Цена последнего перехода

Глава 6. Человек, которого Мира не помнит

Площадь хотела одного простого чуда: разбить стекло и вернуть каждому утраченное.

Крик поднялся сразу, едва люди поняли слова Миры. Торговец с Медной улицы полез на галерею, расталкивая стражников. Женщина в зелёном платке требовала показать карты её мужа. Кто-то вспомнил дочь, забывшую мост к родной деревне. Кто-то — солдата, который после трёх переходов перестал узнавать дорогу в казарму. Сотня отдельных потерь за одну минуту стала общим гневом.

Писарь прижал щипцы к груди. В стекле два Егора продолжали идти каждый своей дорогой.

— Назад! — крикнул Тарн снизу. — Стекло не трогать!

Его услышали не все. Торговец уже добрался до лестницы. Стражник перегородил проход копьём, и толпа загудела сильнее.

Мира встала на каменный край галереи.

— Разобьёте карту — можете получить чужую память! — крикнула она.

— Палата так говорит! — ответили снизу.

— Это сказал Вейр. Я ему не верю. Но проверять его ложь чужой головой не дам.

Люди замешкались. От признания сомнения её слова стали весомее. Мира подняла ладонь.

— Суд сначала установит, что хранится в стекле и как это вернуть. Карты вынесут на площадь. Их пересчитают при свидетелях. Ни одну не спрячут и не разобьют.

— Кто тебе дал право решать? — крикнул мужчина у арки.

— Никто. Поэтому суд и нужен.

Она спрыгнула с края. Ноги ударились о доски, боль отдалась в колени. Егор стоял рядом и смотрел на площадь так, будто искал путь, по которому можно провести всех и не потерять никого.

— Слишком много людей, — сказал он.

— Ты привык к пустым вокзалам?

— К людям, которые хотя бы знают, куда едут.

— Эти знают. За своими дорогами.

— Тем хуже.

Вейр вышел из кабинета последним. Его левое запястье распухло, но голос оставался ровным.

— Старший Эль, обвиняемые устроили нападение в архиве и принудили открыть личное хранилище представителя князя. Я требую немедленно взять их под стражу.

Тарн поднялся на две ступени.

— Вы требуете этого как глава Палаты дорог или как потерпевший?

— Как придворный маг.

— В уставе заставы такой должности нет.

По толпе пробежал смешок. Вейр посмотрел на Тарна с новым вниманием — не как на неудобного служащего, а как на препятствие.

— Тогда как глава Палаты.

— Палата обвиняется в тайном изъятии и сокрытии памяти. До решения суда её распоряжения на Бересовой исполняются только вместе с приказом начальника заставы.

— Вы не имеете власти приостанавливать работу сети.

— Я не приостанавливаю. Арка закрыта по вашему приказу.

Тарн говорил сухо, почти скучно. Мира знала этот его способ доводить человека до ярости, не повышая голоса. Или думала, что знала. Возможно, ей рассказывали.

Торговца с Медной улицы пропустили к столу суда. Он увидел свою карту в руках писаря и протянулся к ней.

— Не касайтесь, — предупредил Егор.

— Там моя лавка.

— Да.

— Моя жена красила вывеску. Я помню, как мы спорили из-за цвета. Помню лестницу. Помню, что капнуло на волосы. А как прийти — нет. Дайте посмотреть.

Писарь опустил щипцы. Торговец склонился над стеклом. Увидел себя возле третьего моста, вздрогнул, назвал булочницу по имени. Потом выпрямился и закрыл глаза.

— Ну? — спросил его товарищ.

— Я вижу. Но не помню.

— Повтори путь.

— Третий мост, колодец, лавка. Это слова. Ноги туда не идут.

Он хотел коснуться пластинки, но сам отдёрнул руку.

— Найдите способ вернуть, — сказал он Тарну. — Не тратьте её на чужой переход.

Тарн велел положить карту в пустой ящик на судейском столе и запечатать двумя печатями — заставы и выборного старосты из очереди. Вейр отказался давать печать Палаты.

— Тем лучше, — сказал Тарн. — Значит, не сможете объявить ящик своим.

Начали с дорожного листа. Писарь, державший во рту свёрнутый чистый холст, написал углём: «Приказ мастера Лося: новые карты Бересовой до описи отводить в верхний шкаф». Ниже добавил: «Устно сказал — распоряжение Вейра».

— Мастер Лось где? — спросил Тарн.

— Уехал утром, — ответил начальник караула. — С первыми санями на юг.

— До открытия ворот?

Начальник караула опустил глаза.

— Через служебную арку.

— Арка была закрыта для всех, — сказала женщина из толпы.

— Для очереди, — поправил Вейр. — Служебные переходы не прекращались. Княжество не может ждать, пока пограничники разыгрывают суд.

Тарн записал время отъезда мастера. Потом велел принести книгу служебных переходов. Её тоже не оказалось. Увёз мастер Лось.

Каждый пропавший лист делал Вейра не слабее, а опаснее. Мира видела это по людям. Им хотелось немедленного ответа, а суд выдавал пустые строки, отсутствующие книги и человека, который на любое обвинение находил правило. Гнев без добычи начинал искать ближайшую цель.

Ею стала Мира.

— Из-за тебя обоз ушёл на уступ! — крикнула мать девочки Наи. — Ты вела!

— Вела.

— Почему не знала имя?

— Старое имя называл переводчик. Живое должны были дать в листе.

— Но дорогу потеряла ты.

— Да.

— И всё равно повела людей дальше?

На площади стало тише. Вопрос был справедливым. Мира могла рассказать про ловчих, снег и единственную тропу. Могла напомнить, что довела всех до Вяжей. Но правда оставалась: у углежогных ям она выбрала неверный поворот.

— Повела, — сказала она. — Потому что за нами шли ловчие, а на уступе нельзя было остаться. Ошиблась у развилки. Егор заметил следы и остановил меня. После этого я не выбирала дорогу одна.

— Проводница, которая не знает дороги, должна снять перевязь, — произнёс Вейр.

Мира положила ладонь на кожаную перевязь с медной бляхой. Получила её в семнадцать лет. Помнила зал Палаты, запах мела, тяжесть новой формы. Не помнила, как Тарн ждал снаружи и повёл её праздновать, хотя именно это он рассказывал потом.

— Сниму, если суд решит, — сказала она.

— Ты сама признала непригодность.

— Я признала потерю. Непригодность установит не человек, который эту потерю устроил.

Кто-то одобрительно стукнул посохом. Но мать Наи не отступила.

— А моя дочь? Она не помнит ульи. Кто за неё ответит?

Мира спустилась к ней.

Ная стояла рядом, сжимая руку матери. На её сапогах засохла вяжская глина. Девочка смотрела на Миру без прежнего доверия.

— Я отвечу за то, что провела её через пробный камень, — сказала Мира. — Я считала его безопасным. Не проверила, кто перенёс камень и какое имя вписал. Это моя ошибка.

— Вернёшь ей дорогу?

— Не знаю как.

Мать ожидала обещания и получила пустоту. Отвернулась.

Егор подошёл к судейскому столу.

— Вейр знал, что новый камень берёт лишнее, — сказал он. — На листе заранее стояла строка о взыскании с ведущего. Палата перенесла камень. Палата велела использовать только старое имя. Если судить тех, кто отвечал за переход, начинайте с того, кто написал правила.

— Ваше обвинение основано на догадке, — сказал Вейр.

— На вашей фразе Саверу: «Ведущая молода».

— На обрывке памяти человека, чьё тело вы заняли.

Толпа снова зашумела. До сих пор многие, вероятно, не понимали, что означают слова Егора о другом мире. Теперь Вейр подал их как признание в краже тела.

— Пусть Савер говорит сам! — крикнул кто-то.

— Савера убили?

— Это морок!

Егор побледнел, но не отступил.

— Я не знаю, что стало с Савером. Очнулся в его теле внутри арки. Не выбирал этого и не выдавал себя за него после того, как понял.

— Мире вы сказали, — заметил Вейр. — Остальным нет.

— Потому что вы держали сорок два человека на уступе и послали за нами ловчих.

— Я послал помощь.

— С белыми камнями, которые искали плату, а не людей.

Вейр повернулся к площади.

— Перед вами чужак, способный носить лицо придворного переводчика и читать его воспоминания. Он требует доступ к сети дорог. Показывает странные видения в стекле и называет их своим миром. Если бы я не запер неизвестные карты, вы обвинили бы меня в беспечности.

Мира увидела, как люди отодвинулись от Егора. Совсем немного. На половину шага. Этого хватило.

Вейр не пытался доказать невиновность. Он делал Егора страшнее себя.

— Я тоже видела его мир, — сказала Мира.

— Именно. Карта уже влияет на вас.

— Я видела картинку в стекле.

— И поверили объяснению чужака.

— Не объяснению. Я видела человека с его движениями и другим лицом.

— Савер мог взять эту память у другого путника.

Возражение было слабым, но людям не требовалась полная правда. Им нужен был способ не стоять рядом с необъяснимым.

Тарн ударил ладонью по столу.

— Суд рассматривает открытие на Старом уступе и изъятие памяти на Бересовой. Происхождение Егора Ланского будет установлено отдельно. Карты опечатываются. Свидетели остаются под защитой заставы.

— Под защитой? — переспросил Вейр. — На каком основании?

— На основании того, что ваш писарь не может говорить после вопроса о приказе.

Писарь поднял окровавленный холст.

— Он попытался бежать с казённым ключом, — сказал Вейр. — Я остановил его.

— Ключ лежал на полу. Он никуда не бежал, — сказала Мира.

— Вы напали на меня прежде, чем успели понять происходящее.

— Я поняла достаточно.

— У вас отсутствуют годы памяти. Вы не можете знать, чему доверять.

Удар был точным. Мира почувствовала его не в мыслях, а в груди. Вейр говорил то, чего она сама боялась с утра. Если дорога к Вяжам исчезла, что ещё ушло вместе с ней? Сколько решений держалось на людях и местах, которых она больше не могла вызвать в памяти?

— Я знаю, что видела сегодня, — сказала она.

— А вчера?

— Сегодня достаточно, чтобы судить сегодняшний поступок.

— Тогда почему называете этого человека братом?

Мира не сразу поняла, о ком он.

Вейр указал на Тарна.

— Вы узнали его у ворот?

Молчание стало плотным.

Тарн не изменился в лице. Только пальцы на краю стола сжались.

— Это не относится к суду, — сказал он.

— Относится к способности свидетельницы различать людей и обстоятельства. Проводница Эль потеряла путь к Вяжам. Возможно, вместе с ним — всё, что происходило там. Спросите её, помнит ли она собственного брата.

Мира смотрела на Тарна.

Знала его имя. Возраст. Звание. Знала, что он старше на пять лет, что у него шрам под подбородком, что он не любит сладкую репу. Но каждое знание лежало отдельно, как бирка на чужом сундуке.

Она помнила мальчика, который запер её в кладовой ради варенья. Лицо мальчика расплывалось. Помнила широкую спину впереди на горной тропе. Не могла соединить её с мужчиной у стола. Помнила голос, обещавший вернуться до первого снега. Не знала, принадлежал ли он Тарну или отцу.

— Нет, — сказала Мира.

По площади пронёсся шёпот.

Тарн опустил глаза.

— Я не помню его братом, — продолжила она. — Мне рассказывали, кто он. Я знаю факты. Чувства нет.

Вейр не улыбнулся. Он был слишком хорош для такого явного удовольствия.

— И этому свидетелю вы предлагаете верить.

— Нет, — сказал Тарн.

Он снял перевязь старшего пограничника и положил на стол.

— Я отвожу себя от ведения суда. Моё родство с обвиняемой и её неспособность подтвердить его делают решение уязвимым.

Мира шагнула к нему.

— Тарн…

— Он прав в одном. Я не должен был начинать суд сам.

— Если ты уйдёшь, суд возьмёт Вейр.

— Нет. По уставу — трое: выборный из жителей заставы, старший из путников и пограничник, не состоящий в родстве с обвиняемыми.

Он указал на кузнеца заставы, старуху Ивену и молодого стражника у лестницы. Тот самого, который потребовал открыть шкаф.

— Вы согласны?

Кузнец вытер руки о фартук. Ивена заявила, что согласилась ещё до того, как её спросили. Стражник долго смотрел на Вейра, потом снял шлем.

— Согласен.

Тарн отошёл от стола. Без перевязи и права задавать вопросы он казался меньше. Просто мужчина в коричневом плаще, которого Мира не могла найти в собственном прошлом.

Вейр хотел лишить суд опоры. Тарн отдал власть сам и тем сохранил суд.

Мира вдруг поняла, что верит ему.

Не потому, что он назвался братом. Не из-за шрама, имени или рассказов Раста. Его сегодняшний поступок был понятнее любого утраченного воспоминания: он выбрал правило, которое могло повредить ему самому, чтобы решение не принадлежало одному сильному человеку.

Это ещё не было родством. Но было началом дороги.

Ивена заняла место в середине стола.

— Теперь говорить буду я, — объявила она. — Возражения принимаю короткие. Длинные буду считать признанием вины, потому что невиновному столько слов ни к чему.

Кузнец кашлянул.

— Так в уставе не написано.

— Поэтому ты будешь читать устав, а я — смотреть, кто врёт.

Даже Мира улыбнулась. Напряжение на площади ослабло, но не исчезло.

Новый суд начал с карт. Писаря попросили показать устройство отвода. Он нарисовал на доске четыре линии и отметил личный шкаф Вейра. Затем написал номера всех сегодняшних поступлений, которые успел увидеть. Их было семь. В общем архиве нашли четыре. Одна — у торговца. Две земные — в тайном шкафу. Счёт сошёлся.

— Значит, ничего не украдено, — сказал Вейр.

— Значит, всё спрятано в разных местах, — ответила Ивена. — Это не одно и то же.

Торговца спросили, соглашался ли он платить дорогой к лавке. Нет. Молодого переводчика — называл ли он живое имя. Нет. Почему? В листе не было. Кто выдал лист? Мастер Лось. Кто утвердил? Печать Вейра.

На Старом уступе цепочка была похожей. Савер предупреждал о недостаточной плате. В листе стояло тайное взыскание с ведущей. Орт добавил лишнего человека. Сам Орт остался у ловчих и на суде отсутствовал.

— Без Орта нельзя установить умысел, — сказал Вейр.

— Поэтому вы поедете за ним, — решила Ивена.

— Я не подчиняюсь выборной старухе.

— А я не приказывала. Суд просит начальника заставы послать людей.

Все посмотрели на Тарна. Он стоял среди обычных пограничников и больше не имел права вести суд, но начальником оставался.

— Десять всадников на Старый уступ, — приказал он. — Орта доставить живым. Ловчих не преследовать за пределами заставной земли, но записать имена.

Начальник караула замялся.

— Ворота закрыты по распоряжению Палаты.

— Открыть боковые.

— Господин Вейр запретил пеший выход.

— А я разрешил.

Два приказа столкнулись прямо на площади. Стражники смотрели то на придворного мага, то на своего начальника.

Вейр понял раньше Миры, что сейчас решается больше, чем судьба Орта. Если ворота откроют, люди увидят: короткие дороги Палаты — не единственные.

— Вы подвергаете заставу опасности, — сказал он Тарну.

— Опасность снаружи?

— Паника, слухи, бегство служащих.

— Значит, изнутри.

Тарн повернулся к караульному.

— Открыть.

Цепь боковых ворот задребезжала. Люди расступились, пропуская всадников. За стеной лежал обычный зимний тракт: грязный, долгий, настоящий. Он ни у кого не просил воспоминаний.

Мира смотрела, как десять лошадей уходят к лесу. Рядом встал Егор.

— Ты держишься? — спросил он.

— Нет.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Я уже начал бояться, что здесь так отвечаю только я.

Она хотела отмахнуться, но не смогла. Спросила:

— Ты помнишь свою сестру?

— У меня нет сестры. Есть мать. Была бабушка.

— Была?

— Умерла три года назад. Я помню её, но не могу прийти к дому. Теперь увидел путь в стекле и всё равно не могу.

— Если карту вернут, уйдёшь домой?

Егор посмотрел на белый огонь внутри своей пластинки.

— Не знаю. Сначала надо понять, что значит «вернут».

Это был честный ответ, и потому Мира не стала спрашивать дальше.

Суд постановил временно запечатать архив, личный шкаф и обе комнаты с медными отводами. Все переходы разрешались только при двух названных именах, добровольно объявленной плате и свидетеле от путников. Людей нельзя было удерживать внутри заставы; желающие могли идти обычным трактом. Мире запретили вести в одиночку до проверки её памяти, но не лишили перевязи. Егора оставили при заставе как свидетеля и переводчика без права открывать арку.

Вейр выслушал решение до конца.

— Оно не имеет силы за стенами Бересовой, — сказал он.

— До стен нам пока хватает, — ответила Ивена.

— Через день здесь не будет хлеба.

— В амбарах на две недели, — сказал кузнец.

— Через два дня южная руда останется на другой стороне.

— Кузница переживёт.

— Через три дня в пограничных селениях закончатся лекарства.

Толпа притихла. Вейр перечислял не угрозы, а настоящие нужды. Именно поэтому его власть держалась так долго.

— Тогда повезём трактом, — сказала Мира.

— Не успеете.

— Часть успеем.

— А тех, кто умрёт, запишете в цену своей честности?

Мира не нашла ответа. Никто не нашёл.

Вейр надел шубу.

— Я возвращаюсь во дворец. Палата пришлёт нового управляющего и княжеское решение. До тех пор можете играть в свободные дороги.

— Служебная арка опечатана, — напомнил Тарн.

— Я пойду пешком.

Он произнёс это так, будто показывал им ребёнка, который впервые догадался о существовании ног.

У боковых ворот его остановил стражник.

— Оружие и карты остаются до окончания суда.

Вейр поднял руки. При нём нашли медный ключ, нож для стекла и три белых дорожных камня. Карт не было.

— Обыщите шубу, — сказала Мира.

Ловчий рядом с магом положил ладонь на меч. Тарн встал напротив.

— На заставе обыскивают всех выходящих во время суда.

— Даже придворных магов?

— Сегодня особенно их.

Вейр снял шубу. В подкладке нашли потайной карман, но он был пуст. Мира провела пальцами по шву и почувствовала мелкую стеклянную пыль.

— Что здесь было?

— Пластинка для личного перехода.

— Где она?

— Использована утром.

Писарь замычал и быстро написал на холсте: «Утром вложения не списывали».

Вейр посмотрел на него.

— Вы были в архиве всё утро?

Писарь покачал головой.

— Значит, не можете знать.

Доказательства не было. Вейру вернули шубу, но ключи и камни остались. Он вышел через боковые ворота с двумя ловчими. Не оглянулся.

Тарн послал за ним наблюдателей.

Когда ворота закрылись, площадь будто выдохнула. Люди заговорили о ночлеге, еде и пешем пути. Очередь у арки распалась. Одни пошли записываться в обозы, другие остались ждать решения Палаты. Переходы не исчезли, но перестали казаться единственной дорогой.

Мира нашла Тарна на стене. Он стоял над воротами и смотрел, как три тёмные фигуры уменьшаются на тракте.

— Почему ты не сказал раньше? — спросила она.

— Что именно?

— Что я тебя не помню.

— Ты помнишь имя. Разговариваешь со мной. Я надеялся, остальное вернётся.

— Само?

— Люди иногда вспоминают после арок.

— Часто?

— Нет.

Она встала рядом. Внизу торговец с Медной улицы объяснял мальчику, как выглядит его лавка. Тот рисовал углём план на доске.

— Расскажи что-нибудь, чего нет в бумагах, — попросила Мира.

— Вейр скажет, что я внушаю тебе прошлое.

— Вейра здесь нет.

Тарн долго молчал.

— Ты боялась переходить ручей по брёвнам. Не воды — щелей между брёвнами. Отец смеялся, и ты злилась. Я шёл впереди спиной и говорил, куда ставить ногу. На середине ты толкнула меня, потому что я тоже засмеялся. Мы оба упали. Вода была по пояс, но ты решила, что утопила меня, и тащила за ворот до берега.

Мира слушала. Картинка не появилась.

— Ещё.

— Когда умер отец, ты не плакала три дня. Чинила его дорожный шест, хотя он был цел. На четвёртый день сломала его о стену. Потом попросила меня склеить. Я склеил плохо. Трещина до сих пор под обмоткой.

Её шест остался у судейского стола. Мира знала о трещине. Думала, дерево лопнуло в мороз.

— Это можно было увидеть.

— Можно.

— Скажи то, что доказывает.

Тарн повернулся к ней.

— Ничто не докажет чувство, которого у тебя нет. Я могу принести записи, назвать шрамы, найти людей из Вяжей. Докажу, что мы дети одних родителей. Не докажу, что ты должна любить меня.

Мира стиснула перила.

— Тебе всё равно?

— Нет.

В этом коротком слове впервые за день прорвалась боль.

— Но если я потребую от тебя прежнего доверия, потому что помню за двоих, я стану похож на Палату. Она тоже говорит: мы знаем твои дороги лучше тебя, поэтому отдадим их куда сочтём нужным.

Мира посмотрела на его руку. На указательном пальце белел кривой шрам. Ей хотелось вспомнить, откуда он. Пустота не отозвалась.

Она не обняла Тарна. Объятие стало бы подарком человеку из чужого рассказа и ложью самой себе.

Вместо этого сказала:

— Завтра покажешь мне тропу к Вяжам.

— Вейр закроет дороги.

— Не аркой. Пешком.

— Это два дня.

— Значит, успеешь рассказать всё ещё раз.

Тарн кивнул.

На тракте далеко впереди мелькнул белый огонь. Один раз, второй. Наблюдатели на стене закричали.

Вейр и ловчие исчезли.

На снегу остались три пары следов, оборванные посреди дороги. Маг ушёл переходом без арки, ключей и видимой платы.

Мира смотрела на пустое место и вспоминала стеклянную пыль в подкладке его шубы.

Пластинка была не использована утром. Она всё это время оставалась при нём — настолько тонкая, что спряталась между слоями ткани.