кейна. Маркус, ответь.

Тишина.

— Маркус, это Киреев. Твой браслет активировался. Ты в порядке?

Тишина.

Алексей встал с кресла. В жилом модуле гравитация держала его надёжно, шаги отдавались привычным эхом по коридору. Он вышел из инженерного отсека, свернул в коридор, ведущий к переходной галерее. По мере приближения к оси гравитация начинала слабеть — сначала едва заметно, потом всё сильнее. Алексей шёл, и с каждым шагом тело становилось легче, пока наконец пол не перестал давить на подошвы. Он привычно перехватился за поручни на стенах, позволяя себе всплыть, и оттолкнулся, направляясь в невесомость центральной оси.

Четыре года практики не прошли даром — он двигался по станции, как рыба в воде.

Дверь в инженерный отсек осталась позади. Коридор тонул в полумраке — энергосберегающий режим, включённый после вечернего отбоя. Алексей плыл вдоль поручней, машинально отмечая каждую деталь: поцарапанная панель у шлюза «Ось-2», мигающий индикатор на распределительном щите, лёгкий запах озона, тянущийся из вентиляции.

Всё было, как всегда. И всё-таки что-то было не так.

Он чувствовал это. Не умом — телом. Как чувствуют приближение грозы: воздух густеет, становится тяжёлым, звенящим. Станция, его станция, которую он знал до последнего винтика, до последнего шороха, вдруг перестала быть знакомой. Она затаилась.

Алексей остановился у пересечения коридоров. Налево — продолжение оси, путь к биолаборатории. Направо — переход в жилой модуль, гравитация, каюты экипажа.

Маркус был в оси. Его браслет молчал.

Алексей свернул налево.

Переход в невесомость ощущался как погружение в воду: тело теряло вес, желудок подкатывал к горлу, внутренние органы меняли своё положение. Алексей давно перестал это замечать, но сейчас, в тишине ночной станции, ощущение было почти сюрреалистичным.

Он плыл к биолаборатории, и с каждым метром его тревога росла. Красный маркер на браслете Маркуса мог значить всё что угодно: несчастный случай, глупую шутку, сбой электроники. Но Алексей не верил в сбои. За четыре года на «Гелиосе-7» он слишком хорошо изучил свои системы, чтобы верить в случайности.

Дверь в биолабораторию была закрыта. Над ней горел красный индикатор блокировки.

Алексей нахмурился. С каких пор двери биолаборатории блокируются без объявления тревоги?

Он потянул за ручной привод, но панель не поддалась. Тогда он достал инженерный планшет, подключился к локальной сети и ввёл код доступа. Система запросила подтверждение. Алексей ввёл. Через секунду на экране высветилось: «Дверь заблокирована. Причина: возможная утечка биоматериала. Протокол карантина».

Карантин? Ночью? Без оповещения?

— Чёрт, — прошептал Алексей.

Он снова полез в систему, на этот раз глубже, в логи безопасности. Дверь заблокировали вручную, около сорока минут назад. С терминала внутри лаборатории.

Сорок минут. Маркус активировал браслет примерно в это же время.

Алексей оттолкнулся от двери и поплыл в обход. В биолабораторию был второй вход — через шлюз для утилизации отходов, но он тоже наверняка заблокирован. Оставался третий путь — технический туннель, проложенный за панелями, узкий настолько, что человек в скафандре едва протиснулся бы. Алексей знал о нём, потому что сам его спроектировал.

Туннель вёл от распределительного щита в оси к задней стенке лаборатории, где находился аварийный вентиляционный клапан. Если передвигаться медленно и не задевать кабели, можно добраться минут за десять.

Он полез.

В туннеле было темно. Тесное пространство давило на плечи и бёдра, заставляя тело изгибаться в неестественные позы. В невесомости нельзя было просто ползти — приходилось отталкиваться руками и ногами от стен, цепляться за кабельные каналы, подтягиваться, извиваться, как змея. Пыль витала в воздухе, оседая на лице, на губах, на ресницах. Алексей не обращал внимания.

Через несколько метров туннель свернул вправо. Алексей знал: за этим поворотом — смотровое окно в лабораторию. Маленькое, забранное решёткой, но достаточное, чтобы увидеть происходящее внутри.

Он добрался до окна и замер.

В лаборатории горел свет. Бирюзовый, неестественный, пульсирующий. Он шёл из угла, от стойки с аналитическим оборудованием. Алексей видел силуэты: один — доктор Кляйн, сутулый, с поднятой рукой. Второй...

Второго он не узнал сразу.

Тело парило в воздухе, в нескольких метрах от пола, зацепившись рукой за поручень. Голова запрокинута назад, конечности безвольно обвисли. Лицо...

Алексей похолодел.

Это был Маркус.

Сигнал тревоги прозвучал в 03:47 по корабельному времени.

Майор Виктор «Кремень» Стоун, начальник службы безопасности станции, находился в своей каюте, когда система оповестила его о срабатывании аварийного браслета. Он не спал — бессонница была его верной спутницей уже много лет, с тех самых пор, как он покинул лунную базу «Аристей» со шрамом на подбородке и приказом о переводе на «Гелиос-7».

Он лежал в койке, глядя в потолок, и слушал, как гудит вентиляция. Думал о рапорте, который нужно отправить на Землю. О дисциплинарном взыскании, которое грозил наложить на Еву Розен за очередное опоздание на смену. О том, что завтра — точнее, уже сегодня — нужно проверить состояние противопожарных систем в модуле «Б».

Когда прозвучал сигнал, он сел в койке, как от удара током.

— Стоун вызывает Кейна, — бросил он в коммуникатор. — Маркус, ответь.

Тишина.

Майор вскочил, натянул форму, застегнул портупею. Движения были чёткими, отточенными десятилетиями службы, но внутри всё клокотало от ярости. Этот мальчишка, Маркус Кейн, вечно влипал в неприятности. То не закрепил контейнер, то забыл доложить о завершении обхода, то застрял в шлюзе. И теперь — аварийный браслет посреди ночи.

— Если это очередная шутка, — пробормотал Стоун, выходя в коридор, — я его лично высеку.

Он зашагал по жилому модулю, чеканя шаг, не обращая внимания на сонную тяжесть в ногах. Коридор изгибался, уводя его к переходной галерее. По мере приближения к оси гравитация начала слабеть, и Стоун перестроился: перешёл с шага на плавные отталкивания, ухватившись за поручни. Он не любил невесомость. Она была неудобной, непредсказуемой, лишала его той твёрдой почвы, которая необходима военному для уверенности в каждом движении. Но он умел с ней справляться — и это было главное.

У двери в биолабораторию он столкнулся с Такаши Моро.

Астрофизик парил в полумраке, скрестив руки на груди, и смотрел на красный индикатор блокировки. Его лицо было спокойно, как обычно, но в глазах, тёмно-карих, с лёгкой грустью, читалось что-то, похожее на предчувствие.