- -
- 100%
- +
Глава 1. Чужой за моим столом
Моя мастерская находилась в нижней части Велина, на Соляных лестницах. От порта к нам поднимались грузчики и торговцы рыбой, а по утрам мимо окон везли товар на верхний рынок. Я привыкла просыпаться от грохота колёс: на повороте возле нашего дома мостовая просела, и каждая телега попадала в одну и ту же выбоину.
Я жила здесь с детства. Наверху были жилые комнаты, внизу когда-то торговали посудой. Два года назад я устроила на первом этаже собственную мастерскую. Унесла старые полки, поставила верстак у окна и повесила над дверью вывеску: «Ника Вельт. Ремонт защитного стекла».
Первое время я часто выходила посмотреть на неё с улицы. До этого восемь лет работала у Марты Лосс и боялась, что без её имени ко мне никто не пойдёт. Заказчики всё же нашлись. Кто-то знал меня по прежней работе, кого-то присылала Марта. К осени свободных дней почти не осталось, хотя денег по-прежнему хватало впритык.
Осенью защитное стекло требовалось всему Велину. С моря приходил туман; сперва он закрывал причалы, потом полз вверх по улицам. В нём человек мог потерять дорогу в нескольких шагах от своего дома. Поэтому у каждой двери горел очаг — стеклянная пластина в металлической раме. Пока она давала свет, люди находили вход, узнавали свой двор и могли спокойно выйти к соседям.
На верхних террасах туман появлялся редко. У нас с приходом холодов каждый вечер проверяли очаги, а между близкими домами натягивали шнуры. Их держали рукой, когда шли в гости или за хлебом. За лето о шнурах забывали, но осенью доставали снова.
В то утро меня разбудили колёса и дождь. Я лежала ещё несколько минут, слушая, как капает у окна, потом встала и подставила таз под протекающий угол. Крышу обещали починить неделю назад. Надо было снова сходить к кровельщику, но на верстаке ждали три фонаря, а их хозяин собирался забрать заказ вечером.
На кухне было тепло от очага. Я вскипятила воду, доела вчерашний хлеб и спустилась открывать мастерскую. Снаружи уже пахло выпечкой. Напротив жила и работала Тая Орс, моя соседка; её пекарня открывалась раньше всех лавок на улице. Через запотевшее окно я увидела, как она передаёт работнику противень. Тая заметила меня, подняла свободную руку, и я помахала в ответ.
В мастерской за ночь отсырел пол. Я положила у порога мешковину, сняла с инструментов чехол и подвинула к себе первый фонарь. В нём требовалось заменить треснувшее крепление. Работа знакомая, несложная; я надеялась закончить до обеда и освободить стол для следующего заказа.
Примерно через час в дверь постучали.
На крыльце стояла Эльна Фосс. Я знала её давно: она приносила стекло ещё к Марте и всегда просила дать ей посидеть рядом, пока мы работаем. Сегодня Эльна держала под пальто жестяную коробку.
— Можно к тебе, Ника? Без заказа, просто посмотреть.
— Конечно. Заходи, здесь сухо.
Я отложила фонарь и вытерла руки. Эльна поставила коробку на верстак, но открывать не торопилась. С её рукава капало на пол.
— Давай пальто повесим, — предложила я.
— Сейчас. Ты сначала скажи, можно ли с этим что-нибудь сделать.
Она сняла крышку. Внутри, между слоями ваты, лежал знакомый мне защитный круг: узкий латунный обод, вытертый с одной стороны, тёплый жёлтый свет. По стеклу шла трещина, которой прежде не было.
Я постелила на стол войлок и протянула руку к коробке. Эльна коснулась моего запястья.
— Осторожно. Вчера, кажется, ещё не так сильно треснуло.
— Я за обод возьму. Само стекло не трону.
— Как это случилось?
— Снимала с полки. Хотела пыль вытереть.
Она убрала руку, и я осторожно подняла круг. У самого обода от трещины отходили два тонких луча; один уже помутнел.
— Когда уронила?
— Позавчера. Вчера он ещё был… Мне показалось, меньше.
Я придвинула лампу. Эльна наклонилась вместе со мной, мешая смотреть, но попросить её отойти я не смогла. Подставила табурет.
— Сядь пока. Я проверю край.
Она села, положив перчатки на колени. На большом пальце одна разошлась по шву. Эльна заметила мой взгляд и спрятала её под другую.
Круг ей сделали на свадьбу, почти пятьдесят лет назад. Тогда защитное стекло ещё ставили отдельно в каждом доме, и хозяева сами выбирали, какую память готовы за него отдать. Теперь почти все пользовались общей сетью: от башни к домовым очагам тянулись световоды, плату присылали раз в месяц. Старые круги берегли, а если ломались, несли таким, как я.
Эльна хранила в своём одно утро с мужем. Его уже давно не было в живых.
Я провела по торцу тонким щупом. Под повреждённым краем оказался воздух. Плохо, но пока поправимо.
— Починить можно. Придётся снять обод и закрепить край заново. Только в прихожую потом не вешай: пусть лежит в футляре.
— Совсем нельзя пользоваться?
— Я бы не советовала. Трещину остановлю, но старое стекло крепче от этого не станет.
Она кивнула. Я уже потянулась за рабочей тетрадью, когда Эльна спросила:
— А если разбить его сейчас?
Я оставила тетрадь на полке.
За десять лет она спрашивала об этом несколько раз: сначала у Марты, пока я работала ученицей, потом у меня. Обычно — перед уходом, словно вопрос пришёл ей в голову случайно. Сегодня она смотрела прямо на стекло.
— Можно вернуть память. Здесь ещё многое сохранилось.
— Я снова его увижу?
— Вспомнишь, как видела тогда.
— И услышу?
— Да, если он говорил.
Эльна провела пальцем по краю перчатки.
— Мы ели черешню на лестнице. Он всё рассказывал, сколько купил. Будто это подвиг какой-то — принести черешню.
Она улыбнулась, и я тоже. Потом Эльна покачала головой.
— Это я с его слов знаю. Он любил вспоминать. А я даже не помню, рядом он сидел или ниже. Смешно, правда? Про пятно на платье знаю, про полфунта знаю, а как он на меня смотрел — нет.
Я не ответила. Объяснять ей, как работает стекло, было бы сейчас жестоко. Она и так знала: пока память оставалась внутри, о том утре можно было рассказывать, но вспомнить его самой не получалось.
— Давай, — сказала она. — Разбей.
Я расстелила чистую ткань и достала щипцы, чтобы снять обод. Эльна сразу подалась вперёд.
— Не бойся, я пока только крепление уберу. Потом ты сама возьмёшь стекло. Мне прикасаться к нему в этот момент нельзя.
— А назад уже не положить?
— Нет. Второй раз эту память стекло не примет.
Она посмотрела на коробку. Я подождала. На улице застучали колёса, кто-то громко окликнул возчика; Эльна вздрогнула и выпрямилась.
— Ника, давай всё-таки починим.
Я положила щипцы.
— Хорошо.
— Я ещё подумаю. Сейчас как-то…
— Не надо решать сейчас. Я сделаю оправу, чтобы можно было спокойно хранить.
Эльна начала надевать перчатки. С порванным пальцем пришлось повозиться. Мне хотелось помочь, но она справилась сама.
Я назвала цену обычного ремонта. Когда сказала, поняла, что взяла мало: с таким краем придётся сидеть не один час. Менять цену уже не стала. Эльна спросила, когда зайти, и я пообещала сообщить, как закончу.
Из окна было видно, как она остановилась у пекарни напротив. Тая вышла к ней под навес, что-то сказала и протянула пирожок. Эльна рассмеялась. Я постояла у окна ещё немного, потом вернулась к верстаку.
К обеду у меня затекла шея, а старую смолу я выбрала только наполовину. Работать приходилось осторожно: когда пальцы согревали повреждённое место, вдоль трещины выступал свет. Я поворачивала стекло вместе с войлоком, давала ему остыть и начинала снова.
Под ободом обнаружился прежний ремонт. Нагрев тогда подводили с обратной стороны — приём, за который Марта в первый год учёбы отобрала бы у меня инструмент. Стоило ошибиться, и стекло начинало тянуть память вместо того, чтобы отдавать защиту.
На металле стоял её собственный знак: три насечки и косая черта.
Я подвинула лампу и посмотрела ещё раз. Метка была настоящая. Значит, Марта зачем-то делала именно так. Я записала место шва, обложила круг холодной солью и отложила до разговора с ней. Эльна о прежнем ремонте ничего не сказала; надо было самой спросить прежде, чем браться за работу.
Остаток дня я провела над фонарями. Крепления заменила, проверила их под нагрузкой и только после этого упаковала заказ. Ближе к вечеру за ним пришёл хозяин. Почти сразу следом принесли счёт за сетевой очаг. Сумма выросла. Я сверила её с прошлой и долго сидела с двумя листами в руках, пытаясь вспомнить, не обещала ли кому-нибудь другой цены за ещё не законченные заказы.
Внизу нового счёта было напечатано: «Семь дней до осеннего обжига. Проверьте доступ к домовому световоду».
Тая застала меня за этим занятием. Вошла без стука, поставила на край стола кастрюлю.
— Ты обедала?
— Сейчас собиралась.
— Что?
Я посмотрела в сторону кухни. Там оставалась чечевица, которую нужно было ещё перебрать и сварить.
Тая достала из сумки две ложки. В кастрюле был рыбный суп. Мы расчистили угол верстака, и она села напротив.
— Эльна оставила круг?
— Да. Буду чинить.
Тая кивнула, не расспрашивая. Потом увидела счёт.
— Мне такой же принесли. На треть больше. Я ходила выяснять: у меня печи всю стену сушат, очаг почти не расходует. Оказалось, за подключение всё равно столько же.
— А запасной круг у тебя ещё есть?
— Есть. На две ночи хватит. Если продать — как раз работникам на отпуск. Вот и выбирай.
Она помешала суп, хотя мешать в нём было нечего.
— Я нашла помещение наверху. На третьей террасе. Маленькое, но сухое. Хочу к весне переехать.
— Далеко же. Все наши туда не пойдут.
— Знаю. Зато я больше не могу каждую осень таскать мешки наверх. В прошлом году четыре пропали, ты помнишь? И всё своими деньгами закрывала.
Я помнила. Уже хотела заговорить о покупателях, привыкших ходить к ней, но посмотрела на её руки и промолчала. Кожа возле ногтей растрескалась; Тая прятала пальцы в рукава, когда не держала ложку.
После ужина она сама забрала кастрюлю, велев мне хотя бы сегодня лечь пораньше. Я закрыла ставни со стороны порта и проверила дорожный шнур между нашей дверью и пекарней. Туман уже стоял у нижних ступеней. Осенью без шнура можно было не найти дорогу даже до соседей.
Я закончила переписывать заказы, убрала инструменты и потянулась погасить лампу. В этот момент у входа задели ведро.
Дверь открылась прежде, чем я успела подойти.
На пороге стоял молодой мужчина, мокрый насквозь. Одной рукой прижимал к себе узкий свёрток, другой держался за бок.
— Мы уже закрыты, — сказала я.
Он посмотрел на меня и некоторое время молчал. С волос капало ему на лицо, но он не вытирал воду.
— Ника. Пожалуйста, не зови никого.
Я поставила лампу повыше. Лицо незнакомое. Лет двадцать пять, серые глаза, небольшой шрам на подбородке. На куртке под рукой расплывалось тёмное пятно.
— Что случилось?
Вместо ответа он посмотрел на часы над дверью. Было без двадцати десять.
— Надо закрыть очаг. Где у тебя заслонка?
Он шагнул внутрь. Я отступила, чтобы он не задел меня, и он прошёл прямо на кухню.
— Подождите. Туда нельзя.
Мужчина открыл верхний шкафчик, достал полотенце и прижал к боку. Потом сел на мой расшатанный стул. Я знала, что стул сейчас качнётся, но он заранее поставил левую ногу на перекладину.
Я взяла с верстака молоток и остановилась в кухонной двери.
— Положите свёрток на стол.
Он подчинился. Увидел молоток и сказал:
— У него головка болтается. Осторожно.
От этих слов мне стало не по себе. Он знал, где лежат полотенца. Знал про стул. Мог зайти днём, пока я работала, или раньше, когда меня не было дома.
— Я сейчас позову соседку.
— Таю? Да, хорошо. Только сначала закрой свет. Вот-вот начнётся сбор.
Он кивнул на очаг над плитой. Узкая янтарная пластина горела ровно, как каждый вечер; от неё в стену уходил световод.
— Откуда вы знаете?
— Ты подписала годовое согласие. У всей нашей ветки один час.
На полотенце проступила кровь.
Я поставила молоток на край стола, оставив руку на рукоятке.
— Покажите бок.
Он осторожно расстегнул куртку. Рубашка под ней была разорвана. Я не видела глубины пореза, но крови было достаточно, чтобы перестать думать только о том, как его выгнать.
— Вам к лекарю надо.
— Потом. У тебя бинты есть?
Я достала перевязочный пакет, налила воду в таз и поставила рядом.
— Сами сможете?
Он кивнул. Я отошла к двери, не выпуская его из виду. Он начал промывать рану, тихо выругался и поднял на меня глаза.
— Ты меня правда совсем не узнаёшь?
— Нет.
Он опустил голову. Бинт никак не удавалось развернуть мокрыми пальцами. Я выдержала ещё несколько секунд, потом подошла, раскрыла пакет и положила всё перед ним. Помогать перевязываться не стала.
— Меня зовут Лев, — сказал он. — Я твой брат.
Я посмотрела на него, ожидая продолжения. Наверное, он оговорился. Или спутал меня с кем-то, хотя имя называл верно.
— У меня нет брата.
— Есть. Мне двадцать пять. Мы здесь живём. Ты наверху, я за кухней.
— Там кладовая.
Он закрыл глаза, ненадолго, как от боли. Потом снял часы и подвинул ко мне.
— Ты подарила. Когда я получил разряд. Посмотри сзади.
На крышке было процарапано: «Л. В. Не опаздывай».
Я не взяла часы. Руки у меня похолодели.
— Это ничего не доказывает.
— Знаю. Есть бумаги. Под лестницей, в зелёной папке. Свидетельства, мамины документы. Письма отдельно, бечёвкой перевязаны.
Я действительно так их хранила. В голове сразу нашлось объяснение: он забирался в дом, видел папку, прочёл письма. Следовало выйти на улицу и позвать Таю. Я всё стояла в кухне.
— Что вам нужно? — спросила я.
Лев потянулся к свёртку. Я подняла молоток, и он остановился.
— Разверни сама. За края бери, середину не трогай.
Я отогнула промасленную ткань. Внутри лежала почти чёрная пластина, оплетённая тонкими золотыми линиями. По одной стороне шёл обгоревший след. Я наклонила лампу.
Стекло прогревали в обратную сторону. Гораздо сильнее, чем круг Эльны: здесь вся сборка была рассчитана на то, чтобы забирать память.
На латунной рамке стояло моё клеймо. Даже маленькая зарубка на нижней дуге была на месте. Два года назад матрица треснула, и я так и не собралась заказать новую.
— Где ты это взял?
— На Рыбной, из распределителя. Там такие стоят. Я хотел показать тебе, но в прошлый…
Очаг щёлкнул. Лев повернулся к нему и встал так резко, что качнулся стул.
— Ника, заслонку. Сейчас.
Я посмотрела на свет. Мне показалось, он стал ярче, но прежде, чем я успела всмотреться, заметила полотенце на полу. Его надо было поднять. Мокрое, грязное — зачем он его бросил?
Кто-то коснулся моего плеча.
Я отшатнулась. Передо мной стоял мужчина в расстёгнутой рубашке, с окровавленным бинтом в руке.
Я знала, что сама впустила его. Нет, он вошёл без спроса. Мы о чём-то говорили. Я посмотрела на стол, пытаясь понять, при чём здесь часы.
— Как меня зовут? — спросил он.
Я не ответила.
— Только что сказал. Попробуй вспомнить.
Его голос пугал меня больше, чем кровь: он ждал, хотя явно знал, что произойдёт. Я помнила разговор про папку. Помнила, что он назвался моим братом. Имени не было.
— Посмотри на часы, — сказал он.
«Л. В.»
— Лев?
— Да. Закрой очаг.
Я дотянулась до медного рычага. Обычно он поворачивался легко. Сейчас не поддавался, сколько я ни давила.
— Ломай, — сказал Лев.
— Мы останемся без защиты.
— Я знаю. Но ты опять меня забываешь. Ещё немного — и уже не позволишь к нему подойти.
Он не вырывал у меня молоток. Стоял рядом и ждал. Я оглянулась на стол: свёрток, часы, миска с водой. Всё это появилось за несколько минут, а я уже не могла восстановить, в каком порядке.
Я ударила по очагу.
Стекло лопнуло, и головка молотка слетела с рукоятки. Ударилась о стену, загрохотала в раковине. Лев схватил меня за локоть и оттащил от плиты.
Свет погас не сразу. Несколько секунд в трещинах ещё тлели жёлтые полосы. Потом осталась только рабочая лампа на столе.
Я держала в руке обломанную рукоятку. От разбитого очага тянуло холодом.
— Ты цела? — спросил Лев.
Я посмотрела на ладонь. Порезов не было. Он отпустил мой локоть и сел, прижав руку к боку.
Теперь я помнила его имя. И то, что он сказал о стуле, хотя братом по-прежнему не считала. Передо мной сидел незнакомый человек. Но очаг действительно делал со мной что-то, чего я никогда за ним не замечала.
Над входной дверью загорелся красный сигнал неисправности.
— Придут проверять, — сказал Лев.
— Хорошо. Пусть проверят.
Он посмотрел на меня, потом завернул чёрную пластину обратно и оставил на столе.
— Ты мне не веришь.
Я не ответила.
— Тогда проверь работу. Это ты умеешь.
Из мастерской донёсся тонкий звон. Я обернулась: на верстаке светился круг Эльны. После отключения очага он начал отдавать больше тепла.
Я пошла к нему и у самого порога наступила в воду. Она медленно затекала под входной дверью. Наклонившись, я почувствовала запах моря.
Глава 2. Дом без второго стула
Первым делом я подняла с пола коробки.
На нижней полке лежали два готовых заказа. Одну коробку я поставила на шкаф, вторую — на стул. Вода пока только мочила подошвы, но картон на дне уже потемнел.
Лев уже был у двери в подвал.
— Там задняя калитка, — сказал он. — Я выйду к красильне.
— Через двор?
— Там натянут трос.
— Трос висит над водой. У тебя рана.
Он вздрогнул от моего окрика. Я заговорила тише: мне нужно было его остановить, а я только пугала.
— Я знаю, — ответил он.
— Дождись смотрителей.
— Ника, я от них и иду.
Мне хотелось спросить, что именно он сделал. На его часах было без десяти десять. Я запомнила это нарочно: чтобы хоть что-то в следующие минуты осталось точным.
Стекло Эльны звенело громче.
Я вернулась к верстаку. Трещина потемнела, золотистая капля на конце увеличилась. Старый круг отвечал на исчезновение защиты: над открытым войлоком дрожал воздух, и вода у ножки стола уже собиралась мелкими пузырьками.
Он пытался греть мастерскую.
Старые очаги делали без выключателя. Они защищали всё, до чего дотягивался свет, пока не оставалось ни света, ни памяти.
Я накрыла круг жестяной крышкой. Звон стал глухим. В ту же секунду похолодало.
Лев стоял рядом.
— Он бы нас удержал до утра.
— Это не мой круг.
— Я не предлагаю его воровать.
— Предлагаешь использовать, пока хозяйка не знает.
Он сжал губы и опустил глаза. Мне стало стыдно за резкость, но крышку я не подняла.
— Возьми моё пальто, — сказала я. — В прихожей, серое. Оно длиннее.
— Не надо.
— Либо возьми, либо не уходи.
Он усмехнулся.
— Вот теперь узнаю.
Он снял пальто с крючка, не спросив, где прихожая. Застегнул только две пуговицы: третья у меня держалась на одной нитке. Её он не тронул.
Мне хотелось посадить его за стол и расспросить обо всём. Я уже верила, что он здесь жил. Но почему-то всё ещё ждала, что он попросит разрешения остаться.
У двери Лев повернулся.
— У тебя под третьей ступенькой коробка с латунью. На дне бумага. Если всё остальное будет неубедительно, посмотри её.
— Что за бумага?
— Не договор. Ты их уже достаточно подписала.
Он ушёл прежде, чем я успела ответить.
Через подвальную дверь потянуло сыростью. Я услышала, как поднялась решётка во дворе, как ударило о камень что-то тяжёлое. Потом всё стихло.
Я хотела пойти за ним. Вместо этого зажгла две обычные лампы, закрыла дверь в подвал и взяла пластину с моего стола.
Под острым углом чёрное стекло становилось прозрачным. Внутри виднелись не линии, а тонкие пустоты, точно по нему когда-то ползли невидимые черви. Такие каналы получались при слишком сильном нагреве. Только здесь они были равными и шли через одинаковые промежутки.
Это сделали нарочно.
Я вынула из ящика маленький холодный зажим. Под рамкой застрял осколок — узкий, с обожжённым краем. Он выпал на войлок. Я завернула его в кусок бумаги и сунула в карман фартука.
По двери ударили три раза.
Не постучали костяшками. Ударили чем-то тяжёлым, соблюдая расстояние между ударами.
— Откройте проверке света.
Я посмотрела на чёрную пластину. Успела накрыть её тканью, прежде чем до конца поняла, зачем это делаю.
— Кто там?
— Рей. Разрешение смотрителя, сорок шестой номер. Отойдите от двери, если внутри туман.
Я открыла засов.
Мужчина на пороге держался за дорожный шнур. Другой рукой прижимал к груди плоский ящик. Воротник его плаща был насквозь мокрым; вода стекала с тёмных волос на щёку, но он словно не замечал её. Чуть выше виска белела короткая неровная прядь.
Он посмотрел мне за плечо.
— Очаг где?
— На кухне.
— Люди в доме есть?
— Я.
Он скользнул взглядом по двум стульям, по мокрым следам у подвала и вошёл.
Я заметила, что его левая рука сжимает дорожный шнур до тех пор, пока дверь не закрылась. Только тогда он разжал пальцы. На ладони остался красный след.
Смотритель поставил ящик на сухую часть пола, раскрыл. Внутри находилась овальная матовая пластина в железной клетке. Он вынул её, закрепил у косяка и нажал на пружину.
Пластина вспыхнула молочным светом. Вода возле двери перестала двигаться. По полу прошёл тихий треск, и я почувствовала, как отпускает напряжение между лопатками.
— До рассвета хватит, — сказал он. — Если больше ничего не разобьёте.
Я стояла рядом с поставленной им пластиной и следила за водой у порога. Она больше не прибывала.
— Вы меня задержите?
— Пока я ещё не видел, за что.
Он прошёл на кухню, присел возле раковины. Поднял из неё головку молотка, взвесил в ладони. На его большом пальце не было ногтя — старый рубец блестел в свете лампы.
— Заслонку заклинило? — спросил он.
— Да.
— Зачем закрывали во время сбора?
Я колебалась достаточно долго, чтобы он поднял на меня глаза.
У него были светло-карие глаза и усталое лицо. Он ждал ответа. Я отошла от плиты и присела у стола.
— Очаг работал неправильно.
— Как именно?
— Я забывала человека, который сидел передо мной.
— Незнакомого?
— Я не знаю.
Рей положил молоток на стол.
В первый раз с его прихода мне показалось, что он не вполне владеет собой. Перемена была маленькой: он посмотрел на часы над дверью, хотя свои висели у него на запястье.
— Расскажите с начала.
Я рассказала про посетителя. Про рану, про часы, про имя. Не сказала про подвал и пальто. Когда дошла до чёрной пластины, смотритель обернулся к верстаку.
— Принёс с собой?
Я кивнула.
— И сказал, откуда взял?
— С Рыбной улицы.
Он не спросил, где она лежит. Сам подошёл к накрытому свёртку, но ткань не поднял.
— Разрешите.
Это прозвучало так неожиданно, что я отступила.
Рей вынул из внутреннего кармана складывающееся тёмное стекло, раскрыл его перед глазами и только потом откинул ткань. Он тоже смотрел на торец. Не на рисунок внутри. Это мне понравилось против воли: хотя бы понимал, что ищет.