Парадокс. Исходный код

— Здравствуй, сынок. Всё нормально? — и крепко обнимаю его прямо в дверях.

— Здорово, батя, — ответил он, хлопнув меня по спине. — Соскучился.

В его глазах я заметил некоторую досаду, но явно не по отношению ко мне. Сам всё расскажет, дело в том, что читать сына у меня не получалось никогда. Ведь мой дар перешёл и к нему, хотя, как мне кажется, не в полном объёме. Между тем его сознание всегда было плотно закрыто от проникновения и влияния. — Уже все тебя заждались. Иди, вымой руки и — за стол. Мать сегодня обещает гастрономический праздник. — И пока Олег направился в туалетную комнату, я пошёл радовать всех: семья в полном сборе.

Все за большим круглым столом. Взрослым наливаю «Мукузани» — красное сухое. Внук налил себе сам — любимый вишнёвый сок. Чокнулись за встречу, по глотку для аппетита.

— Рассказывай, Олег. Что стряслось? — обращаюсь к сыну. Он сдержанно улыбнулся и выдал историю — хоть сценарий пиши для Мосфильма.

— Начну с конца. Меня до дома патрулька привезла, а мою Волгу эвакуатор. Машина под списание, уцелел только задний правый фонарь. Я мысленно — и не только — напрягся, внимательно слушая уверенный доклад сына. И только сейчас заметил вздувшуюся шишку у него в области левого виска.

— А случилось вот что. Ехал по Театральному, не спеша — потому что успевал ко времени, а меня слева, со стороны Рождественки, на полном ходу таранит РАФ. Меня срезает прямо на тротуар, пробиваю ограждение и переворачиваюсь на крышу. Хорошо, пристегнулся — как ты меня всегда учил, пап. Ну а потом ГАИ тут как тут. Выбрался сам. И что хорошо — никого больше не зацепил, прямо камень с сердца.

— А что с водителем РАФа? — сразу спрашиваю. — Живой? Задержали?

— А не видел его потом больше никто. Я только лицо вскользь рассмотрел, когда сам из машины вылезал. На прибалта похож, блеклый такой, лет под сорок. — Я ещё больше напрягся.

— Синеглазый, что ли?

— Именно, — сын сразу закивал. — Такой… я бы сказал, рыбий глаз.

За столом воцарилась полная тишина.

Я поднялся, проходя мимо Оксаны, поцеловал её в макушку и, пообещав быстро вернуться, вышел в кабинет.

— Палыч! Ещё раз здравствуй, — набираю председателя КГБ. — Вдруг ещё не слышал, сообщаю: на моего сына сегодня вечером совершено покушение.

— Да, я уже занимаюсь. Нападавшего по камерам вычислили и уже блокировали в квартире. И знаешь, ты прав насчёт покушения. Микроавтобус бандита подготовлен для тарана: загружен кирпичом для большей устойчивости, кузов усилен металлической конструкцией. Это спланированная акция — били наверняка. Как Олег? Сотрудники говорят, что он отказался от медпомощи.

— Разве он скажет? Визуально нормально. За столом сидим, семейный ужин. У меня дочка вернулась из загранкомандировки, а тут эти проблемы. Палыч, смотри, брать только живым. Хочу лично на него посмотреть.

— Понял, Шеф. Буду держать в курсе, — ответил он и отключился.

Многие товарищи по партии и члены госаппарата звали меня не иначе как «Шеф». Как-то прижилось. Видимо, моя шефская помощь была всегда своевременна и крайне результативна.

Когда вернулся, за столом уже текла непринуждённая беседа — обсуждали Оксанин яблочный пирог.

— Ну что, Семён, сегодня вы с Олегом оба каскадёры. Надеюсь, такими новостями больше не порадуете, — попытался я разрядить обстановку. Но тревога не отпускала. А ведь даже не тринадцатое — что это, если не активная фаза нападения? Слушаю семейную болтовню за чаем, а сам прокручиваю: отказ двигателей у внука, таран сына, инцидент в Директории. Слишком много совпадений для одного дня. Если допустить, что «синеглазые» умеют глушить моторы дистанционно, то квадролёт внука — не дурость, а прицельный удар. Пальцы сами выводят на экране видеофона, скрытом под скатертью: «Проверить полётный контроллер Семёна на предмет внешнего взлома. Обеспечить усиление круглосуточной охраны семьи. Боевую группу — в готовность номер один». Отправляю, не меняя выражения лица, и снова улыбаюсь шутке зятя. Внутри — тихая ярость и холодная, как лёд, готовность.

Попрощавшись с детьми, я направился в кабинет — что-то меня туда поманило. Оксана набрала ванну — немного порелаксировать, а я пообещал присоединиться чуть позже.

— Моя Прелесть, скоро буду, хочу помассировать тебя перед сном… И не только… — игриво подмигнул ей.

— Жду с нетерпением, мой хороший. И хочу с тобой поговорить. Если не забуду… после массажа.

Сканирую сетчатку — и сейф открыт. Вот и заветная титановая коробка с кристаллом. Выкладываю его на ладонь, кручу в пальцах. «У шумеров они тоже отметились. Но в том и парадокс, что этому факту более четырёх тысяч лет».

А ведь наличие именно этого предмета сильно подстегнуло развитие советской микроэлектроники. В самом начале пути, когда я ещё работал консультантом у руководителя государства, мне удалось — не без применения моего «железобетонного аргумента» убеждения — создать коллектив сподвижников-инженеров микроэлектроники. Они не только нагнали отставание от аналогичной отрасли Западного Альянса, но потом и преуспели, а сейчас работают в Директории основным ядром разработчиков.

Кристалл, который я держал сейчас в руках, послужил прообразом новых микрочипов. Никто не верил, что можно создавать настолько компактную электронику, пока я на закрытом совещании не продемонстрировал этот предмет и снимки, сделанные с помощью электронного микроскопа. Один нанометр в кристалле убедил всех.

Зачем-то, прихватив его с собой, пошёл в ванную комнату, разделся и в одно движение скользнул в горячую пенную воду, прижавшись к спине жены, обхватив её бёдрами. Кристалл положил на борт ванны.

Она вздохнула, откинув голову мне на плечо. Мои ладони легли на её грудь — мягко лаская. Я зарылся лицом в её затылок, вдыхая запах её волос. Пальцы скользнули ниже по животу и ненадолго там задержались — она выдохнула протяжно, горлом. Вода чуть колыхнулась, когда её бёдра приподнялись и прижались ко мне в едином, проникновенном движении. Мир сузился до размеров нашей мраморной ванны. Она сбивчиво задышала, вцепившись пальцами в мои ноги. Пар, шум гидромассажёра, плеск воды. В какой-то момент мы замерли, её тело охватил лёгкий спазм, следом за которым пришла разрядка всепоглощающей волной, от которой мир вокруг вовсе перестал существовать. Оксана откинулась на меня, и я почувствовал, как бьётся её сердце под моей ладонью.

Она повернула голову, коснулась губами моей щеки и спросила шёпотом:

— Это всё они? И с Семёном, и Олегом? Ты ведь не дашь им больше шансов обижать наших детей? — Я сжал её крепче, уткнувшись лбом в её макушку.

— Это моя вина, расслабил булки. Но больше не позволю никому.

Выходя из ванны, я снова прихватил с собой кристалл. Даже не знаю, что именно меня сегодня к нему влекло, может быть снимки из Ирака или попытка через тактильный контакт раскрыть тайну агрессоров, не знаю. Заснули мы в обнимку, артефакт я положил на прикроватную тумбу. Заснул сразу, только голова коснулась подушки. И провалился не в темноту, а в жаркий, липкий полдень.

Я стоял на вершине зиккурата, скрытый в тени шатра из грубой шерсти. Внизу, насколько хватало глаз, простиралась Месопотамия — ровная, как стол, жёлтая от зноя, с редкими пальмами и лентой мутной реки, уходящей к югу. Пахло нагретой глиной, пряностями и потом. Откуда я это знал? Просто знал.

В трёх метрах от меня в плетёных креслах из ротанга сидели двое. Между ними столик из чёрного дерева, на столике — кувшин с янтарным напитком, в котором плавали кусочки хлеба. Пиво. Два золотых кубка, уже початых. У изголовья, застыв как изваяния, двое нубийцев в набедренных повязках — чёрные, как уголь, — мерно махали опахалами из перьев.

Тот, что в кресле слева, был Саргон. Я узнал его по снимкам с барельефов, которые показывала мне Ольга, — хотя здесь он был совершенно живой и сходство оказалось очевидным. Мужчина чуть старше пятидесяти, с длинной курчавой смоляной бородой, в тонкой льняной рубахе ярко-алого цвета, поверх которой застёгнут золотой пояс с притороченным бронзовым кинжалом (ножны усыпаны рубинами). — Волосы, такие же чёрные, собраны в узел на затылке и охвачены золотым ободом с мелкой гравировкой. На шее — знакомый кристалл: он искрился и переливался радужным светом. Глаза ярко-голубые — та самая «рыбья» поволока, которую я вижу каждый раз у себя в зеркале последние тридцать пять лет.

В соседнем кресле его собеседник. Безупречные пропорции лица и тела, тонкий орлиный нос, лоснящаяся смуглая кожа, большие мудрые глаза без единой эмоции — ни презрения, ни любви, ни интереса. Человек без возраста: не молод, не стар, он был таким всегда. Короткая курчавая борода, в которую вплетены тонкие золотые цепочки. На голове — высокая шапка, сплошь составленная из множества бычьих рогов, отполированных до янтарного блеска. Одет в тонкий шерстяной хитон цвета запёкшейся крови, на поясе — литой золотой диск с изображением козла. На шее — точно такой же кристалл, как у Саргона, но в его глубине не искры, а медленно вращающаяся голограмма двухвостой галактики. Это Энки. Бог мудрости, хозяин подземных вод. Они не смотрели в мою сторону — я был для них невидим и весь обратился в слух. Саргон взял кубок, отхлебнул, поморщился.

— Горчит, — сказал он на правильном английском. — Мать их. Всё горькое, Энки, представляешь. Даже пиво — так и не научились варить. На днях прилюдно за такую же дрянь приказал заживо распилить пополам дюжину бездельников, которые чуть меня не отравили. И что? Никакого страха. Опять это же дерьмо. — Да что пиво, здесь и победы горькие, и власть. Захватил в том году столицу эламитов Сузы, и что? Жалкая добыча, чуть больше сотни фунтов золота разными безделушками и несколько тысяч бесполезных рабов, которых даже продать здесь некому. Пришлось всех утопить на обратном пути в Тигре, чтобы зря не кормить. Когда же я вернусь домой, брат? Я всего лишь хочу бокал Гиннеса и кусок копчёной скумбрии. А это вечное солнце… Аааааа! Я тут задыхаюсь!

— Время горчит, Саргон, — ответил бог, и в его голосе не было ни сочувствия, ни холода — только знание. — Твоя задача — наклепать и обучить наследников, чтобы они продолжили наше дело. А ты что сделал? Снова выгнал из спальни Инанну на днях, когда она была максимально готова к зачатию. Вот и жди ещё месяц фертильное окно.

— Знаю, — Саргон отставил кубок и посмотрел на юг, туда, где река терялась в мареве. — Но почему ты подсунул мне эту бабу с усами? И это ты ещё не видел её ноги. Нет, ты посмотри — она же волосатая, как обезьяна. Как это можно трахать? А как её зовут, Инанна, или как-нибудь ещё, на мою эрекцию вообще не влияет. Я не могу и не хочу её! Даже с закрытыми глазами. — Пусть хотя бы, в следующий раз, её побреют. — Саргон обхватил лицо руками и запричитал, раскачиваясь в кресле: — Энки! Я же был главой Renault-Nissan! А теперь я должен трахать волосатую бабу, чтобы сделать наследника. Почему я? Господи! Где справедливость? — Энки усмехнулся:

— Не поминай Господа всуе. Больно ты капризный, Саргон. Не бабу, а богиню. А хочешь, мы тебя в Южную Америку переведём, в Анды, к инкам? Вот где совсем не жарко, но у тебя же ещё и гипертония — загнёшься в горах. Так что выбор у нас невелик в это время. Терпи и клепай наследников, Саргон Великий. Здесь детская смертность запредельная. Ну а что ты правда ноешь? Дурное дело не хитрое. Лучше скажи, что дома передать, сэр Гон? — Он не договорил. Мир вокруг начал расплываться, краски смешались, и меня выдернуло из сна.

Открываю глаза. Рядом сопит моя Прелесть, но помимо этого я слышу едва уловимый писк — то ли свист. Оборачиваюсь на звук и охреневаю. Кристалл на тумбочке, до этого молочно-белый, стал полупрозрачным и светится изнутри. Я осторожно взял его в руку и внимательно рассмотрел. В центре стекловидного тела мерцала и медленно вращалась голограмма спиральной галактики с двумя хвостами. Я не астрофизик, но то, что я видел, явно тем и являлось — уменьшенной копией скопления миллиардов звёзд.

Чтобы не разбудить Оксану, ушёл в кабинет, положил кристалл на стол и отснял на видео феномен с артефактом. Ещё я обратил внимание, что кристалл работал словно лазерный сканер: по стенам кабинета вместе с вращением микрогалактики разливались еле заметные считывающие мерцающие полосы, пробегая по всему — включая меня самого.

Утро ворвалось в спальню неярким московским светом. Я открыл глаза — голова гудела, словно после хорошего удара. Рядом дыхание Оксаны. Глянул на тумбочку: кристалл лежал на том же месте, где я его оставил. Но где оставил? В памяти был кабинет, видеофон, мерцающая галактика. А как я очутился в кровати — хоть убей, не помнил. «Приснилось, — подумал я. — Переутомился, старина. Все эти покушения, синеглазые, дочка с Ираком…» Потянулся, хрустнул шеей и взял видеофон. Пролистал сообщения, заглянул в записи. И замер.

На экране мерцала та самая голограмма — спиральная галактика с двумя хвостами, а по стенам кабинета бежали считывающие полосы. Запись шла пятьдесят секунд. Я сбросил сонную одурь и уставился на кристалл. «Так вот ты какой, абонемент на все времена…»

— Ром, ты почему не спишь? Половина шестого — сонно пробормотала Оксана, взглянув на светящуюся панель часов.

— Вставай, моя Прелесть. Пора. Обещал же — сегодня побежим вместе. А я по дороге кое-что покажу тебе. Она фыркнула, но полезла целоваться.

Через пятнадцать минут мы уже отбивали шаг по влажной дорожке. Утро, птицы, пульс ровный. Я приноровился к её дыханию и легко, невесомо плеснул в её сознание картинку — сразу, целиком: зной, зиккурат, два мужика в креслах, пиво. Саргон ноет, Бог Энки предлагает ему эмигрировать в Анды. И главное — кристаллы на их шеях, точно такие же, как у меня. Оксана на мгновение сбилась, глянула на меня круглыми глазами, но продолжила бег.

— Увидела? — спросил я.

— Угу, — выдохнула. — Ты это серьёзно?

— Абсолютно. Ночное видение. — Она помолчала несколько шагов, потом усмехнулась:

— С тобой, Ромка, даже пробежка — целое путешествие.

Утро дышало свежестью, рядом Ксюша, а я непрерывно прокручивал в голове события ночи. Что это было — сон или прыжок в прошлое на четыре тысячи лет? Этот мир — бесконечный и одновременно крошечный, странный: с галактикой на ладони и царями-топ-менеджерами. Думай, Рома. Думай. Анализируй. Видимо, тот временной разлом, о котором предупреждал Генри перед своим эпическим полётом, на подходе. Если я уже в него не влез по уши.

Глава 4

Ввиду того, что со вчерашнего дня ввели дополнительные меры безопасности, вместе с нами бежали двое сотрудников Девятки — один в нескольких метрах впереди, второй позади. Они, старательно изображали таких же утренних любителей свежего воздуха, но достаточно было одного короткого взгляда, чтобы заметить под спортивной одеждой проступающие контуры оружия. Да и их взгляды, бегающие во все стороны, не сулили ничего доброго.

За завтраком мы не говорили, каждый думал о своём. Смотрю в тарелку, жую, размышляю о вечном. И стоило только взять в руки чашку кофе для первого глотка, как на запястье сработал вибровызов на видеофоне. Вставляю наушник в ухо.

— Слушаю тебя, Виктор Павлович, — Председателю КГБ нет покоя ни днём, ни ночью, даже утром он на посту.

— Шеф! У меня есть новости по объекту в ущелье Че-Чкыш. Готов слушать?

— Как пионер. Говори, — бросаю я, пригубив глоток эспрессо.

— Объект ожил. Отчётливая электромагнитная, радиационная активность. Свечение на внешнем контуре видно даже в дневное время. Мы ещё вчера усилили охрану, на подстраховке несколько боевых воздушных платформ. Но чует моё сердце: что-то там произойдёт. Сам понимаешь, мы-то готовы, а вот к чему — хрен его знает.

— Палыч! Так ты информируешь или совета просишь? — обречённо залпом допил бодрящий напиток и отставил чашку в сторону.

— Даже не знаю. Как сказать. Короче: для подстраховки мы это устройство заминировали, это уже на всякий случай. А тебя ставлю в известность.

— Удивляюсь я тебе, Палыч. Я про мину вчера говорил как об аллегории, а ты буквально принял? Хотя, может, ты и прав. Только я ещё просил присовокупить к изучению светило наук в области квантовой кибернетики и изучении гравитационных волн. Кого-то нашли?

— Нашли, — вздохнул Палыч. — Твоего «кибернетика квантового». Только он сначала полчаса объяснял, что это не одно и то же, а потом попросил допуск к аппаратуре. Теоретически он готов к изучению проекта хоть вчера. Бьёт копытом. Короче, он в деле. — И уже собирает группу технического персонала. Отправим их в ближайшее время. А ты сам что по этому поводу думаешь?

Ну, то, о чём я думаю, Палычу пока знать не нужно.

— Скорее всего, это наши западные «друзья» подсунули, — ответил я.

— Только не могу поверить, чтобы СВР пропустило этот проект. И почему на нашей территории? Вся надежда на специалистов. Жду новостей в любое время.

— Есть ещё кое-что. При попытке задержания водителя, который вчера спровоцировал аварию с твоим Олегом, он выбросился из окна — вниз головой. Умер по дороге в больницу, реанимировать не удалось. Как-то так, Шеф.

— Хм. Что дал результат обыска в квартире? Кто он, откуда, кем работал? Хоть что-то есть на него? — я тут же вспомнил подобную выходку Генри три с половиной десятилетия назад.

— Обыскали, отпечатки и сетчатку пробили. На него нет абсолютно ничего. Появился неоткуда. В квартире личных вещей тоже не обнаружено. Но на месте падения, эксперты нашли небольшой кристалл — мутноватый такой, очень похожий на твой, Роман Владимирович, который ты раньше носил на шее…— он замолчал, глядя в упор с экрана видеофона, но, поняв, что я никак не реагирую, продолжил.— Пробиваем через интеллектуальную систему по камерам, откуда он вообще взялся. Я внутренне напрягся.

— Кристалл отправьте в лабораторию на изучение, потом ко мне.

— Понял Шеф. А будут новости — сообщу. —И отключился.

— Утро добрым не бывает, — с улыбкой произнесла Оксана, держа кружку с кофе на весу, уперевшись локтями о стол. В глазах бегал лукавый огонёк. И чего же она хочет мне сказать? Я невольно скользнул по её сознанию… Ну конечно-же. Массаж в ванной. Поднимаюсь, наклоняюсь к ней, целую в пробор волос и тихо произношу:

— Я тоже тебя люблю. И вчера мне тоже очень понравилось.

Она залилась краской — хотя ведь знает, что я вижу и слышу её насквозь, но всегда стесняется этого факта.

Лимузин за несколько минут доставил меня в офис. Ярослав тут как тут. Крепко жму ему руку, скользнув по его сознанию. Всё ровно.

В кабинете кто-то на моём рабочем столе в вазе оставил цветы. Я с удивлением смотрю на Ярослава.

— Что это?

— Ваша дочь передала с курьером с пол часа назад. Я забрал и не нашёл другого места, — пожал плечами референт. — Да, ещё, букет просканировали на всякий случай. Чист и безопасен. — Любит дочка всякие сюрпризы, вечером надо её набрать.

Пробежал новостную ленту на панели регистратора, просмотрел корректировки по основным экономическим показателям и закончил тем, что пролистал на планшете пошаговый план мероприятий на день. Всё, как всегда — забот невпроворот. Но что я упустил? В голове крутилась мысль. Что-то очень важное. Стоп. А почему Председатель не дал мне сводку по инциденту в Директории? Не может быть, чтобы не было результатов. Тот сотрудник — с нулевым сознанием. Я же дал команду на поиск. Синеглазая тень, которую я прозевал. Снова набираю Палыча.

— Я знаю, почему ты меня снова набрал, — хмыкает Председатель КГБ. — Сказать пока нечего. Совсем. Как сквозь землю ушёл.

— А что не сообщил? А, понял. Ни одной хорошей новости? — съязвил я. Но, чтобы не трепать нервы Палычу излишне, подбодрил по-свойски: — Не переживай, найдёте. Куда этот кролик может исчезнуть? Разве что из окна прыгнуть.

— Вот это уже не смешно. И вообще, что это с тем чудиком было? Если бы не видеозапись с регистратора, подумал бы, что кто-то из штурмовой группы ему помог. Так нет же. Сам. Разбежался и скок.

— Ладно, товарищ Председатель, держи в курсе. И не забывай: для меня все новости важны. На связи. — И отключился.

В час дня встреча с Генеральным секретарём, ближе к четырём — в Министерство обороны. Визиты очень важные. Пора дать толчок глобальным изменениям во всём мире. Империализм как данность потерял силы для противостояния — осталось немного подтолкнуть, и маленький снежок превратится в лавину, которая снесёт всё на своём пути. Но всё, конечно, сносить нам не надо — только буржуазные правительства. И взойдёт солнце свободы над всем земным шаром. Эта миссия для меня стала ключевой последние пятнадцать лет. В эти шахматы я и играл.

А сегодня мне предстоит сверить, часы с соратниками. И заодно, проверить, какие мысли посещают наше руководство, чем голова занята. Всё это крайне важно. Но что делать с кристаллом? Судя по его ночной сессии, активность противника очевидна. Такого раньше не было.

Я отпустил узел галстука, расстегнул рубашку и снял с шеи амулет. Положил на глянцевую поверхность стола. Никаких галактик. «Как же ты работаешь?» — задумчиво переворачивал с боку на бок, рассматривал будто впервые.

Пришло сообщение от дочери: «Цветы для мамы, её любимые розы. А то я тебя знаю — ты такой внимательный, а про цветы всегда забываешь. Напоминаю: у вас сегодня тридцать пять лет. Поздравляю. Целую».

Вот же чёрт. Восемнадцатое августа! Как всегда, забыл. Бывает такое, когда голова забита проблемами.

Продиктовал ответ дочери и снова ушёл в изучение мировых нефтяных рынков. Сами мы уже давно не торговали ресурсами с Западным Альянсом совсем, но пора уже дать отмашку друзьям-арабам. Вогнать последний гвоздь в гроб мировой капиталистической гидры. Мы не просто душим их санкциями — мы берём их за горло. В прямом смысле.

Самый страшный удар — цена. За последние недели Brent перешагнула за сотню, а по расчётам аналитиков, наша акция поднимет котировки до полутора сотен амеров за баррель. Этого достаточно, чтобы разжечь пожар. Мировая инфляция подскочит на пару процентных пунктов, и самый болезненный удар придётся по еврозоне — они и так балансируют на грани.

Промышленность Европы долго не протянет. Каждые десять процентов роста цен на нефть съедают один процент их экономического роста. Заводы встанут, грузовики опустеют, улицы заполнятся людьми. Германия — локомотив еврозоны — в лучшем случае покажет рост ниже процента. Это не спад. Это клиническая смерть. При цене в полторы сотни, если она продержится несколько месяцев, еврозону, Британию и Японию ждёт полноценная рецессия. Для США — стагнация и безработица.

Краткосрочная перспектива. Европа пытается заткнуть дыру стратегическими резервами. МЭА выбросило на рынок четыреста миллионов баррелей. Им хватит на двадцать дней. Всё остальное — удорожание логистики, рост цен на продукты и рекордные цены на газ — ляжет на плечи простых немцев и французов. Они это заслужили.

Долгосрочная перспектива. Им придётся глотать нашу пилюлю. Чтобы сбить инфляцию, Европейский Центробанк поднимет ключевую ставку. Кредиты станут недоступны, инвестиции иссякнут, экономика перейдёт в режим жёсткой экономии. В Европе — новая волна безработицы, а раскол между промышленным Севером и аграрным Югом станет непреодолимым.

Они попытаются уйти на возобновляемую энергетику. Но это инвестиции в далёкое будущее. Прямо сейчас у них нет ни ресурсов, ни времени.

Это и есть окончательная победа. Уничтожить их промышленность. Поставить европейские правительства на колени. Оставить их безоружными перед лицом грядущего голода и холода.

Расчёты Главного аналитического центра СССР показывают: буржуи сломаются. Окончательно и бесповоротно. Вот об этом и побеседуем с Генсеком сегодня.

Вдруг боковым зрением замечаю: кристалл мне мигнул. Быстро оборачиваюсь и вижу, как он прямо на глазах мутнеет, становясь вновь мутно-молочным. Хватаю рукой — тёплый. Следит за мной, что ли? Ладно, синеглазки, поиграем. Вешаю его на шею, застёгиваюсь и отправляю сообщение охране: «Нам пора».

Лимузин ртутной каплей выкатился из арки на московский простор. Меня ждёт Виктор Сергеевич Кузнецов. Генеральный секретарь ЦК КПСС. Мой товарищ и соратник.

За окном проносятся идеально вылизанные архитектурные шедевры соцреализма. Стремительные высотки, отороченные красными звёздами, всюду знамёна. Глаз радуется. А сердце… сердце помнит, как это всё едва не сгорело в девяносто первом. С тех пор я каждый день просыпаюсь с мыслью: только бы не упустить, не проглядеть очередную «тень».

Скоро большой праздник — «Флаг Родины». Разгром мятежников двадцатого августа девяносто первого года страна отмечает с большим размахом и самой яркой идеологической помпой. Патриотизм требует внимания. И я лично следил, чтобы эта помпа не превращалась в пустой звон. Потому что за ней — судьбы людей. Моя судьба. Моя вина и моя гордость. Но праздник — это не только флаги. Это каждый день, когда просыпаешься и понимаешь: то, что мы отстояли тогда, всё ещё живо. И я за это в ответе.