Когда не восходит солнце

на переднем сидении, фон Кох кивнул водителю. Вездеход плавно, почти не поднимая пыли, покатил вдоль молчаливых настороженных домов. Впрочем, на площади перед бывшим правлением колхоза, над зданием которого лениво колыхался в почти полном безветрии нацистский флаг, было шумно и почти весело. Ревели моторы, покуривали, перебрасываясь шутками, солдаты. Но едва показался командирский вездеход, как прозвучала команда на построение. Окурки полетели в сырую от росы траву, шутки смолкли, танкисты и пехотинцы выстроились вдоль своих машин.

Командир танкового взвода, который теперь стал заместителем майора, подбежал к нему, вытянулся в струнку и доложил о готовности сводной штурмовой группы к выступлению. Фон Кох скомандовал «вольно». Затем он прошелся вдоль строя, молча вглядываясь в лица подчиненных. Лица были разными, но одинаково беззаботными. Два месяца пребывания на восточном фронте еще не научили этих рыжих парней бояться смерти. Может быть потому, что они пока еще не сталкивались с по-настоящему ожесточенным сопротивлением «большевистских фанатиков», как именовал противника доктор Геббельс. И к тому же у этих солдат было недостаточно информации об истинном положении

дел. И слава богу! Потому что настоящий арийский воин должен быть счастлив умереть за фюрера и Германию...

Майор махнул рукой — выступаем! — и вернулся к вездеходу. Его машина должна была занять место в середине колонны. Первыми двигались мотоциклы разведовательно-саперного взвода, за ними — бронетранспортер с панцергренадерами. Следом — командирский танк и еще три PzKpfwIII. За танками — вездеход с майором и его адьютантом. За ним грузовик с пехотинцами, грузовик с горючим и машина санвзвода. Замыкали колонну два легких танка и мотоциклы боевого охранения. Все это выглядело весьма внушительно. Особенно с точки зрения испуганного русского крестьянина, который глядел на колонну из-за своего плетня...

Фон Кох усмехнулся черта с два — испуганного! Полевой жандармерии и полицаям из местных то и дело приходится искать тех, кто устраивает «избавителям от большевистского ига» разного рода неприятности. Пока еще относительно мелкие, за которые, правда, «избавители» карают расстрелом. А уже ползут зловещие слухи о партизанах, что скапливаются в здешних лесах. О последних лучше не думать, а то начнешь то и дело оглядываться, опасаясь, что из темной еловой

чащи прилетит партизанская пуля. И все же не думать не получалось. Майор уже начал жалеть, что поехал в кабине ничем не защищенного вездехода, а не внутри бронированной туши командирского танка. Однако поздно! Невозможно даже представить, что барон фон Кох остановит колонну на марше, чтобы на глазах подчиненных трусливо спрятаться в танке.

Страхи оказались напрасными. Партизаны либо не знали о рейде на Старопогостье, либо не рискнули вступить в схватку с хорошо вооруженным врагом. Сюрпризы начались на подходе колонны к городу. Шоссе оказалось перегорожено стволами поваленных елей. Причем настолько ловко, что пришлось потратить около часа, прежде чем удалось растащить могучие деревья. А дальше... Дальше стали сбываться самые худшие опасения майора. Нет, артиллерийской батареи на шоссе не оказалось, но от этого было не легче. Первые мотоциклы проскочили свободно, а затем раздался взрыв! Бронетранспортер напоролся на противотанковую мину.

Опять пришлось останавливать колонну. Искать и обезвреживать другие мины. Перевязывать раненых, хоронить убитых. Поврежденный бронетраспортер столкнули в канаву. А дальнейшее движение можно было продолжить, лишь

предварительно обследуя полотно шоссе миноискателями. График движения, а следовательно всего рейда, был непоправимо сорван. Майор панцерваффе Альберт фон Кох понял, что легкой эта операция, какой она представлялась полковнику Шееру, уж точно не будет. Майор доложил положение начальнику, втайне рассчитывая, что тот прикажет возвращаться, но в ответ лишь услышал, что на войне без потерь не бывает, что яростное сопротивление противника способствует укреплению тевтонского духа и прочую чепуху, в духе речей рейхсминистра пропаганды.

Радовало барона только одно — теперь можно было без потерь для репутации занять свое место в командирском танке. Трусом майор не был, но когда вокруг броня, становится легче даже самому безрассудному храбрецу. А когда над колонной прошли три восемьдесят седьмых «юнкерса», которые летели бомбить позиции русских, у командира сводной штурмовой группы затеплилась надежда. Пикирующие бомбардировщики с характерным, вынимающим душу воем вовсю утюжили укрепления противника на правом высоком берегу Гостки, когда колонна, перестроившись в боевой порядок, вышла к мосту. Фон Кох несколько минут разглядывал его в бинокль. Выглядел мост не слишком надеж

но, но выбора не оставалось, и майор приказал форсировать реку.

На ту сторону удалось прорваться двум средним танкам, включая машину самого фон Коха. Майор уже думал, что пронесло, когда позади раздался мощный взрыв. На свой страх и риск выглянув из башни, командир увидел то, что заставило его похолодеть. Медленно подломились деревянные опоры моста, и танк, под командованием его заместителя, гауптмана Шульца, рухнул в реку. Стало ясно, что два прорвавшихся танка теперь отрезаны от основной группы и отступать им некуда. Фон Кох приказал по рации командирам остальных машин вести обстрел рубежа обороны противника с противоположного берега, саперам искать брод, а пехоте переправляться вплавь. Он еще успел скомандовать своему экипажу, маневрируя, бить по пулеметным гнездам русских, когда звонкий удар заставил танк вздрогнуть, и оранжево-черное пламя вдруг плеснуло ему в лицо...

«Es gibt keine Furt im Feur... Es gibt keine Furt im Feur...»

Ночью Артема мучили кошмары — вспыхивающий призрак раз за разом повторяющий одну

и ту же фразу по-немецки. Этот язык Артем знал с детства. Его мама, Анна Генриховна, урожденная Кох, происходила из древнего рода немецких баронов, чья вотчина когда-то располагалась в Западной Белоруссии. Дед Артема, отец Анны Генриховны, решительно порвал со своим дворянским прошлым, добровольно отказался от баронского титула и уже не именовался фон Кох, был преданным членом КПСС и руководителем крупного промышленного предприятия. Распад СССР Генрих Альбертович воспринял очень болезненно и вскоре после этого умер от инфаркта. Кем был его прадед по материнской линии, Артем Евсюков не знал, да и не особенно интересовался.

Проснулся он рано. Холодок сочился в полурасстегнутый входной клапан палатки. Осторожно, чтобы не разбудить соседа, Артем выбрался из спальника и выкарабкался наружу. Белая ночь уступила мир туманному утру. Солнце еще не взошло, и окрестности были словно разделены на две половины. Нижнюю поглотил туман, а верхнюю накрывал серебристо-серый купол безоблачного неба. Казалось, в мироздании не осталось ничего, кроме клубящейся мглы под ногами и ровного немерцающего света, льющегося с вышины. Рафинированный горожанин, Ар

тем никогда не видел такого рассвета и не слышал столь плотной тишины. Ему казалось, что он присутствует при рождении Вселенной и сам словно рожден заново.

Впрочем, это ощущение длилось недолго. Первые лучи восходящего солнца прорвались с востока, жгучими лазерами впились в белые пласты тумана и тот начал отступать к обрыву. Показалась трава, вся в бриллиантовых капельках росы. Артему захотелось прогуляться по ней босиком, что он и сделал, вздрагивая от жгучего прикосновения ледяной влаги. Так, босой, с кроссовками в руках, он дошел до шоссейной дороги, в которую переходила улица Ленина. Через мост шоссейка пересекала Гостку и терялась среди густых хвойных лесов на левом ее берегу. У дороги Артем обулся и продолжил путь. Сначала он думал, что дойдет только до моста. Потом решил, что неплохо было бы пройтись по нему. За мостом Артем обнаружил тропинку, которая начиналась от обочины и, петляя, исчезала в лесной чаще.

В этой тропе, усеянной сухими хвоинками, было что-то необъяснимо притягательное. И Артем решил, что не будет ничего плохого, если он прогуляется еще и по лесу, а чтобы не заблудиться, не станет никуда с этой тропинки сворачивать. В лесу Артем не был с детства, а вот в та

ком, пожалуй, и никогда. В отличие от знакомых ему подмосковных рощ, где на зыбкой торфяной почве густо росли береза, ольха, осина, лещина и прочее мелколесье, в здешних чащах было сумрачно и чисто. Тяжелые лапы могучих елей почти не пропускали солнечного света, и поэтому под ними мало что росло. Артем видел лишь какие-то редкие кустики, усеянные одинокими черными ягодками. Порой попадались и грибы, но из них он узнал только мухоморы, которые нагло алели среди опавшей хвои, будто они и были подлинными владыками этих чащоб.

Тропинка все петляла и петляла, и надо было бы уже повернуть назад, но Артем, как заколдованный, продолжал путь. Внезапно густолесье расступилось, открыв путнику вид на обширную котловину, образующую нечто вроде естественного амфитеатра. Лесные великаны, почти седые от старости, подобно древним богатырям, стерегли котловину со всех сторон. А на уступах амфитеатра серо-зелеными тушами возвышались ледниковые, поросшие лишайниками валуны, которые издали казались притаившимися чудовищами. У Артема захватило дух от необычности этого места, поэтому он не сразу заметил одинокую фигуру бредущего от валуна к валуну человека. Это был пожилой мужчи

на с корзиной и крепкой палкой, которой он то и дело тыкал в траву под ногами.

Больше всего грибник походил на старичкалесовичка из старого фильма, ему не хватало только шляпы-мухомора. Вместо нее на голове его красовалась обыкновенная бейсболка, что несколько разрушало образ, а в остальном старикан так гармонично вписывался в пейзаж, что Артем немедленно вытащил телефон и сделал несколько снимков. Ему захотелось даже выложить их на своих страничках в соцсетях, чего он давно уже не делал. Раньше Артем делился с френдами, в основном, фотками разных безобразий, что творились в ночных клубах столицы. Фотки нравились, и френды охотно ставили лайки и делали перепосты. А вот оценят ли они эту идиллическую картинку?..

— Доброе утро! Артем от неожиданности вздрогнул. И как это старик умудрился к нему незаметно подкрасться? Далеко вроде был...

— Доброе утро. — Оказывается, не только я встаю в такую рань, — продолжал незнакомец.

— Да вот, как-то так вышло... — пробормотал Артем, хотя вовсе не обязан был оправдываться.

— Кто рано встает, тому бог подает...

— Не знаю... Наверное... — Во всяком случае — мне, — сказал старик. — И много насобирали? — ядовито осведомился Артем. — На закуску хватит?

— На закуску? — удивился его собеседник. — Ах, нет... Я не грибы собираю...

— А что? Ягоды? — Нет, не ягоды, — после долгой паузы откликнулся незнакомец, пристально всматриваясь в собеседника. — Я ищу следы прошлого...

— Какого еще прошлого? — Разного... Давнего и не очень... Главным образом — давнего... Но его следы найти труднее всего...

— Да разве так ищут эти самые следы? — удивился Артем. — Тут копать надо!

— Я догадался! — радостно воскликнул старикан. — Ты новенький! Из поисковиков!

— Ну, типа того... — Не удивляйся. Я хорошо знаю ваших ребят... Марка, Сережку, Маргошу... А тебя как зовут, молодой человек?

— Артем. — Очень приятно. А меня дедом Игнатом кличут. Я здешний краевед-любитель. Мечтаю в деталях восстановить историю родного края... Слыхал обо мне?

— Вы Сидоркин, да? Игнат Васильевич... — Верно... А как твоя фамилия? — Евсюков. — Евсюков, — задумчиво повторил дед Игнат. — Что ж... Может быть, и Евсюков...

— Что значит «может быть»? — разозлился Артем. — Вам что, паспорт предъявить?

— Ну зачем мне твой паспорт, — отмахнулся искатель следов прошлого. — Мне достаточно твоей физиономии...

Артем набрал воздуха, чтобы послать болтливого старикана куда подальше, а потом решил, что не стоит он того. Что с него взять, с маразматика! Ну, заговаривается, старый пень, бывает...

— Ладно, не злись, парень, — сказал Сидоркин. — Потом все поймешь... Давай я тебе лучше расскажу об этом месте...

И он обвел рукой котловину. Артем пожал плечами. Старик был, конечно, с придурью, но всетаки ветеран, надо уважить. Видя, что собеседник не возражает, Игнат Васильевич опустился на ближайший валун, поставил у ног корзинку и, обхватив узловатыми пальцами свой посох, заговорил:

— Издревле это живописное место именовалось Перуновым урочищем. С древнейших времен и примерно до девятого века нашей эры

здесь были языческие капища, не исключено, что одно из них было посвящено Перуну — славянскому божеству грома. Вероятнее всего, один из этих вот валунов использовался для жертвоприношений. В том числе — и человеческих... По слухам, волхвы, поклонявшиеся Перуну, стерегли здесь клад — горшок с золотыми римскими ауреусами, отчеканенными в храме Юпитера. Говорят, их была ровно тысяча, что составляло сто тысяч серебряных сестерциев — совершенно невообразимая по тем временам сумма. Я не знаю, каким образом это золото очутилось в наших краях, вероятнее всего, из Римской империи его вывезли варвары после очередного набега. Надо думать, за ним тянулся длинный кровавый след через всю Европу. И каждый очередной владелец клада умирал ранней и мучительной смертью. Как бы там ни было, но легенда гласит, что со временем золото достигло Скандинавии и уже оттуда было вывезено в земли славян. Забрал клад варяжский жрец, служитель Тора. Он стал очередной его жертвой и, по преданию, вместе с ним был захоронен под корнями посвященного Перуну дуба. Чтобы прервать его кровавый путь, славянские волхвы стали охранять клад, но и они пали жертвами наложенного на золото проклятия. В девятом веке местный князек, ко

торый для вида принял христианство, под предлогом борьбы с язычеством уничтожил капище и его волхвов. До клада князь не добрался. Был убит родным братом. Это исторический факт, изложенный в летописях... И до поры до времени о золоте забыли… Уже во времена Ивана Грозного на месте бывшего капища поселился православный монах-затворник. Жил старец тихо, дни и ночи проводил в молитве, постился. К его несчастью, о кладе прослышал русский царь и во время своего похода на Новгород посетил отшельника. Сначала Иван Васильевич пытался уговорить старца отдать ему золото добровольно, но тот уверял, что ничего о нем не знает. Тогда царь велел опричникам пытать монаха. Верные псы царя распяли отшельника на Перуновом дубе вниз головой, однако ничего от него не добились. Монах преставился. Опричники перерыли все вокруг и... ничего не нашли. Вот после гибели отшельника местные жители и стали встречать в окрестностях призраков, потому и сторонились проклятого места. И как-то так сложилось, что Перуново урочище словно притягивало к себе события, связанные с кровью. Здесь было сражение со шведами, во время Северной войны начала восемнадцатого века, а в тысяча восемьсот двенадцатом году про

изошла стычка с арьергардом наполеоновской армии. Во время Гражданской красные расстреливали в окрестностях урочища контрреволюционеров, а интервенты — топили в реке Гостке красных. А уж в Великую Отечественную наша стрелковая рота преградила в урочище путь батальону панцерваффе... Впрочем, об этом я тебе расскажу позже... Приходи вечерком в гости. Маргоша знает, где я живу, она подскажет.