Выйти из роли

ГЛАВА ПЕРВАЯУтро блогера

Будильник не звонил — он вибрировал, коротко и настойчиво, где-то у левого уха, потому что телефон третий год спал не на тумбочке, а прямо на подушке, рядом с головой. Иван Крестовский открыл глаза, посмотрел в потолок — на знакомое жёлтое пятно в углу, оставшееся после прошлогодней протечки, которое он всё собирался закрасить и всё не находил ни времени, ни, если честно, желания, — и только после этого взял телефон в руки.

Было без четверти семь. За окном, там, где кончался двор с шестью одинаковыми хрущёвками и начинался проспект Ветеранов, уже шумели первые автобусы.

Иван не стал открывать почту. Не стал смотреть новости. Первым делом, ещё лёжа, большим пальцем провёл по экрану до иконки Телеграма и открыл статистику канала. Так делал каждое утро — не из тщеславия, как ему казалось, а из какого-то смутного чувства ответственности, будто там, за цифрами, стояли живые люди, и надо было проверить, что с ними всё в порядке.

96 412 подписчиков.

За ночь — плюс двести с чем-то. И полторы тысячи комментариев под вчерашним постом.

Вчерашний пост был короткий. Иван перечитал его — не потому, что забыл, а по привычке, как перечитывают письмо перед тем, как его отправить, хотя оно уже отправлено:

«Вчера видел, как парень в метро уступил место бабушке, а потом ещё и до дома её проводил, хотя ему было в другую сторону. Никто это не снимал на телефон. Просто хочу, чтобы вы знали — так тоже бывает. Обнимаю всех».

Комментарии были, как всегда, смесью — кто-то писал «спасибо, что напомнил, что люди ещё не совсем пропащие», кто-то — «Ванька, ты как Далай-лама, только с Ветеранов», а один пользователь с ником pivo_i_dushevnost поинтересовался, не выдумал ли он бабушку для охвата. Иван на это никогда не обижался. Он давно понял: сто тысяч человек — это не единомышленники, это просто сто тысяч человек, а значит, там есть все — и добрые, и уставшие, и злые, и те, кому просто скучно.

На кухне он разбил яйцо о край сковородки чуть сильнее, чем нужно, и половина скорлупы плюхнулась прямо в шипящее масло.

— Да чтоб тебя, — сказал он вслух, ни к кому не обращаясь, и полез выковыривать скорлупу вилкой.

Если бы кто-то из ста тысяч подписчиков увидел его в этот момент — не в кадре, не в тексте, а просто здесь, с сальным полотенцем через плечо, в вытянутой футболке, с трёхдневной щетиной, которую он то ли отращивал, то ли просто забывал побрить, — они бы, наверное, удивились. Не потому, что образ был фальшивым. А потому, что людям почему-то всегда хочется, чтобы человек, который пишет о добре, был добрым как-то профессионально, без пауз, без раздражения по утрам, без чертыхания над сковородкой.

Иван доедал яичницу над раковиной, чтобы не пачкать стол, и думал — не в первый раз — о том, что он вообще-то должен был стать учителем. Педагогический он закончил нормально, без троек, даже с некоторым интересом к детской психологии. Но на практике, в девятом «Б» одной из школ Кировского района, он за две недели понял то, чего ему не сказали на лекциях: что система куда быстрее ломает учителя, чем учитель — систему. Директриса требовала процент успеваемости, завуч требовала отчётность, дети требовали, чтобы их оставили в покое, а больше всего требований было к тому, чтобы Иван Крестовский, двадцатидвухлетний, никого ничему толком не научил, а просто заполнил нужные графы в электронном журнале.

Он тогда решил — может быть, наивно, зато честно, — что если он хочет делать людям добро, надо делать его напрямую, своими словами, без начальства между ним и человеком. Так появился канал.

Ещё раньше, в те же студенческие годы, по средам и субботам, он подрабатывал в маленькой столярной мастерской у метро «Ленинский проспект» — мастер Пётр Петрович, которого все называли просто Петровичем, брал студентов дешёво и заставлял их часами шкурить одну и ту же табуретку. «Не торопи дерево», — говорил Петрович, если видел, что Иван спешит. — «Дерево не терпит спешки. Оно терпит только руки».

— Надо бы съездить, — пробормотал Иван себе под нос, ополаскивая тарелку, — дерева в руках подержать.

Он давно не был у Петровича. Года три, наверное.

Пока чайник грелся, в телефоне вспыхнуло сообщение от Маши:

«О, святой отец Иоанн проснулся. Как спалось, преподобный?»

Иван усмехнулся и ответил:

«Хреново. Приснилось, что я центурион и меня разжаловали за нарушение субординации».

«Многообещающе. Расскажешь на исповеди».

«У тебя своя паства, между прочим, — целых три десятка учеников третьего класса, между прочим, тоже власть».

«Моя паства сегодня рисует египетские пирамиды гуашью, так что помолись за мой линолеум».

Маша работала учительницей начальных классов — в той самой школьной системе, из которой Иван когда-то сбежал, только у неё, кажется, получалось лучше, чем получилось бы у него: она умела не принимать всё так близко к сердцу. Они были вместе почти три года, и с самого начала между ними установился этот тон — тёплый, чуть насмешливый, без пафоса, — которым, кажется, только и можно было выдержать то, что Иван всё больше становился общественной фигурой, а не просто парнем по имени Ваня.

Из дома он вышел в начале девятого — путь до кофейни на углу занимал минут семь, мимо детской площадки с облупленной горкой, мимо ларька с шавермой, который открывался неприлично рано, мимо дворничихи тёти Гали, которая мела один и тот же кусок асфальта уже, кажется, вечность.

— Доброе утро, Иван Сергеич, — сказала тётя Галя, не отрываясь от метлы.

— Доброе, Галина Петровна.

Он один во всём дворе называл её по имени-отчеству, и ей это, кажется, нравилось.

На остановке через дорогу, там, где сходились три маршрута автобусов, стоял человек. Немолодой, лет пятидесяти, в простой серой куртке, без сумки, без телефона в руках — просто стоял и смотрел куда-то вдоль улицы, как смотрят все, кто ждёт транспорт.

И Иван вдруг остановился.

Не потому, что человек сделал что-то странное. А потому, что на долю секунды — меньше, чем требуется, чтобы моргнуть, — у него внутри что-то узналось. Не лицо. Не одежда. Что-то за лицом и одеждой, какое-то ощущение, будто он уже видел этого человека — не на этой остановке, не в этом городе, даже не в этой… он не мог подобрать слово. Не в этой жизни, — мелькнуло у него, и он сам удивился, зачем в голову пришла именно такая формулировка.

По спине прошёл холодок, короткий и совершенно физический, как будто кто-то на секунду приоткрыл дверь в квартиру, где гуляет сквозняк.

Человек на остановке вдруг повернул голову, посмотрел прямо на Ивана — коротко, без всякого выражения, — и слегка кивнул. Так кивают случайному соседу по лестничной клетке: не здороваются, а просто отмечают, что заметили друг друга.

Подошёл автобус. Человек сел в него и уехал.

Иван постоял ещё секунду, потом тряхнул головой.

— Не выспался, — сказал он вслух, теперь уже сам себе, и пошёл дальше, к кофейне, чувствуя, как холодок в груди медленно, но не до конца, растворяется.

В кофейне — маленькой, на три столика, с кофемашиной, которая гудела так, будто вот-вот взлетит, — Иван взял американо и сел у окна отвечать на сообщения. Это тоже было частью утреннего ритуала: полчаса, иногда час, прежде чем начинался остальной день, он читал то, что писали ему подписчики в директ.

Сообщений было много, и они были очень разными.

Девушка, подписанная просто как «К.», писала, что вчерашний пост про бабушку в метро — глупо, наверное, но именно вчера вечером она думала о том, что, может быть, не стоит продолжать жить, а потом прочитала его канал и передумала, хотя бы на сегодня. Иван прочитал это дважды, отставил кофе и написал ей подробный, тёплый ответ — без шаблонных фраз, стараясь, чтобы каждое слово было настоящим, — и в конце дал номер бесплатной горячей линии психологической помощи, потому что знал: он не специалист, и обманывать себя на этот счёт не стоит.

Следом писал мужчина лет сорока, требовал «скинуть на карту хотя бы пятьсот рублей, раз ты такой добрый», и когда Иван вежливо объяснил, что канал не занимается сбором денег для частных лиц, мужчина обиделся и написал, что «весь ты фальшивка, как и все эти ваши блогеры».

Потом писал менеджер по рекламе — предлагал десять тысяч рублей за один пост про энергетический напиток. Иван отказал, как отказывал всегда: не потому, что был против денег вообще, а потому, что чувствовал — если начать, граница начнёт двигаться, и рано или поздно окажется, что он рекламирует уже не энергетик, а что-нибудь такое, за что потом будет стыдно.

Он допил кофе, когда телефон зазвонил — не сообщение, а именно звонок, что случалось редко и почти всегда означало Леонида.

— Але, святой, — раздался в трубке знакомый, немного хрипловатый голос.

— Привет. Не называй меня так, пожалуйста.

— Как хочешь, преподобный. Слушай, погнали сегодня вечером погуляем? Погода шепчет, плюс двадцать, ни облачка.

— Рад бы, но сегодня не выйдет. Я обещал заглянуть на слёт блогеров, уже третье приглашение подряд, неудобно снова отказывать. Давай завтра?

— Слёт блогеров, — протянул Леонид таким тоном, каким говорят «налоговая». — Ладно, потерплю. Завтра так завтра. В семь у метро «Проспект Ветеранов»? Поедем в центр, погуляем по Грибоедова. Я даже трезвый буду, обещаю.

Иван усмехнулся в трубку. Это «обещаю» Леонид произносил так легко, с такой привычной самоиронией, что оно давно перестало восприниматься как тревожный звоночек: стало просто фигурой речи, как «честное слово» у человека, который никогда ничего не крадёт.

— Договорились, — сказал Иван. — Завтра в семь.

Иван убрал телефон, посмотрел в окно — на улицу, залитую самым обычным, ничем не примечательным утренним светом, — и подумал, что ближайшие два вечера будут самыми обычными в самом обычном июле.

Он ошибался, но узнать об этом ему предстояло только через сутки.

ГЛАВА ВТОРАЯЛеонид и Маша

Школа, в которой работала Маша, стояла в пяти минутах ходьбы от станции метро, и Иван, если позволяло время, любил зайти за ней ближе к концу дня — не каждый раз, чтобы не превратилось в привычку, требующую отчёта, а так, спонтанно, когда хотелось увидеть её раньше вечера.

Сегодня он пришёл к половине четвёртого и сел на скамейку у школьного двора, где уже сидели несколько бабушек и один хмурый дед с внуком-первоклассником. Минут через десять из дверей высыпала стайка третьеклашек, а следом, чуть позже, вышла и Маша — в бежевом плаще, с сумкой, из которой торчали свёрнутые в трубочку ватманы.

— О, преподобный лично почтил визитом, — сказала она, подходя. — Что случилось, паства взбунтовалась?

— Соскучился, — честно ответил Иван.

— Подозрительно человечная причина для святого.

Он забрал у неё сумку с ватманами — оказалось, действительно пирамиды Хеопса, Хефрена и Микерина, довольно уверенно нарисованные гуашью, — и они пошли к метро не торопясь, тем шагом, каким ходят люди, знающие, что вечер у них общий и никуда не денется.

Маша преподавала третий класс уже четыре года и умела то, чего, как честно признавался себе Иван, не умел он сам: не растворяться целиком в чужой боли и чужом хаосе. Тридцать детей — тоже маленькая, но толпа, тоже требующая тепла, внимания, справедливости, — и она справлялась с ней спокойно, буднично, без надрыва, каждый день заново. Иван иногда думал, что если бы у него было хоть немного её умения держать дистанцию, оставаясь при этом добрым, жизнь была бы проще. Но у него так не получалось. Он либо давал всего себя, либо не давал ничего, и середины не находил.

— Ты сегодня какой-то задумчивый, — сказала Маша, разглядывая его сбоку. — Всё в порядке?

— Утром странное было. Я, наверное, просто не выспался.

— Рассказывай.

Он рассказал — про остановку, про человека в серой куртке, про странное, необъяснимое чувство узнавания, про холодок в груди. Пересказывая, он сам почувствовал, что это звучит глупее, чем ощущалось на самом деле, — просто усталость, недосып, самовнушение человека, который слишком много думает о себе как о персонаже.

— Может, у тебя дежавю было, — пожала плечами Маша. — У меня на той неделе было дежавю в «Пятёрочке», я была совершенно уверена, что уже стояла в этой очереди с этой же кассиршей. Мир не рушится.

— Наверное, ты права.

— Я всегда права, преподобный. Это моя главная добродетель.

Он улыбнулся, и холодок, оставшийся с утра где-то на дне груди, окончательно растворился.

С Леонидом Иван познакомился на первом курсе, в День первокурсника — праздник на площади перед главным корпусом, который старшекурсники каждый сентябрь превращают в квест: команды новичков ходят по станциям, выполняют задания и за каждое получают по строчке «студенческой клятвы». Леонид, попавший в соседнюю команду, отказался участвовать уже на второй станции. Там на асфальте мелом была нарисована «река знаний», которую полагалось преодолеть всей цепочкой, взявшись за руки и прыгая в такт. Он сел в стороне на ступеньки, закурил, и когда куратор попытался его пристыдить, спокойно ответил: «Я не перепрыгиваю реки, которых нет. Из принципа». Ивану, который в этот момент сам чувствовал себя нелепо, стоя в цепочке за руки с малознакомыми людьми, эта фраза показалась настолько точной, что он вышел из строя и подсел к Леониду на ступеньки. Они проговорили до самого вечера — и остались, к слову, без половины клятвы.

Леонид был из тех людей, рядом с которыми становится легче дышать — не потому, что он был безоблачным, а потому, что он умел смеяться над тем, над чем другие привыкли серьёзничать, и делал это без злобы, скорее с усталой нежностью к миру. Он ушёл после третьего курса — не из-за отчисления, просто решил, что диплом ему ничего не даст, — и с тех пор перебивался случайными заработками: то администратором в баре, то курьером, то, полгода назад, монтажёром коротких роликов для мебельного магазина.

У него была одна особенность, о которой в институте знали немногие, а сейчас, кажется, знали все, кто был рядом с ним достаточно долго: время от времени, обычно после особенно тяжёлых недель, Леонид «отпускал вожжи», как он сам это называл. Не запоем, не постоянно — скорее эпизодически, приступами, которые начинались, по его словам, «когда голова становится слишком громкой».

Иван видел это своими глазами дважды за последний год. Оба раза — примерно одинаково: сначала Леонид становился чуть более оживлённым, чем обычно, слишком быстро смеялся собственным шуткам, потом пропадал на день-два из чатов, не отвечал на звонки, а когда объявлялся снова, был тихим, немного виноватым и очень уставшим, будто только что вернулся из долгой и не самой удачной командировки.

Последний раз это было две недели назад. Иван приехал к нему без предупреждения — Леонид не отвечал на сообщения третий день, — и застал его сидящим на кухне в одних трусах, с закрытыми глазами, покачивающимся под музыку, которая играла в наушниках. На столе стояла грязная посуда трёхдневной давности и лежало ещё кое-что, чего Иван, войдя, старался не разглядывать в подробностях — не из брезгливости, а потому что подробности были не важны, важно было только то, что его лучший друг сидел на кухне, не замечая его, где-то очень далеко от собственного тела.

Иван тогда не читал нотаций. Он просто вымыл посуду, открыл окно, сварил кофе и сел рядом, дожидаясь, пока Леонид вернётся оттуда, где был. Когда тот наконец открыл глаза и увидел Ивана, он смутился — по-настоящему, не притворно — и сказал только: «Прости, что ты это видишь». Иван ответил, что видеть — это не то же самое, что осуждать, и что он никуда не денется. Больше они это не обсуждали.

Он давно перестал пытаться «спасти» Леонида проповедями. Понял ещё год назад: слова, которые прекрасно работали в постах для ста тысяч незнакомых людей, оказывались совершенно бессильны перед одним конкретным, любимым человеком, который решал что-то в собственной голове способом, не поддающимся уговорам. Иван мог только быть рядом. И быть рядом — это было единственное, что он умел делать по-настоящему хорошо, лучше, чем писать посты.

Когда они с Машей вышли из метро уже недалеко от её дома, она вдруг спросила, без всякого перехода, как будто мысль давно вертелась и наконец созрела для вопроса:

— Вы сегодня гуляете с Лёней?

— Не сегодня, завтра, в семь. Сказал, что трезвый будет.

— Он всегда так говорит.

— Он всегда и есть трезвый, когда так говорит, — Иван пожал плечами. — Просто не всегда остаётся трезвым надолго.

Маша посмотрела на него долгим взглядом — не осуждающим, скорее оценивающим, будто прикидывала, стоит ли договаривать мысль до конца.

— Ты слишком много на себя берёшь, Вань. С этими твоими ста тысячами людей в телефоне и с одним живым Лёней, который у тебя под боком. Иногда я думаю, что тебе кажется, будто ты обязан вытащить вообще всех.

— А что, лучше никого не вытаскивать?

— Лучше иногда вспоминать, что ты не спасатель. Ты просто хороший парень, который умеет писать душевные посты. Это тоже немало, между прочим.

Иван промолчал — не потому, что не согласился, а потому, что не был до конца уверен, что она права, и не хотел спорить на пустом месте. Они дошли до её подъезда, он поцеловал её на прощание, пообещал написать, как всё пройдёт, и пошёл домой — переодеться перед слётом блогеров и, может быть, наконец-то ответить ещё на десяток сообщений в директе, прежде чем короткий летний вечер утянет его совсем в другую, куда менее предсказуемую сторону.

ГЛАВА ТРЕТЬЯИлья

Приглашение пришло за неделю до этого в личку — вежливое, с логотипом какого-то маркетингового агентства: «Открытая встреча петербургских блогеров и лидеров мнений. Нетворкинг, обмен опытом, фуршет». Иван обычно такие приглашения пролистывал не задумываясь, но это было третье за месяц от одних и тех же организаторов, и он решил, что неудобно снова отказывать — тем более что событие проходило в лофте на Васильевском, а в центр он давно собирался выбраться, пусть даже дорога с Ветеранов занимала почти час.

Он не любил подобные мероприятия. Не потому, что презирал коллег по цеху — среди блогеров попадались вполне живые, настоящие люди, — а потому, что сама атмосфера таких вечеров, с их визитками, беджами и фразами вроде «а какой у вас охват», казалась ему противоположностью того, чем он вообще-то занимался. Но он пришёл, взял бокал апельсинового сока у барной стойки и минут двадцать простоял у окна, разглядывая крыши Васильевского острова и думая, через сколько приличных минут можно будет уйти.

Именно тогда к нему подошёл невысокий, аккуратно одетый парень лет двадцати пяти, в тонких очках без оправы и с той специфической лёгкостью в движениях, которая бывает у людей, привыкших знакомиться быстро и по делу.

— Иван, да? Крестовский? — он протянул руку. — Илья. Я слежу за вашим каналом уже, наверное, год. Если не больше.

— Приятно, — Иван пожал руку. — А вы чем занимаетесь?

— Немного веду свой канал, немного консультирую — помогаю ребятам с продвижением, упаковкой, стратегией. Ничего такого масштабного, как у вас, но кручусь в теме плотно.

Он говорил быстро, но не суетливо — скорее с той отработанной лёгкостью, с какой опытные продавцы произносят презентацию продукта в сотый раз, при этом умудряясь звучать так, будто говорят это впервые в жизни и именно вам. Иван, честно говоря, ожидал разговора минуты на три — вежливый обмен репликами и разбегание по своим углам, — но Илья оказался на удивление внимательным собеседником: слушал, не перебивая, задавал точные вопросы, смеялся именно там, где было смешно, а не там, где полагалось.

— Знаете, что меня зацепило в вашем канале? — сказал Илья, чуть понизив голос, будто делился чем-то личным. — Не тексты даже. Тексты у многих неплохие. Меня зацепило то, что вы ни разу — вот вообще ни разу — не попросили ничего взамен. Ни донатов, ни рекламы откровенно мусорной. В нашей нише это, — он покачал головой, будто сам не верил собственным словам, — большая редкость. Практически ископаемое.

— Мне это просто не нужно, — пожал плечами Иван. — Я по другой причине этим занимаюсь.

— Вот именно! — Илья щёлкнул пальцами, будто Иван подтвердил какую-то важную для него теорему. — Вот именно поэтому у вас такой отклик. Люди же не дураки, они за версту чувствуют, когда их разводят, а когда с ними говорят по-настоящему. У вас — по-настоящему. Это огромный потенциал, вы вообще это осознаёте?

Слово «потенциал» он произнёс с особенным нажимом — не грубо, даже, наоборот, мягко, но так, что оно на секунду повисло в воздухе отдельно от остальной фразы, как будто именно ради него всё и говорилось. Иван этого не заметил. А если бы кто-то из читателей канала — скажем, тот самый пользователь pivo_i_dushevnost, привыкший во всём подозревать подвох, — стоял рядом и слышал этот разговор, он бы, наверное, насторожился именно на этом слове.

— Какой потенциал? — спросил Иван скорее из вежливости, чем из интереса.

— Ну смотрите. Сто тысяч живых подписчиков, которые вам реально доверяют, — это в наше время дороже, чем миллион ботов у любого блогера-миллионника. Вы могли бы делать столько всего полезного — не для себя, я же понимаю, вам самому ничего не надо, — но, условно, благотворительные сборы, просветительские проекты, коллаборации с действительно хорошими инициативами. Просто это нужно немного… — он на секунду замялся, подбирая слово, — упаковать. Организовать. Чтобы энергия не уходила в песок.

Разговор продолжался ещё минут пятнадцать, и в какой-то момент к ним присоединились ещё двое — девушка, ведущая канал про осознанное потребление, и парень, снимающий обзоры на техноновинки, — и беседа расползлась на общие темы, алгоритмы, изменения в правилах монетизации, чью-то свежую скандальную историю с накрученными просмотрами. Илья в этой компании держался легко, всех знал по именам, шутил уместно, ни разу не выглядел человеком, который что-то выпрашивает или навязывает.

Уходя в начале одиннадцатого, Иван поймал себя на мысли, что вечер оказался не таким утомительным, как он ожидал — и что Илья, пожалуй, единственный из присутствующих, с кем действительно было интересно разговаривать. У выхода тот догнал его, уже в куртке, и, протягивая визитку — простую, белую, только имя и номер телефона, без затейливого логотипа, — сказал напоследок:

— Слушайте, я серьёзно говорю, а не просто светский треп развожу. Если когда-нибудь захотите — не обязательно сейчас, вообще когда угодно — что-то организовать по-крупному, дайте знать. Я в этом смыслю, и мне правда было бы в кайф помочь именно вам, а не очередному инфоцыгану с курсом по манифестации денег.

Он улыбнулся — открыто, без всякой наигранности, — и Иван, пряча визитку в карман куртки, подумал, что, кажется, наконец-то встретил в этой суетливой блогерской тусовке человека, которому действительно есть дело до сути, а не только до цифр.

Он не заметил — да и с чего бы ему было замечать, — что за весь вечер Илья ни разу не спросил его ни о чём личном: ни как он себя чувствует под тяжестью чужого внимания, ни трудно ли отвечать на письма людей в кризисе, ни где он вообще берёт силы. Только — сколько подписчиков, какой охват, какой потенциал.

Визитка так и осталась лежать в кармане куртки — вместе с чеком из кофейни и открытой пачкой жвачки — до того самого дня, спустя месяц с небольшим, когда Илья сам напомнит о себе, уже в совсем других обстоятельствах.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯВода и водка

Леонид, вопреки обыкновению, действительно пришёл трезвым — Иван понял это сразу, ещё у входа в метро «Проспект Ветеранов», по тому, как ровно тот держал спину и как чисто, без всякой лишней бравады, поздоровался. Было около семи, солнце ещё стояло высоко — в июле в Петербурге вечера тянутся долго, будто город сам не хочет отпускать день. В «Пятёрочке» у выхода из метро они взяли две бутылки воды: Леонид — газированную, себе, а Ивану досталась литровая простая, негазированная, в прозрачной бутылке с синей этикеткой. Потом была почти сорокаминутная дорога через весь город — красной веткой до «Технологического института», пересадка, ещё одна станция до «Сенной», — и они вышли на поверхность уже в центре, где вечер пах нагретым камнем и рекой, и пошли не спеша к каналу.

— Смотри, погода-то какая, — сказал Леонид, задирая голову к небу, где не было ни единого облака. — Прям преступление сидеть дома.

— Как работа, кстати? Ещё монтируешь ролики про кухни?

— Монтирую. Вчера три часа резал видео, где мужик хвалит фурнитуру для шкафов-купе. Три часа, Ваня. Про петли для дверей.

— Ну хоть платят вовремя?

— Платят. Вопрос в том, сколько ещё я готов отдавать жизнь петлям для шкафов.