Цена последнего перехода

Глава 4. Переводчик при дворе

Бересовая застава встретила их закрытыми воротами.

На востоке уже серело, но сторожевые чаши над стеной продолжали гореть. Их красный свет ложился на снег ровными кругами. В каждом круге стоял человек с копьём. Ворота были обиты железом, калитка рядом тоже заперта, а над аркой перехода висела чёрная ткань — знак, что камень запрещено будить.

Мира трижды ударила дорожным шестом в медную полосу.

— Сорок два путника со Старого уступа! — крикнула она. — Есть дети и больные. Откройте пешую калитку.

На стене появился человек в меховой шапке.

— Назови себя.

— Мира Эль, проводница Бересовой.

— Мира Эль числится при пропавшем обозе.

— Поэтому я стою перед тобой вместе с обозом.

Стражник наклонился, всматриваясь в людей. Егор узнал его раньше, чем Саверова память подсказала имя. Тарн Эль был похож на сестру не лицом, а неподвижностью. Он так же замирал перед решением, будто всё лишнее в нём выключалось. Высокий, широкоплечий, с седой прядью над правым виском, он носил поверх кольчуги коричневый плащ старшего пограничника.

— Где повозки? — спросил Тарн.

— На уступе.

— Где груз?

— Там же.

— Где переводчик?

Егор вышел вперёд.

На стене зашептались. Тарн снял ладонь с навершия меча, но лишь затем, чтобы положить её на перила.

— Савер Дон, — сказал он. — Ты должен быть мёртв.

— У меня сегодня не получилось выполнить много чужих ожиданий.

Мира бросила на Егора короткий взгляд: не время. Он и сам понимал, но усталость делала язык быстрее осторожности.

— Открой, Тарн, — сказала она. — Ловчие идут за нами.

— Они уже здесь.

За воротами лязгнула цепь. Егор приготовился увидеть открывающуюся калитку, но вместо этого на стену поднялся ещё один человек. На нём не было доспеха. Длинная тёмно-синяя шуба, серебряные застёжки, непокрытая голова, хотя мороз хватал за уши. Волосы у висков почти белые, лицо узкое и спокойное.

Саверова память сжалась прежде, чем Егор узнал Олмера Вейра.

Это ощущение было телесным. Плечи сами опустились, дыхание стало мелким, правая рука потянулась к груди в придворном приветствии. Егор перехватил собственное запястье и удержал.

Вейр заметил движение.

— Переводчик Дон, — произнёс он негромко, но на стене все умолкли. — Вы доставили мне немало хлопот.

— Я доставил сорок два человека.

— Сорок один, согласно вашему листу.

Ивена фыркнула так громко, что её услышали наверху.

— Один человек нашёлся сверху, — продолжил Егор. — Или был спрятан в счёте снизу.

— Откройте калитку, господин Вейр, — потребовала Мира. — Разговор проведём внутри.

Вейр перевёл взгляд на неё.

— Проводница, по чьей вине обоз ушёл к ложному выходу, не выбирает место разбирательства.

Люди за спиной Егора зашевелились. После ночного пути им обещали стену, огонь и безопасность. Вместо этого их держали перед воротами как доказательство чужой вины.

Егор посмотрел на красные круги от сторожевых чаш. Копейщики стояли не лицом к лесу, а лицом во двор. Они охраняли не заставу от внешней опасности. Они не давали собственным людям подойти к воротам.

— Если мы виновны, впустите свидетелей, — сказал он.

— Свидетелей чего?

— Того, что происходило в арке.

— В арке находился один обученный переводчик. Остальные пережили испуг и не могут судить о причинах.

— Удобно.

Мира наступила Егору на носок. Ушибленная нога отозвалась болью, зато он замолчал.

Тарн перегнулся через перила.

— У девочки жар?

Мать Лита вывела вперёд дочь, завёрнутую в два плаща.

— С ночи. Травница дала кору, но она не пьёт.

Тарн повернулся к Вейру.

— По заставному праву больного принимают до суда.

— Принимайте, — разрешил Вейр. — По одному. Обыскать всех. Переводчика и проводницу отделить.

Калитка открылась на ширину плеч. Сначала пропустили женщину с девочкой. Потом детей, стариков и остальных путников. У каждого стражники забирали дорожные жетоны, развязывали мешки, проверяли рукава. Купец Реваль возмутился, когда у него отняли единственную серебряную чашу, но Ивена шепнула что-то о козе, и он подчинился.

Егор вошёл предпоследним. У калитки его ждали двое ловчих с белыми камнями над плечами. Камни светились ярко и тянулись к нему на кожаных ремнях, словно живые.

— Снять пояс, — приказал один.

Егор отдал нож Савера, кошель, огрызок угля и свёрнутый лист Палаты.

Ловчий развернул лист. Под печатью Вейра чернели две нарисованные линии и объяснение опыта у Пробника.

— Это моё, — сказал Егор.

— Это казённое.

— Казённое там только враньё мелкими буквами.

Ловчий ударил его под рёбра. Не сильно, ровно настолько, чтобы показать, что следующий удар может быть сильнее. Тело Савера знало правило: согнуться, извиниться, не смотреть в лицо. Егор согнулся, потому что воздух вышел сам, но извиняться не стал.

Мира шагнула к ловчему. Второй сразу положил ладонь на меч.

— Не здесь, — сказал Тарн изнутри двора.

В этих двух словах не было угрозы. Только обещание, что он запомнил.

Миру обыскала женщина-стражник. Из-под плаща достали глиняную лампу Сены, кусок хлеба, моток верёвки и второй дорожный лист. Лампу вернули. Лист забрали.

Калитка закрылась за ними.

Бересовая застава оказалась маленьким городом, втиснутым между стенами. Конюшни, кузница, две казармы, постоялый двор и длинное здание Палаты стояли вокруг круглой площади. В центре под навесом возвышалась арка. Даже накрытая чёрной тканью, она притягивала взгляд. Камни были выше деревенского дома, а между ними оставалось пространство, в которое могла въехать повозка.

У подножия арки сидели люди.

Их было не меньше сотни. Мужчины с мешками, женщины с корзинами, солдаты, двое монахов, семья с грудным ребёнком. Очередь огибала площадь и заканчивалась у закрытого окна Палаты.

— Почему они здесь? — спросил Егор.

— Ждут открытия, — ответила Мира.

— Давно?

Тарн шёл рядом под охраной двух копейщиков.

— Третий день. Вейр закрыл арку после вашего исчезновения.

— Пешая дорога открыта.

— Для тех, у кого есть пропуск Палаты. Остальных не выпускают, чтобы не разносили слухи.

Егор оглянулся на ворота. Красные круги, копья внутрь. Застава превратилась в клетку раньше, чем они к ней пришли.

Их отвели не в караульню, а в здание Палаты. Внутри пахло горячим воском и мокрой шерстью. На стенах висели карты дорог, каждая под стеклом. Светлые линии соединяли заставы, тонкие синие нити показывали реки. Некоторые линии медленно двигались.

Егор остановился.

— Не трогай, — тихо сказала Мира.

— Они живые?

— Они казённые.

Саверова память поправила: стеклянные карты. Только здесь это были большие настенные листы, на которых собранные дороги превращались в чертёж. Егор увидел крошечный огонёк, ползущий от Вяжей к Бересовой. Их путь. Или память о нём.

Ловчий толкнул его в спину.

— В кабинет.

В комнате Вейра было жарко. Два окна выходили на площадь, третье — прямо на арку. На столе стояли весы с прозрачными чашами. В одной лежал осколок стекла, внутри которого шёл летний дождь. В другой — медный ключ.

Вейр вошёл следом, снял шубу и аккуратно повесил её на деревянные плечики. Под шубой оказался простой серый кафтан без наград. Он мог бы сойти за учителя или лекаря, если бы Саверова память не заставляла желудок сжиматься от каждого его движения.

— Оставьте нас, — сказал Вейр.

Ловчие вышли. Тарн остался у двери.

— Вас это тоже касается, старший Эль, — произнёс Вейр. — Но снаружи.

— Проводница — моя сестра.

— Именно поэтому снаружи.

Тарн посмотрел на Миру. Она едва заметно кивнула. Дверь закрылась.

Вейр сел за стол и разложил оба дорожных листа.

— Начнём снова, — сказал он. — Сколько путников вошли в арку?

— Сорок два, — ответил Егор.

— В листе сорок один.

— Лист составил Савер.

— Вы и есть Савер.

— Нет.

Мира резко повернула голову. До этого Егор признался только ей. Вейру говорить было опасно. Но притвориться Савером под взглядом человека, который знал каждую его привычку, было ещё опаснее.

Вейр не удивился.

— Как вас зовут?

— Егор Ланской.

— Откуда?

— Из места, которого нет на ваших картах.

— Такие места обычно существуют только до первого хорошего допроса.

— Тогда задавайте хорошие вопросы.

Вейр сложил руки. На среднем пальце левой виднелся тонкий белый шрам.

— Что последнее помнит Савер Дон?

Егор прислушался к чужой памяти. Каменная арка, дорожный лист, рука Орта на запоре третьей повозки. Потом тёмная комната. Вейр стоит у стола и держит прозрачную пластину. Савер говорит: «Этой платы не хватит». Вейр отвечает: «Ведущая молода».

Воспоминание оборвалось так резко, что Егор стиснул край стула.

— Он говорил вам, что платы не хватит.

Вейр чуть склонил голову.

— Когда?

— Перед переходом.

— Что я ответил?

— Что ведущая молода.

Мира побледнела.

Вейр взял со стола медный ключ и переложил в другую чашу весов. Стеклянный осколок поднялся.

— Значит, часть Савера сохранилась.

— Достаточная часть, чтобы понять: вы заранее собирались взять память Миры.

— Я собирался доставить лекарство на пограничье. Переводчик сообщил, что его платы достаточно. Проводница вывела обоз к неверной арке.

— Лист говорит обратное.

— Лист говорит: при недостатке платы взыскать с ведущего. Это обычное условие срочного перехода.

— Обычное для кого? Мира его не видела.

— Проводник подписывает службу один раз. Не каждую поездку.

Мира положила ладони на стол.

— Я не подписывала разрешение брать дороги без предупреждения.

— Вы подписали Устав Палаты.

— Мне было семнадцать. Тарн привёл меня после смерти отца. Дали лист на шести страницах и велели поставить имя внизу.

— Незнание условий не отменяет службы.

— Тайная строка не становится честной оттого, что вы назвали её условием.

Вейр посмотрел на неё без раздражения. Так смотрят на треснувший инструмент, решая, чинить или заменить.

— Вы забыли дорогу к Вяжам?

Мира отдёрнула руки.

Егор понял: белые камни ловчих показывали не только направление. Вейр знал, какую плату забрала арка. Возможно, видел её на настенной карте.

— Откуда вам известно? — спросил он.

— Я отвечаю за сеть.

— Значит, вы видели две платы и всё равно объявили виновной Миру.

— Я вижу следствие. Причину устанавливает Палата.

— Палата — это вы?

— В данный момент — да.

Вейр придвинул дорожный лист к Егору.

— Вы нашли старое имя по жетону. Произнесли его после начала открытия. Арка искала Бересовую заставу среди мест, которые когда-либо назывались Берестовым Порогом, и взяла добавочную дорогу у ведущей. Это ошибка переводчика.

— Почему Савер не назвал имя сразу?

— Спросите его.

— Я спрашиваю вас. Вы знали, что платы мало. Орт добавил лишнего путника и остался ждать ловчих. Кто велел ему?

Впервые спокойствие Вейра изменилось. Не исчезло — стало внимательнее.

— Орт жив?

— Был, когда мы уходили.

— Он состоял при купце.

— Он знал, где откроется арка.

— Любой помощник знает место доставки.

— Не правильное место. Ошибочное.

Мира взглянула на Егора. Этого они раньше не произносили так ясно. Орт остался на Старом уступе до появления ловчих. Значит, либо знал о сбое заранее, либо получил приказ дождаться их в любом месте. Оба ответа вели к Палате.

Вейр поднялся и подошёл к окну. На площади люди сидели у накрытой арки. Начинался снег.

— Вы хотите простого злодейства, Егор Ланской, — сказал он. — Человека, который крадёт память ради удовольствия, и бумагу, доказывающую всё сразу. Вам будет трудно здесь жить. Ровен держится на переходах. Без них северные заставы останутся без хлеба, южные — без руды, пограничье — без лекарств. Каждый быстрый путь имеет цену. Я лишь распределяю её так, чтобы княжество не умерло.

— Между теми, кто не знает, что платит.

— Если спрашивать каждого, согласен ли он лишиться одной дороги ради сотни больных, обоз будет стоять до весны.

— Тогда везите лекарства обычной дорогой.

— И похороните тех, кто не дождался?

Егор вспомнил грузовой, остановившийся в темноте за несколько сотен метров от пассажирского состава. Диспетчер тоже принимал решения за людей, которые не знали его имени. Перекрывал путь, задерживал поезда, отправлял бригаду под дождь. Но существовали журналы, дежурные, расследования. Решение можно было восстановить по минутам. Здесь Вейр сам создавал правило, скрывал его и объявлял неизбежностью.

— Покажите расчёт, — сказал Егор.

— Что?

— Сколько людей спасли эти лекарства. Чьи дороги забрали. Почему выбрали Миру. Какие другие пути были. Покажите запись, где это решено.

Вейр усмехнулся.

— Вы и правда не Савер.

— Савер не спрашивал?

— Савер понимал, что управление не помещается в дорожный лист.

— Зато вина Миры у вас поместилась заранее.

Вейр вернулся к столу.

— К полудню на площади соберут заставный суд. Вы расскажете, что забыли старое имя и неверно открыли арку. Проводница подтвердит, что повела людей к неправильному выходу. Я объявлю вам обоим взыскание, после чего оставлю на службе. Люди получат виновных, застава откроется, обозы пойдут дальше.

— А если мы скажем правду?

— Какую именно? Что в теле переводчика поселился человек из невозможного мира? Что камни едят дороги, хотя каждый взрослый в Ровене знает цену перехода? Что проводница забыла путь домой и больше не может служить? Вы разрушите доверие к двум людям, но не к Палате.

Мира молчала. Для неё угроза была точной. Признается, что не знает родных дорог, — лишится шеста и права вести людей. Скроет — поможет Вейру обвинить себя.

— Вы забыли ещё одну правду, — сказал Егор. — Пробный камень у Вяжей.

Вейр не двинулся.

— Что с ним?

— Ваши мастера перенесли его и велели считать старое имя достаточным. Девочка потеряла дорогу к ульям. Я назвал старое и живое имя, предложил похожий путь добровольно, и камень взял именно его.

Тишина длилась один удар сердца. Но этого хватило.

Вейр знал.

— Малые камни непостоянны, — сказал он.

— Вы провели опыт раньше меня?

— Палата испытывает множество способов снизить цену.

— Тогда зачем написали обратное?

— Чтобы необученные люди не будили арки случайными словами.

— Вы спрятали живое имя.

— Живые имена меняются. Сегодня Пробник, завтра Кривой Столб, послезавтра Девичий Камень. Сеть нельзя строить на деревенских прозвищах.

— Но сеть их слышит.

— Именно поэтому их следует контролировать.

Вот оно. Не лекарство, не срочность, не неизбежная цена. Вейр боялся не того, что люди назовут место неверно. Он боялся, что они научатся называть его без Палаты.

Егор увидел это одновременно с Мирой. Она едва заметно выпрямилась.

Вейр тоже понял, что сказал больше необходимого.

— До суда вы останетесь раздельно, — произнёс он. — Советую отдохнуть.

— Я хочу увидеть путников, — сказала Мира.

— После показаний.

— Они шли за мной всю ночь.

— Поэтому ваши слова для них опасны.

Он позвонил в маленький колокольчик. Вошли ловчие.

Егора отвели в комнату на втором этаже. Окно зарешечено, дверь без ручки изнутри, кровать и кувшин воды. Не темница — слишком чисто. Не гостевая — слишком заперто.

Когда шаги стихли, Егор обыскал стены. Саверова память знала здание Палаты, но комнату не узнавала. Под кроватью ничего. Решётка входила в камень глубоко. Кувшин был глиняный и при желании превращался в острый черепок, но Егор не собирался резать охрану и бежать один.

Он сел на пол у окна и посмотрел на площадь.

Через час чёрную ткань с арки сняли. Очередь ожила. Служители Палаты поставили ограждения, стражники разделили людей на группы. У каждой группы проверяли жетоны. Тех, у кого жетонов не было, оттесняли к стене.