- -
- 100%
- +
— Видели такое раньше? — спросила я.
— Покажите ваши инструменты для постановки клейма.
— Я этого не делала.
— Я пока не спросил.
— А надо было.
Он выпрямился.
— Хорошо. Вы делали эту пластину?
— Нет.
— Кто ещё пользуется вашим клеймом?
Я хотела сказать, что никто. Матрица лежала у меня в шкафу. Но она лежала там только последние два года. До открытия мастерской я пользовалась цеховым прессом, как все ученики Марты.
— У цеха остаются оттиски. Для учёта.
— Какая мастерская?
— Лосс.
Он кивнул, не удивившись.
Я поняла, что хочу увидеть на его лице удивление. Хоть что-нибудь, что показало бы: он знает не больше моего.
— Вы понимаете, что происходит?
— Понимаю, что две недели назад на Рыбной исчез монтажник. Его сменщик принёс жалобу, потом забрал. Утверждал, что перепутал имя. Я видел наряд на двоих. Работу там один человек сделать не мог.
— И вы две недели ничего не делали?
— Жалобу закрыли до того, как я её получил. Наряд попал ко мне вчера. Я ещё не успел дойти до всех адресов.
— Лев?
— В наряде — Лев Вельт.
Он произнёс мою фамилию осторожно.
Я села на табурет. Стул был занят коробкой.
Две недели. Если мужчина с кухни был моим братом, где я была всё это время? Покупала чечевицу. Считала деньги. Работала над фонарями, которых никто не забирал. Ни разу не задавалась вопросом, почему в доме тихо.
— Я бы заметила, — сказала я.
Рей ничего не ответил.
— Если бы он жил здесь, я бы заметила.
Смотритель отвёл взгляд.
Я встала и пошла к лестнице. Рей двинулся следом, но я остановила его ладонью.
— Не надо.
Под третьей ступенькой лежала коробка с обрезками латуни. Я вытащила её, сняла крышку, пересыпала металл на пол. Под ним оказалась сложенная вчетверо бумага, мягкая на сгибах.
Детский рисунок.
Кривой дом, большое окно, три человека. У самого маленького одна рука была длиннее другой. Над головами корявыми буквами: «Мы в новом доме». Справа, аккуратнее и мельче: «Льву шесть. Нике двенадцать».
Ниже стояла дата.
Почерк был мамин.
Я рассматривала маленькую фигуру. Мальчик держался за руку девочки и за какой-то предмет, похожий на ложку. Линии были жирными. Бумагу рисовали почти проткнув.
Я не вспомнила ничего.
— Это не доказательство, — сказала я.
Слова прозвучали жалко. Я услышала это и разозлилась.
— Любой мог подложить. Он знал дом, мог зайти раньше. Почерк…
— Мог, — сказал Рей.
— Вы со всем соглашаетесь?
— Рисунок действительно можно подложить.
Я развернулась к нему.
— Тогда зачем смотрите на меня так?
Он молчал. Я впервые заметила, насколько он устал: под глазами залегли тени, кожа на скулах была натянута, словно последние дни он забывал не только спать, но и есть.
Я достала зелёную папку.
Моё свидетельство лежало сверху. Под ним — мамино, бумаги о мастерской, два листа о наследстве. В одном из них были перечислены имена: Ника Вельт, Лев Вельт. По половине дома, с правом совместного пользования.
Я прочла строку трижды.
Ничего в ней не менялось. Лев существовал на бумаге. Я могла удерживать его имя, если читала вслух, и теряла уверенность, стоило закрыть папку. Так бывает со словом, которое слишком долго повторяешь: буквы ещё видны, смысл уже отступил.
— Я могу это проверить утром, — сказал Рей. — По городскому экземпляру.
— А до утра?
— До утра вы останетесь здесь.
— Под охраной?
— С работающим временным очагом. Разницу я предпочёл бы сохранить.
Мне не хотелось быть ему благодарной. Он пришёл вслед за испуганным раненым человеком, и тот убежал. У смотрителя было разрешение, приборы и спокойный голос. У Льва — мои часы, если верить надписи, и привычка не застёгивать оторванную пуговицу.
— Что будет с ним, если вы найдёте?
— Сначала попрошу объяснить, как он снял пластину с действующего распределителя. Потом — почему после этого половина Рыбной ночь сидела без защиты.
— Он кого-то…
— Я не знаю. Пока не знаю.
Рей накрыл чёрное стекло и закрыл застёжки на ящике.
— Вы забираете его?
— Да. Оставлю расписку. Утром принесёте инструменты и покажете, как ставите клеймо.
— В управление?
— К Марте Лосс. Она может проверить сборку.
Я вспомнила метку под ободом Эльны. Осколок в кармане упирался в бедро.
— Во сколько?
— В девять.
Он заполнил бланк на краю верстака. Почерк оказался почти детским — крупным, с открытыми петлями. Подпись: «Арден Рей». Рядом номер разрешения и срок его действия. Я заметила, что срок истекал через восемь дней.
— Вы временный смотритель?
— Временное разрешение.
— А постоянное где?
Он поднял глаза.
— Закончилось.
Мне захотелось задать следующий вопрос, но он уже закрыл чернильницу.
У двери Арден остановился, посмотрел на дорожный шнур и отстегнул от пояса короткую петлю с железным карабином.
— Надевайте на запястье, если придётся выйти. Рукой держаться неудобно.
— Я умею ходить по своей улице.
— В тумане улица иногда против.
Он оставил петлю на крючке и ушёл.
Я заперла дверь. Вернулась к лестнице и сложила документы обратно, кроме листа о наследстве. Его положила на стол. Рядом — детский рисунок.
Потом прошла в маленькую комнату за кухней.
Там стояла узкая кровать, накрытая холстом. Я хранила на ней упаковочную бумагу. Под кроватью оказались мужские сапоги. В шкафу — две рубашки, тёмная куртка, рабочие брюки с аккуратно залатанным коленом. На полке лежали деревянные детали какой-то недоделанной игрушки.
Я держала в руках брюки и смотрела на стежки.
Чинила я. Узнала не сразу: просто левая сторона заплаты была подшита ленивее правой, как всегда, когда мне надоедало.
Я попробовала вспомнить, что говорила, зашивая их. Кто стоял рядом. Было ли светло.
Комната оставалась комнатой, ткань — тканью.
Ничего не пришло.
Внизу зазвенел колокольчик соседней двери. Тая закрывала лавку. Я могла бы позвать её, показать брюки, спросить о Льве. Но вдруг она пожала бы плечами. Сказала бы: «Да мало ли у тебя чужих вещей». Я не выдержала бы этого сейчас.
Я сняла с кровати бумагу, сложила холст. Поставила на пол сапоги носками к двери.
В кухне набрала воды, вымыла чашку, достала вторую.
Я оставила вторую чашку на столе. Если Лев вернётся ночью, ему не придётся искать её в чужом, как теперь оказалось, собственном доме.
Глава 3. Цена одного утра
Утром я взяла документы и пошла к Тае. Она как раз принимала муку: у входа стояла тележка, на ступенях белели следы от мешков.
Тая придержала дверь бедром и спросила, спала ли я вообще. Вместо ответа я спросила про Льва. Она нахмурилась.
— Какого Льва? Ты ведь одна живёшь. Это с Рыбной, который чинил вывеску?
— Возможно. Младше меня. Светлые волосы, шрам на подбородке.
— Их двое было, когда чинили. Один высокий, второй…
Она нахмурилась.
За её спиной хлопнула дверца печи. Работник попросил чистую лопату, кто-то отозвался из кладовой. Я держала папку под мышкой и никак не могла решить, с какого документа начать.
— Второй какой? — спросила я.
— Обычный. Ника, мне сейчас некогда. Если работу ищет, пусть к Савелу идёт. У него вечно что-нибудь разваливается.
Я достала рисунок.
Тая вытерла руки о фартук и взяла лист за самый уголок.
— Ты тут смешная. Косу как верёвку нарисовали.
— А рядом?
— Мама?
— С другой стороны.
Тая наклонила голову. Я видела, как она смотрит прямо на маленькую фигуру, но её взгляд всё равно уходил к дому, большому окну, кривой трубе.
— Родственник какой-то?
— Брат.
— У тебя есть брат?
Я забрала бумагу.
— По документам — да.
Тая внимательно посмотрела на меня. Она шагнула на крыльцо и прикрыла за собой дверь. Шум приглушился.
— Ты спала?
— Немного.
— А ела?
Я рассердилась так быстро, что она подняла обе ладони.
— Всё. Молчу. Просто у тебя вид, будто тебя ночью через морскую стену перетащили.
— Я вчера очаг разбила.
Тая оглянулась на дверь пекарни.
— Разбила?
— Пришёл проверяющий. Поставил временный.
Тая обернулась к пекарне и позвала управляющую. Сказала, что отойдёт на полчаса, вернулась ко мне с двумя тёплыми булками.
— Пошли.
Я хотела возразить, что мне уже пора к Марте. Но Тая сказала:
— Я не помню твоего брата. Тебя помню. Пока этого хватит.
Мы ели булки на ходу. Я рассказала ей, сколько могла, и в какой-то момент заметила, что говорю о незнакомце в прошедшем времени. «Он знал, он сидел, он сказал». Как будто вместе с дверью подвала закрылась возможность его настоящего существования.
Тая слушала, не перебивая. Это не было на неё похоже.
У лестницы на вторую террасу она остановилась.
— У меня в лавке есть старые долговые тетради. До того как всё перевели на общую кассу. Если он у меня что-то брал, запись найдётся.
— Он мог платить сразу.
— На твоей улице? Никто так не делает. Иди. Я посмотрю.
Она сунула мне в карман вторую половину булки и пошла обратно.
Мне стало легче ровно настолько, чтобы подняться по ступеням, не держась за стену.
Мастерские Марты занимали бывшую оранжерею на площади Сухого фонтана. Купол давно заменили непрозрачной черепицей, но высокие окна оставили. Утром свет падал через них прямо на длинные столы, где работали ученики.
Я провела здесь восемь лет. Знала, какая ступень скрипнет, из какой вытяжки потянет гарью, где на стене осталось пятно от взорвавшегося пробного круга. Перед входом машинально пригладила волосы. Потом разозлилась и растрепала их снова.
Марта встретила меня у сушильных шкафов.
— Что ты с собой сделала?
— Доброе утро.
Она взяла меня за подбородок, повернула лицо к окну. Я стерпела. У Марты всегда были тёплые руки, даже в холодном цехе.
— Ты замёрзла. Почему без пальто?
— Отдала.
— Кому?
— Человеку.
Она посмотрела на мой фартук, который я забыла снять, и отпустила подбородок.
— Ясно. Сегодня день обстоятельных объяснений.
На Марте было тёмное платье и короткая кожаная безрукавка поверх. Серые волосы заколоты деревянной шпилькой. На шпильке висела ниточка, приставшая от упаковки; я потянулась снять её и остановилась. Марта сама смахнула нитку, будто заметила движение.
— Рей уже здесь. Я попросила его подождать. Сначала поешь.
— Ела.
— И всё-таки.
В маленькой комнате возле печей стоял чайник. Марта налила чай в мою старую кружку — белую, с пятном синей эмали на ручке. Я думала, её давно выбросили.
— Ты всё ещё держишь её здесь?
— Ученики не берут. Считают несчастливой.
— Почему?
— Потому что хозяйка однажды ушла работать на себя.
Я впервые за утро улыбнулась.
Марта села напротив. За стеной кто-то рассмеялся; потом послышался её помощник, требующий перестать размахивать рамой над чужой головой.
— Рассказывай, — сказала она.
Я начала с Эльны.
Не собиралась. Хотела сразу показать осколок, спросить о пластине, произнести имя брата и посмотреть, дрогнет ли знакомое лицо. Но вместо этого сказала:
— На её круге твоя метка. Ты подвела тепло с обратной стороны.
Марта перестала размешивать чай.
— Почти год назад. Она попросила снизить отдачу, чтобы круг дольше хранился. Сама память ещё плотная, а край уже отработал своё. При обычном нагреве он бы лопнул.
— Там трещина.
— Старая?
— Новая. Эльна его уронила.
Марта прикрыла глаза.
— Я ей говорила: нужна подвесная рамка, нельзя больше таскать по дому. Купила?
Я покачала головой.
— Принеси. Посмотрим вдвоём.
Я отвернулась к столу. Марта столько раз спасала испорченные мной работы, а я с порога заговорила с ней так, будто пришла проверять ученицу.
— А можно так сделать с новым? — спросила я. — Подвести тепло обратно?
— Можно сделать всё что угодно. Вопрос, что потом останется.
Марта поставила ложку на блюдце.
— Теперь про то, с чем пришёл Рей.
Она слушала внимательно, не перебивая. Когда я сказала «мой брат», не удивилась.
— Ты его помнишь? — спросила я.
Марта долго смотрела на меня.
— Я помню, что у твоей матери было двое детей.
— Его лицо?
— Нет.
— Совсем?
— Ника, после смерти твоей матери прошло сколько? Восемь лет? Я видела мальчика на похоронах и несколько раз здесь. Не стану выдумывать то, чего нет.
Восемь лет. Похороны я помнила. Чёрную ткань на окнах, сухой хлеб, брошенную на стул мамину кофту. Но где был Лев? Всё время получалось, что рядом никто не стоял. Я не находила в памяти пробела, в который можно было бы его поместить.
— Со мной что-то сделали, — сказала я.
— Возможно.
Я провела пальцем по пятну на столе. За столько лет в этом цехе я привыкла ждать от Марты точного ответа и теперь никак не могла уйти ни с чем.
— Ты ведь знаешь больше, чем говоришь.
Марта отодвинула чашку.
— Я знаю, что у людей в нижних кварталах этой осенью чаще случаются провалы. Знаю, что после сильного выброса света можно не узнать собственную дверь. Знаю, что память иногда возвращается, а иногда нет. Не знаю, почему у тебя это произошло именно так.
Она сказала это без утешения. По-честному — или так, как я привыкла считать честностью.
— Пойдём посмотрим, что ты разбила.
Арден ждал у испытательного стола. Плащ висел на спинке стула. Без него смотритель казался моложе и менее внушительным: тёмная рубашка, подтянутые ремнями рукава, небрежно зашитый бок жилета. Он держал чашку двумя руками, словно всё ещё не согрелся.
При виде Марты встал.
— Бумаги проверили? — спросила я, прежде чем он успел поздороваться.
— Да. Лев Вельт, двадцать пять лет. Ваш брат. Совладелец дома. Монтажный разряд третий. Жалоба о пропаже поступила двенадцать дней назад.
Арден положил передо мной выписку. Я не взяла её сразу.
— Есть изображение?
— В пропуске. Я принёс копию.
На маленьком сером снимке был вчерашний человек. Только волосы короче и рубашка застёгнута у горла. Он смотрел в сторону, будто снимавший его мастер попросил стоять спокойно ровно в тот момент, когда за окном случилось что-то интересное.
Я подвинула снимок ближе.
Под ним стояло имя. Всё сошлось без моего участия.
Марта коснулась моего плеча. Я не отстранилась, но и не повернулась.
Арден развернул чёрную пластину.
— Это нужно проверить отдельно. Снята с действующей сети. После снятия отключился ряд на Рыбной. Есть свидетельства, что Вельт работал там накануне.
— Человек мог пытаться исправить неисправность, — сказала Марта.
— И мог её вызвать.
— Ты всё ещё предпочитаешь вторую версию.
Арден посмотрел на неё.
— Я предпочитаю, чтобы обе оставались на столе.
Марта надела очки. Подвинула к себе пластину и стала изучать соединения, не касаясь середины. Я наблюдала за её пальцами. Те двигались уверенно, но не быстро: она действительно смотрела, а не делала вид.
— Переходная, — сказала она наконец. — Такой тип пробовали пять лет назад. Отказались: сильно греется на отдаче. Кто собирал?
Арден показал клеймо.
Марта нахмурилась, обернулась ко мне.
— Твоё?
— Оттиск мой. Работа чужая.
— Конечно, чужая. У тебя внутренний угол всегда чуть открыт. Ты бережёшь стекло даже там, где не нужно.
Она сказала это буднично, и я почувствовала такую благодарность, что стало стыдно. Всю ночь я хотела услышать именно это: что кто-то узнаёт меня по работе.
Арден взял со стола лупу.
— Копию матрицы могли изготовить здесь?
— Могли. У нас хранится весь ученический ряд. Ника работала в цехе восемь лет. Полгорода видело её метку.
— Мне нужен доступ к ряду.
Марта положила пластину.
— Через управление. С полной описью. У тебя разрешение на проверку неисправностей, Арден, а не на обыск моей мастерской.
Он медленно опустил лупу.
Я увидела старое знакомство между ними. Не дружбу: слишком тщательно они выбирали слова. Что-то, в чём у каждого оставалась собственная версия одного события.
— Я могу показать свою матрицу, — сказала я.
Они оба посмотрели на меня.
Я достала футляр. Разложила инструменты: чекан, опорную пластину, маленький молоток с прочно посаженной головкой. Марта улыбнулась одним уголком рта. Ночью Арден, видимо, рассказал ей про мой удар.
Мы сделали оттиск на пробной рамке.
Моё клеймо выглядело точно так же, как на чёрном стекле. С той же маленькой зарубкой. Я почувствовала, как плечи напряглись сами собой.
Марта придвинула обе рамки к лампе.
— Видите? — сказала она Ардену. — Здесь край продавлен внутрь. На принесённой рамке — отлит вместе с металлом. Это копия с готовой вещи, а не удар матрицей.
Теперь я тоже увидела.
— Значит, с Ники подозрение снято, — сказала Марта.
— Подозрение, что она поставила клеймо этим инструментом, — ответил Арден.
Я резко подняла голову.
Он не стал смягчать сказанное.
— Простите. Это всё, что показывает проба.
Марта сняла очки.
— Ты можешь оставить ей хотя бы утро?
— У неё временный очаг. Запас почти закончился. Утро — не главное, что ей нужно оставить.
Он произнёс это без нажима, но Марта замолчала.
Мне надоело, что они говорят обо мне так, будто я тоже лежу на войлоке.
— Новый очаг я поставлю сама. Покажите мне схему этой пластины.
Марта покачала головой.
— Её нет в общем доступе.
— Ты сказала, такую сборку пробовали пять лет назад.
— И отказались. Часть чертежей уничтожили, часть осталась в башне. Я могу отправить запрос.
— Сколько ждать?
— До обжига все заняты.
Семь дней. Уже шесть с небольшим.
Я вынула из кармана осколок.
Он был завёрнут в бумагу с пятном супа. Я положила его перед Мартой и почувствовала, как рядом напрягся Арден.
— С торца выпал, — сказала я. — Канал проходит не через толщину, а вдоль соединения. Зачем?
Марта поднесла осколок к свету. На мгновение её лицо стало совсем незнакомым: она убрала с него всё, что обычно предназначалось мне.
Потом вернулась прежняя Марта.
— Так уменьшали потери. Но создавали опасность обратного хода. Поэтому и отказались.
— Он может вытягивать память?
— Любой накопитель может вытягивать память. Ты этим занимаешься, Ника.
— Без согласия.
За соседним столом кто-то поставил чашку. Слишком громко.
Марта понизила голос.
— Годовой очаг работает по уже данному согласию. Я не знаю, что именно ты подписала. И ты сейчас, вероятно, тоже не знаешь. Сначала прочтём бумаги.
Она вернула осколок мне, не Ардену.
Это был маленький жест доверия. Я сжала бумагу пальцами.
— Мне нужно поговорить с братом, — сказала я.
— Разумеется.
— Не после обжига.
Марта кивнула.
— Я найду, кто его видел. А ты сегодня останешься здесь. У меня есть комната наверху. С новым кругом в твоём доме завтра разберёмся.
Я представила чистую постель, сухое одеяло и стекло, которое не нужно чинить самой. Потом — приготовленную чашку в моей кухне.
— Он может вернуться домой.
— Тогда Тая передаст, где ты.
— Она его не помнит.
Марта вздохнула. Впервые — с раздражением.
— Я не могу разом исправить всё.
— Я и не прошу.
Она помолчала, потом повернулась к шкафу и достала небольшой мешочек.
— На очаг и долг. Не считай, что я покупаю твоё послушание.
— А что ты покупаешь?
— Возможность вечером не гадать, жива ли моя ученица.
Я посмотрела на мешочек. Денег там было больше, чем я заработала за последний месяц. Мне почти физически захотелось протянуть руку.
— Спасибо, — сказала я. — Я возьму только пластину. В долг. За неё смогу отработать.
Марта отвела взгляд.
— Как хочешь.
Она велела помощнику выдать мне простой автономный круг, на двое суток. Арден тем временем упаковывал чёрное стекло. Я увидела, как он пометил на обёртке номер и отдельно приписал, что один осколок находится у меня.
Когда мы вышли из мастерских, дождь перестал. Над площадью висело ровное белёсое небо. Сухой фонтан был полон воды, но никто не собирался менять название.
Арден шагал рядом молча. Я несла коробку с новым очагом обеими руками.
— Вы хотите меня отчитать? — спросила я.
— За осколок?
— Да.
— Вы могли им порезаться.
— Это всё?
— Всё остальное вы и так понимаете.
Он остановился у лестницы.
— У вас есть основание мне не доверять. Я не стану требовать обратного. Но в следующий раз скажите, что хотите оставить часть образца. Иногда я могу согласиться.
— Иногда?
— Если пообещаю всегда, вы сразу поймёте, что я лгу.
Я поправила коробку. Под ремнями затекли пальцы.
— Лев сказал, что шёл от вас.
Арден не отвёл глаз.
— От смотрителей или от меня?
Я вспомнила разговор на кухне.
— От смотрителей.
— Это имеет значение.
— Для вас.
— Для него тоже.
Он взялся было за ремень коробки, но остановил руку, не дотронувшись.
— Помочь?
Я отдала ему коробку. Мне всё ещё не нравился этот человек. Но пальцы болели.
На середине лестницы нас догнала девочка из пекарни. Передала сложенный лист, сказала, что Тая ждёт ответа, и побежала обратно, перепрыгивая через две ступеньки.
На бумаге был отпечаток мучного пальца.
«Нашла. Лев Вельт должен три кроны за пирог. Запись месяц назад. Рядом нарисована свинья. Я рисую свинью, когда обещают отдать и смеются. Спроси у него, отдал ли. Если скажет да — врёт».
Внизу другая строка, приписанная теснее:
«На обороте твоя расписка. Ты платила за него».
Я перевернула лист.
Моя подпись. Моя раздражённая приписка: «Больше в долг ему не давай».
Меня вдруг пробрало до слёз — не от документа о наследстве, не от фотографии, даже не от детского рисунка. От трёх крон и чужой нарисованной свиньи. Я стояла на лестнице, закрывая лицо бумагой, и ничего не могла с собой сделать.
Арден поставил коробку на ступень ниже. Не трогал меня и не говорил, что всё наладится. Просто встал так, чтобы люди обходили нас с другой стороны.
Я несколько раз вдохнула. Сложила лист.
— Пойдёмте, — сказала я.
— Домой?
— К человеку, у которого всё время что-нибудь разваливается.
Савел, печатник: Тая назвала его утром. Я вытерла лицо рукавом и попросила Ардена подождать, пока уберу бумаги. Адрес я помнила.
Глава 4. Человек вне света
Типография Савела занимала бывшую лавку морских снастей. Над входом сохранился деревянный осьминог. Два щупальца у него обломились, остальные облезли от дождя; на одном сушился носок.