Когда не восходит солнце

Окопы неглубокие, торчишь над ними, обдуваемый ветерком, и эдак легонько щеточкой стираешь глину с подозрительного комка, гадая, что под ней окажется, черепушка или просто каска…

Артема от этого фамильярного «черепушка» невольно передернуло. Неужто этот белобрысый улыбчивый паренек не понимает, что когда-то в этой черепушке был живой мозг? О чем-то думал, что-то помнил, чего-то желал... А ведь когда-нибудь и от него, Сережки, останется такая черепушка... Да и от Артема Евсюкова — тоже... Правда, поразмыслив, он понял, что такие уничижительные словечки, то и дело мелькающие в речи поисковиков, это своего рода защитная реакция на обыденность зрелища насильственной смерти, которая точно в такой же летний день, семьдесят с лишним лет назад, настигла таких же, как они сами, молодых парней и девчонок.

Впрочем, рассуждения Артема были абстрактными. Сам он пока не видел не то что черепа, а и самой маленькой косточки. Найденные до приезда «журавликов» человеческие останки поисковики держали в отдельной палатке, и Марк распорядился не показывать их новичкам. Пусть сначала пообвыкнутся. Даже распределив их на раскоп, командир намеренно

выбрал те его участки, где не должны были обнаружиться погибшие солдаты. Сережка Минский был прав — эти раскопки не походили на предыдущие. Судя по документам, найденным в городских и областных архивах, останки красноармейцев, павших в неравном бою на окраинах города в августе тысяча девятьсот сорок первого года, были найдены и с почестями захоронены еще в восьмидесятые.

Имена бойцов указаны на обелиске, возведенном в сквере перед бывшим горисполкомом, а ныне — мэрией Старопогостья. И все бы хорошо, да вот только количество высеченных на памятнике имен не совпадало с численным составом роты. Правда, из ста семидесяти восьми человек семеро в том бою уцелело, четверо из них погибло после, в других сражениях, коих во время Великой Отечественной отгремело великое множество. Вернулись с победой трое. Самый младший из бойцов, Игнат Васильевич Сидоркин, был жив до сих пор. Более того, он проживал здесь, в Старопогостье. Ветеран подтвердил догадки поисковиков — найдены и перезахоронены были далеко не все красноармейцы, сложившие голову на высоком берегу реки Гостки.

Сам бывший помощник пулеметчика немногое помнил о том сражении. И не потому что

ветерану было уже за девяносто — для своего возраста он отличался хорошей памятью и завидным здоровьем. И не потому, что вчерашний школьник, очутившийся в самой гуще боя, под снарядами и бомбами, мало что мог видеть, кроме надвигаюшейся на окоп пятнистой бронированной махины, которая одним выстрелом могла уничтожить и куда более прочную конструкцию, нежели хрупкое человеческое тело. Все проще. Юного красноармейца Игнашу Сидоркина ранили в начале боя, и санитары перенесли его к ближайшему дому, где медсестры перевязывали раненых, а потом и вовсе отправили в городскую больницу, превращенную в госпиталь. Все его товарищи по пулеметному взводу полегли в бою, но были найдены и с честью перезахоронены еще в советское время. О судьбе остальных он ничего не знал.

И все-таки ветеран помогал поисковикам как мог. Он вообще живо интересовался историей родного края, собрал небольшой частный музей и мечтал подарить свою коллекцию будущему краеведческому музею Старопогостья, если когда-нибудь городские власти сподобятся выделить средства на его создание. С помощью Игната Васильевича Марку удалось составить схему укреплений рубежа обороны, уточнить,

где находился командирский блиндаж и пулеметные точки. Правда, Антонов подозревал, что этот бодрый старикан все-таки не в своем уме. Например, ветеран утверждал, что помимо положенных стрелковой роте по штату пулеметов и минометов, в ее составе были два расчета противотанковых ружей, которые были сняты с вооружения РККА в тысяча девятьсот сороковом году и вновь возвращены лишь в декабре сорок первого.

Переубеждать Игната Васильевича Марк не стал, решил, что если впрямь каким-то чудом два расчета ПТР оказались в распоряжении командира рота капитана Колюжного, то на месте раскопок обязательно обнаружатся хотя бы стреляные гильзы патронов соответствующего калибра. А если очень повезет — то и сами противотанковые ружья. При всем своем недоверии к словам старика, командир поискового отряда в глубине души надеялся на это. Эта история с ПТР была не единственной странностью легендарного сражения. Пожалуй, самой главной из них стала причина, по которой немецкое командование решило направить к Старопогостью танковый батальон в сопровождении автоматчиков и даже сочло нужным поддержать его с воздуха.

Никакого военного значения этот старинный городок, занимавший на редкость невыгодное стратегическое положение, не имел, и его вполне можно было оставить в тылу. Что собственно и произошло, когда танковая атака была отбита, хотя и ценой гибели целой роты. Уцелевшие машины были возвращены в расположение танковой дивизии, и немцы повторно вошли в городок спустя лишь несколько месяцев, когда потерпели сокрушительное поражение под Москвой, оставили Калинин и откатились дальше, к северу. Еще одной странностью стало то, что оккупанты проявили неожиданный интерес к древней истории Старопогостья. У жителей изымались любые мало мальски старинные артефакты прошлого, чаще всего не имевшие ни исторической, ни художественной ценности.

Впрочем, к задачам, которые стояли перед поисковым отрядом, интерес немецких нацистов к старопогостской старине прямого отношения не имел. У поисковиков хватало своих проблем. И одной из них стал приезд «журавликов». Нет, подопечные Марго вели себя тихо. Она не солгала Марку, когда утверждала, что пациенты «Белых журавлей» люди вполне осознанные и мотивированные. Мотивировали их собственные предки, которым не улыбалось, что отпрыски,

призванные унаследовать родительские капиталы, на глазах превращаются в алкоголиков и наркоманов. Каждая семья нашла собственные аргументы, которые заставили падших ангелочков осознать всю глубину своего падения, но все они сводились к тому, что продолжи ангелочки прежние развлечения, источники финансирования будут наглухо перекрыты.

Другое дело, что при всей осознанности и мотивированности, «журавлики» требовали к себе пристального внимания. Марку пришлось приставить к каждому из них напарника из числа бойцов своего отряда. Парням приходилось быть при новичках и няньками, и наставниками. Прежде всего нужно было следить, чтобы подопечные не наделали глупостей — все-таки при раскопках порой обнаруживаются неразорвавшиеся боеприпасы. Кроме того, «журавликов» приходилось учить элементарным навыкам обращения с самым примитивным шанцевым инструментом — никто из них в жизни не поднимал ничего тяжелее айфона. Девушек вообще было решено отстранить от раскопок, им хватало работы по хозяйству. Вся эта «детсадовская» возня тормозила работу, но Антонов мирился с этим, ведь «Белые журавли» оплачивали все веселье.

Напарником-наставником Артема стал Сережка Минский — разговорчивый и простоватый парень, который был одним из самых опытных поисковиков в отряде, выезжал на раскопки уже пятый раз. Артема он подкупил тем, что не корчил из себя ветерана, не раздражался, когда воспитанник совершал ошибки, охотно брал на себя самую грязную часть работы. А еще он здорово рассказывал о том, что, с его точки зрения, произошло в этом месте почти восемьдесят лет назад. Даже увидев обвалившийся, заросший травой бруствер, разложенные на брезенте ржавые обрывки пулеметной ленты, поврежденный и поэтому кривой, словно кочерга, ствол «мосинки», пробитые осколками солдатские каски, Артем ничего особенного не почувствовал, будто оказался не на месте сражения, а в музее.

Рассказы Сережки словно вернули всем этим ветхим свидетельствам былого подвига полнокровность живой реальности. И не потому что у парня был какой-то особенный актерский дар или плавная, литературно безупречная речь. Как раз наоборот. Минский выражался на редкость косноязычно, подкрепляя свои слова обильной жестикуляцией. Может быть, дело в том, что сам белобрысый рассказчик остро переживал собы

тия почти вековой давности, как будто принимал в них участие? Сережка словно уже сидел в этом окопе и прицельно выбивал немецких автоматчиков, которые шли в атаку под прикрытием танков. Минский даже показывал — как. И странным образом, в его руках восхищенному слушателю мерещился хищный силуэт легендарной винтовки или автомата ППШ.

Артем мог бы поклясться, что слышит гул танковых моторов, вой пикирующих бомбардировщиков, охрипший голос взводного и хлесткие выстрелы «мосинки»... Вот взметнулась земля на месте разрыва, словно в одно мгновение выросло черное дерево. Он инстинктивно присел. Комья глины пробарабанили по каске, и что-то тяжко чиркнуло по дурацкому гребешку на макушке. Осколок? Отделенный весело зыркнул голубыми глазами, которые, казалось, ярко светились на сером от пота и пыли лице. «Ну что, рядовой необученный, сдрейфил?! — прокричал он. — Не дрейфь! Прорвемся!..» Артем обалдело покрутил головой и высунулся из-за бруствера. Дым отнесло в сторону, будто кто-то отдернул черную занавеску... И в этот момент что-то горячее и острое вонзилось ему прямо в лицо.

— Эй, Темка! — испуганно окликнул его Сережка. — Тебе что, поплохело?

Ощупав лицо, Артем убедился, что все цело. Осторожно осмотрелся. Никаких бомб и разрывов. Все тот же раскоп. Над головой голубое, почти безоблачное небо. Артем с облегчением выдохнул, но в следующее мгновение почувствовал, как темная волна ужаса накрывает его. Они опять начались, эти проклятые глюки! Это из-за них он угодил в «Журавлики». Да, он, конечно, сам виноват, баловство дурью до добра не доводит, но все же... И ведь не чертики ему мерещатся, не шмыгающие собаки и разноцветные слоники, нет, он будто проваливается в какие-то мрачные миры, где люди кромсают друг друга клинками, обращаются друг к другу на непонятных языках и не говорят даже, а изрыгают проклятия, и все это на фоне пылающих дворцов или в темной чащобе... Правда, вот такого, как сейчас, с ним еще не было... А все Сережка с его рассказами, будь он неладен...

— Ты это... завязывай со своими байками, — пробормотал Артем. — Давай лучше повкалываем...

Минский обиженно засопел, но промолчал. Принялся яростно срезать штыком саперной лопатки дерн. Артем пожал плечами и тоже продолжил работу. Его задачей было тыкать щупом в разрыхленный грунт. Стальной прут с легко

стью входил в мягкую землю, не встречая серьезного сопротивления. Не работа, а детская забава, наподобие игры в ножички, которой его научили деревенские ребята, когда он проводил летние каникулы на даче у бабушки. Артем и сам не заметил, как увлекся, выдергивая и вонзая щуп под разными углами. Сережка искоса поглядывал на него, но молчал, дескать, пусть развлекается мажор, если ему неинтересно, как здесь дрались в сорок первом настоящие мужики. Мажор косых взглядов напарника не замечал, тем более что щуп его вдруг стукнул обо что-то твердое.

— Кажется, там что-то есть... — почти шепотом произнес он.

Минский мигом забыл о своей обиде, оттер новичка в сторону и принялся ладонями отгребать землю. Артем, затаив дыхание, выглядывал у него из-за плеча. Он и сам не подозревал, что ему, оказывается, небезразлично, что там вдруг обнаружится: камень, солдатская каска или осколок снаряда? И чего этот балабол копается, а? Тоже мне, археолог нашелся... Он что, думает, там античная амфора зарыта? Сережка тем временем никуда не спешил, он понимал, что осторожность в поисковой работе лишней не бывает. Лучше перебдеть, чем недобдеть! Кроме того,

он хотел проучить мажора, по себе зная, какой азарт просыпается, когда натыкаешься на находку в первый раз. Сам Минский определил бы по звуку, на что именно наткнулся щуп, но от новичка этого ждать пока не приходилось.

— Ну ты и везунчик, Тема! — искренне воскликнул Сережка, извлекая из комка слипшейся глины темный продолговатый предмет.

— Это что? — спросил Артем. — Пуля? — Нет, дружище, не пуля... Это кое-что получше... Это смертный медальон...

— Какой-какой медальон? — Смертный, — повторил Минский. — Это капсула такая, куда закладывалась бумажечка с краткими сведениями о бойце... Ну, имя там... Фамилия... Год рождения... Звание...

— Ты хочешь сказать, что вот в этой хреновине есть такая бумажка?

— Может есть, а может нет... Была, да сгнила... Если вода внутрь попала...

Артем нетерпеливо потянулся к находке. — Так давай откроем! Сережка поспешно отвел руку. — Не, не так быстро... Испортить можем... Давай отнесем Марку. Он откроет по всем правилам...

Артему не понравилось, что его находку будет открывать Антонов, который может потом присвоить ее себе, но спорить не стал. В конце концов им здесь виднее, что и как делать. Он, Артем Евсюков, поковыряется неделю-другую и отбудет восвояси. А они пусть и дальше играют в свои игры. У них все равно ничего более интересного в жизни не произойдет. Так и будут до пенсии ковыряться в грязи, извлекая из нее разный военный хлам, который никогда не возьмут ни в Лувр, ни в Эрмитаж, в лучшем случае — в какой-нибудь провинциальный музейчик, где положат между лаптями и сохой. Так что не велика честь... Этим привычным мысленным брюзжанием Артем старался заглушить растущее в душе ликование оттого, что впервые в жизни сделал что-то полезное... И не для себя...

— Знаешь что, Тема! — решительно произнес Сережка. — Отнеси-ка ты свою находку командиру сам... Только не открывай, пожалуйста.

Сглотнув комок, внезапно образовавшийся в горле, Артем дрогнувшей рукой взял у наставника черный цилиндрик, чем-то напоминающий школьный пенал для карандашей и ручек, только миниатюрный. Смертный медальон был холодным на ощупь и шершавым от присохшей глины. Попадись ему такая штуковина на улице, он бы

просто пнул ее и пошел дальше. А извлеченная из окопа, она обретала совсем иное положение в иерархии вещей. Артему показалось, что он чувствует, как от «пенала» исходит темная энергия, от которой немеет кожа на подушечках пальцев. Хотелось поскорее избавиться от медальона, и уж точно пропало желание его открывать. Пусть этим занимается Антонов, на то он и командир... Выбравшись из раскопа, Артем едва ли не бегом бросился к командирской палатке, возле которой отрядовские девчонки очищали самые интересные находки.

— Ну, что у тебя? — скучным будничным голосом поинтересовался Марк.

Артем протянул ему «пенал». — Медальон, — без всякого удивления сказал командир. — Сам нашел?

— Щупом наткнулся, — уточнил Артем. — А Сережка расчистил.

— Ну что ж, молодцы... С боевым крещением, Евсюков!

— Служу трудовому народу, — криво усмехнувшись, отозвался тот.

— Зря иронизируешь, — с укором произнес Марк. — Парни, которые до сих пор лежат вон там, на горушке, такими словами не бросались...

— Я знаю, — буркнул Артем. — Разрешите идти?

— Идите... Вечером вскроем медальон. Может, узнаем имя твоего крестника...

Артем кивнул и вернулся к раскопу. Сережка встретил его радостной улыбкой, торопливо подзывая рукой.

— Слушай, — заговорил он, когда напарник приблизился. — Я тут копнул дальше, знаешь, кажется есть...

— Что — есть? Минский замялся. — У тебя с этими... нервами все в порядке?.. Артем невесело усмехнулся. — Нет, я псих... — Да я не про это... — досадливо отмахнулся наставник. — Мертвых не боишься?

— Я не барышня... — Да я понимаю... В общем... короче... кажется, он тут...

— Кто? — Красноармеец... Ну, чей медальон... Артем гулко сглотнул. — Понятно... — Давай так... — чуть поколебавшись, проговорил Сережка. — Я будут грунт наверх кидать,

а ты просеивай... Ну, чтобы мелочевку не упустить... Пряжки там, пуговицы...

— Хорошо, — согласился его подопечный, который и сам себе не хотел признаться, что ему страшновато.

Минский кивнул, схватил лопатку и начал осторожно углублять раскоп, выбрасывая выбранный грунт за край бруствера. Артем опустился на корточки и принялся пальцами перебирать рыхлую глину. Каждый подозрительный кусочек он выкладывал на личную плащ-палатку своего наставника, не очищая, чтобы не терять времени. Так они проработали до вечера. Наконец, когда солнце скрылось за лесом на левом берегу Гостки, Сережка выбрался из раскопа. Вид у него был опечаленный. Артем, который уже знал, что его наставник принимает судьбы погибших солдат близко к сердцу, не стал ни о чем спрашивать. В раскоп он тоже не заглянул. Успеется. Да и както страшновато в сгущающихся сумерках всматриваться в останки убитого.

Осмотрев обнаруженные напарником «артефакты», Минский быстро отобрал то, что по его мнению могло представлять интерес, и сложил отдельной кучкой в сторонке. Остальное решительно выбросил. Очищенную таким образом плащ-палатку он поднял и накрыл ею раскоп.

Над лагерем уже струился ароматный дымок — девчонки готовили ужин. Поисковики сводного отряда группками спускались к реке — умываться. А некоторые смельчаки раздевались и с размаху бросались в темную, медленно текущую воду. Их веселые возгласы далеко разносились в вечернем воздухе. Артем тоже решил спуститься к узкой полосе песчаного пляжа, чтобы умыться. Искупаться он бы не рискнул, с детства боялся холодной воды.

У самой кромки берега было темнее, чем на косогоре. Река казалась бездонной пропастью, разделившей мир на две половины. С левой стороны высился темный еловый бор, а с правой — крутой обрыв. Выше — бледная извилистая полоса неба, которое здесь, в это время года, не темнеет по ночам. Удивительно, но те самые белые ночи, которые так привлекают туристов к Санкт-Петербургу, Стокгольму и другим городам Северной Европы, принося им немалый доход, в захолустном Старопогостье оказались на положении сокровища, брошенного под ноги слепцам. Правда, кроме этого призрачного белесого света, который здесь тлел по ночам почти два летних месяца, десятивековой город почти ничего не мог предложить туристам.

Голоса на реке стихли. Умывающиеся и купающиеся поспешили вернуться в лагерь. Все чертовски проголодались. Артема это устраивало. Хотелось побыть одному. Как зачарованный стоял он у воды, чуть подсвеченной бледным сиянием белой ночи. Ему вспомнились слова песни, которую вчера у костра пела Марго.

Ты уже никогда не вернешься,

И не стукнешь в родное оконце,

С белой ночью навеки сольешься,

В час, когда не восходит солнце...

Вот уж воистину — в час, когда не восходит солнце... Артем поежился. С реки отчетливо потянуло холодом, и творожистыми сгустками начал уплотняться туман. Артем наскоро умылся и двинулся было по тропинке наверх, но увидел неясную, словно сотканную из тумана фигуру, которая переходила реку вброд. Наверное, кто-то из купальщиков добрался до противоположного берега и теперь возвращался.

Артем решил его подождать. Сам не зная почему. «Купальщик» двигался как-то странно, совершенно бесшумно, без всплесков и брызг рассекая воду. Фигура приблизилась. Артем всмотрелся в ее лицо и ему стало жутко. Впору

было пуститься наутек, но он не мог сдвинуться с места. Собственно, лица у фигуры не было, только голый череп с зияющими провалами глазниц. Неприятного вида лохмотья обволакивали выпирающие ребра, а между ними сквозила пустота. «Достукался, — с тоскливым ужасом подумал Артем. — Уже мертвецы стали мерещиться...» И словно в насмешку голые кости стремительно облеклись плотью, а лохмотья срослись в плотную ткань черного комбинезона с поблескивающим металлическим крестом на груди.

— Es gibt keine Furt im Feur!3 — хрипловатым голосом прошелестел призрак по-немецки и вдруг вспыхнул оранжево-черным пламенем.

3 В огне брода нет (нем.)