Змеиные Сны. Книга Вторая - Круг Эннеады.

Дыхание войны

С первыми лучами солнца нас разбудил Харакс. В руках у него были три комплекта лат и простого вооружения — копья и круглые щиты карийского образца. Он, ухмыльнувшись, бросил доспехи к нашим ногам:

— Одевайтесь. Теперь вы — мои люди и выполняете мои команды так же, как мои карийцы. Через двадцать минут вы со всеми вещами должны выстроиться на плаце, мы отправляемся в Мемфис.

Мы начали одеваться, снаряжение сидело грубовато, но суровым карийским наемникам, коими мы теперь являлись, приходилось справляться без жалоб. Харакс следил за нами с привычной насмешкой, но глаза его были серьёзны. Когда мы наконец облачились в воинский доспех, он присел на скамью и сказал тихо:

— Война в Нубии отменяется.

Мы удивлённо переглянулись. Он кивнул, как бы подтверждая слова самому себе:

— Войско фараона, посланное на помощь Иерусалиму, разбито. Те, кто вернулся, принесли страшные вести. Они говорят, что армия Навуходоносора уже готовится вторгнуться в Египет. Мемфис стоит на краю — и скоро туда двинутся войска ассирийцев. Хищник теперь, вроде, они, а в роли жертвы, получается, мы, по крайней мере им так кажется.

В комнате стало холоднее, хотя утреннее солнце уже падало в проём двери. Серебро, которое я считал своей надёжной опорой, показалось вдруг ничтожно мелкой защитой в мире, где разговор ведут между собой железные тесаки, тучи стрел и быстроходные колесницы. Это уже не поход за добычей, а столкновение двух армий, вооруженных до зубов новейшим оружием под командованием опытных полководцев.

Фалес мрачно сказал:

— Значит, мы в самом сердце грядущей бури.

Харакс усмехнулся, но усмешка была тяжёлой:

— Да, философы, у вас появился шанс увидеть эту бурю изнутри. Не знаю, станете ли вы мудрее, но вернетесь настоящими мужиками.

Минут через пятнадцать мы вышли с вещами на плац. Карийцы уже выстроились, они стояли пятью группами по двадцать человек, каждая группа по пять человек в четыре ряда. Харакс коротко махнул нам рукой в направлении одной из групп, мы подошли и пристроились в последнем ряду, вещмешки положили на землю у ног и оперлись на копья.

Харакс встал перед строем и громко произнес:

— Мы отправляемся в Мемфис, туда идет ассирийская армия, и мы встанем в ряды защитников города. Вопросы есть?

Вопросов ни у кого не было, и Харакс замолчал, чего-то ожидая. Вскоре к нему подошли несколько египтян, чиновников и писцов и встали рядом, переминаясь с ноги на ногу. Через несколько минут к ним присоединились двое: военный в доспехе и человек в официальной белой хламиде с длинным багровым жгутом у пояса.

На военном был панцирь из бронзовых чешуек, которые ложились рядами, будто перья на крыльях Хора. Каждая пластинка была отполирована так, что играла светом, и казалось, что бронзой покрыто всё его тело. На голове — бронзовый шлем с широкой золотой накладкой Он явно был какой-то крупной шишкой.

В правой руке он держал боевой топор с длинным топорищем, отливающий красноватым железом — редкостью и гордостью Египта того времени. На поясе, подвешенный к кожаным ремням, висел изогнутый, богато украшенный меч-копеш — боевой серп, любимое оружие египетских командиров. Левой рукой он слегка придерживал щит из слоёного дерева, обтянутый кожей и расписанный солнечным диском.

Он не спеша подошел к нам и выверенными, мерными шагами прошелся перед строем. В нем не чувствовалось напыщенности и лишнего величия — скорее властное спокойствие человека, привыкшего повелевать. Высокий рост, широкие плечи, медная кожа, на которой отблескивали золотистые искры утреннего солнечного света.

— Я Неферхор, — произнес он внятно, — военачальник, поставленный фараоном для командования армией из греческого Нома. Я воевал 15 лет в Ханаане и Ливии и на моей стороне неизменно были боги и боевая удача. Мы принимаем вас на службу фараона.

Человек в белой хламиде выступил вперед и громко произнёс:

— Я Пенптах — писец из палат военачальника Неферхора и мне поручено оформить договор.

Перед нами развернули два свитка: один для священнослужителей и военной канцелярии, второй для Харакса. Пенптах торжественно взял один из папирусов и стал читать вслух условия договора:

— За каждого воина от фараона будет выдан аванс — одна неделя жалованья наличными, зерно и масло на первую десятидневку, ежедневные пайки в виде жетонов на хлеб и пиво; еженедельная оплата серебром будет поступать через местного смотрителя. Кроме того — продовольственные жетоны и воинский знак. Взамен воины будут повиноваться командиру, будут честны, храбры и будут достойно исполнять свой воинский долг.

— Они не отступят от знамен Божественного Величества, но будут стоять, где им велено, пока дыхание в их груди.

— Они не изменят клятве, данной Неферхору, военачальнику фараона, но будут повиноваться каждому слову его.

— Они не возьмут имущества храма, ни хлеба, ни вина, ни сосудов, ибо свято оно, но будут охранять его от грабежа.

— Они не поднимут меча на жителей Египта, но будут щитом для их домов и нив.

— Они не укроют беглеца и не оставят товарища в бою, но будут хранить строй и поднимать павшего.

— Они не возьмут больше доли, чем положено, но будут довольствоваться жалованьем и пайком, дарованным фараоном.

— Они не предадут тайну военного совета, но будут хранить слово и замысел владык Египта.

И да будет над ними защита великого Ра, если они сдержат клятву. И да падёт на них проклятие Апопа, если они её нарушат.

Я скрыл улыбку, потому что зря они приплели сюда Апопа. Для них это слово — жало проклятия, для меня же — напоминание о силе, с которой я уже заключил негласный союз. Я относился к клятве фараону с уважением, но уж простите, мы тут все под Змеем ходим, а они вот так его обижают. Если бы кто-то заметил искру в моих глазах, он мог бы принять её за крамолу, поэтому я опустил взгляд на каменные плиты, сделав вид, что слова писца тяжело легли мне на сердце, а не пробудили смешок.

Карийцы слушали слова Пенптаха с разными лицами. Многие, привыкшие к войне и клятвам, стояли равнодушно, не моргая, давно устав от слов, сказанных не один раз. Видно было, что для них такие речи — лишь формальный обряд. Но один, молодой, с едва пробившейся бородкой, прижал руку к груди, словно действительно заключал договор с богами Египта. Его губы беззвучно повторяли слова присяги, и он выглядел так, будто готов здесь и сейчас отдать жизнь за новое знамя.

Неферхор стоял неподвижно. Солнце скользнуло по бронзовым пластинам его доспеха, и лицу, подчеркнув холод его взгляда. Он не нуждался в знаках божественной власти — его власть держалась на силе воли и воинах, которые шли за ним в бой.

Зачитав договор, Пенптах вынул палочку и что-то записал на свитках, затем извлек из деревянной шкатулочки круглую печать, разогрел воск и поставил на папирусы восковые оттиски с изображением солнечного диска и кобры. Один из папирусов он передал Хараксу, а второй оставил себе. Взяв из рук своего помощника небольшой деревянный ларчик с медными жетонами, он передал его Хараксу — это были жетоны на комплекты харчей на сто десять человек.

После передачи связок жетонов военачальник Неферхор шагнул вперёд. Он поднял топор, но не угрожающе, а высоко над головой, так, что солнечный диск на его щите и лезвие топора поймали утренний свет.

— Слово сказано и печать поставлена, — произнёс он, — теперь боги должны услышать.

Жрец, сопровождавший писцов, вынес вперёд маленький переносной жертвенник с чашей для возлияния. В неё плеснули немного вина и каплю масла, и огонь на жертвеннике вспыхнул выше.

Карийцам велели протянуть копья вперёд и слегка ударить ими о землю — разом, в знак согласия. Этот гулкий звук по камням плаца стал как бы печатью живых, такой же веской, как восковая печать писца.

После этого Пенптах громко воззвал:

— Да будет свидетелем Ра, что присяга дана! Да будет свидетелем Хор, что клятва услышана!

И все египтяне — чиновники, писцы и жрецы — одновременно коснулись земли кончиками пальцев, затем лба, и отступили назад, освобождая пространство.

Только тогда Неферхор опустил топор, и коротко кивнул: — С этого дня вы — воины Божественного Величества, поздравляю вас, это великая честь.

Ударив себя кулаком по бронированной груди, он торжественно повернулся и пошел прочь в сторону реки. Вслед за ним подались писари и жрецы.

— Мы отправляемся в Мемфис, – громко произнес Харакс, встав перед строем,— у пристани стоят два корабля, с которыми мы сейчас отплываем вверх по течению. На их бортах выведено мое имя «Харакс». На первом корабле поплывут три взвода (Ксанф, Лигдамис, Мирсидор), на втором два взвода (Феронтис, Дамирис). Всем командирам взводов подойти ко мне за жетонами. Дорога возьмет около двух дней. Каждый день будет одна остановка на еду и одна на ночевку. Выполнять!

Тяжело нагруженные мы пошли к реке. Нил лежал перед нами широкой полосой воды, и казалось, что он не течёт вовсе, а стоит неподвижно, отражая в себе небо и редкие белые облака. Лишь если приглядеться — можно было заметить, как у самой поверхности плывут клочья травы, увлекаемые медленным течением.

Страх проснулся где-то далеко, как слабый звон, головная боль перед бурей. Неприятный, но не оглушающий — просто напоминание, что скоро всё начнётся. На миг мелькнула мысль: а что, если спрятаться? Переждать, соскочить. Но тут же стало ясно — нет.

Во-первых, потом не сможешь смотреть в глаза товарищам. С этими людьми встал в строй, с ними ел хлеб и пил вино, и вернёшься ли живым или нет — это уже не так важно, как то, что тебя будут помнить, как беглеца. У карийцев вообще жестко. В Карии ты в дом не вернёшься, если бросил своих, они не простят.

Во-вторых, оторвись сейчас — и останешься один. Один в чужой земле, без своих, без защиты. Тут не спрячешься: всё равно сдохнешь, только без чести и без имени.

В-третьих, путь уже намечен. Вчера можно было думать и выбирать, а теперь — поздно. Есть дорога, и надо по ней идти. Не ты её придумал, но раз уж оказался на ней, остановки нет, все идут, и ты иди.

Фалес шёл рядом и молчал. Его лицо было спокойным, но задумчивым.

— Знаешь, — сказал он, — я всегда считал войну наиглупейшим из занятий. Ставить свою жизнь на волосок от смерти, ради чего? Если и представлял себя, поднявшим оружие, то по воле Ананке, по необходимости защищать свою жизнь, свой дом и свой город. Но никогда, в самых причудливых снах, я не представлял себе, что отправлюсь на войну наемником, в чужую страну, ища удачи под крылом Тихе.

— Мы уже как-то прошли момент, когда можно выбирать, — сказал я. — Когда ты оказался в потоке, поздно думать об этом, надо было думать, пока ты ходил по берегу.

— Значит, выбора нет, есть только Судьба? — поинтересовался Фалес.

— Нет, — ответил я. — Он был. Просто он был раньше.

— Наш мир — сон Змея, — сказал я. — Пока он не смотрит на нас, можно делать что угодно, хоть на голове ходить. А теперь мы с тобой герои его сна. Когда его взгляд падает на тебя, приходится купаться в лучах славы, хочешь ты того или нет. Путь уже начертан и остаётся только одно — пройти его достойно. Я, к примеру, окажусь в храме Хатшепсут, я почему-то абсолютно в этом уверен, хотя ни разу не видел этот храм и даже не знаю, как он выглядит.

Шварценблюм, напротив, шел, не отрывая взгляда от земли. Он шагал, чуть нахмурившись, во взгляде его читалась тревога — не за себя, а за нас, за людей, которых он обязан довести до места.

Он помолчал ещё несколько шагов, потом тихо сказал:

— Вы оба говорите так, будто судьба — это одна дорога, по которой нас ведут.

На самом деле дорог много.

Просто вы их не видите.

Мы с Фалесом посмотрели на него.

— Магия, — продолжил он, — это искусство видеть дороги и тропинки между ними и вовремя перейти с одной на другую. Если бы всё было предрешено, никакое заклинание не работало бы.

На берегу стояли два лёгких судна — длинные, узкие, с поднятыми носами. Их мачты торчали вверх, как стройные копья, а паруса походили на сложенные крылья огромных птиц. На палубах сидели гребцы — загорелые, меднокожие египтяне с обритыми головами, в белых накидках — и лениво перебирали канаты.

Рядом со мной кто-то кашлянул, плечо коснулось плеча, и мы стали подниматься по трапам на корабли. Плеск волн, скрип уключин, запах смолы и речной тины — всё это прогнало лишние мысли. Здесь не оставалось места для сомнений: дорога вниз к воде вела нас так же неотвратимо, как течение вело воды самого Нила к морю.

Мы погрузились на первый корабль и уселись на скамьи. Через полчаса ладьи отчалили от пристани под размеренные удары вёсел, затем матросы поставили паруса, и мы поплыли вверх по течению — против медленных вод великой реки.

Путь из Невкратиса в Мемфис пролегал по землям, которые выглядели сначала гостеприимными, потом всё более дикими. Днём река тянулась меж полей, где крестьяне в коротких набедренных повязках поднимали мотыги, отбрасывая комья земли под нещадным солнцем. Женщины в белых накидках полоскали бельё у самой воды, дети бежали за ладьёй, размахивая руками и смеясь. Из рощ раздавались голоса птиц — резкие, незнакомые, будто звуки из другого мира.

Дальше берега становились все глуше. Вереница полей стала прерываться, пальмы редели, уступая место серым глиняным склонам. На отмелях лежали крокодилы, неподвижные, с раскрытыми пастями, в которых блестели острые зубы. Несколько раз мы видели семейки гиппопотамов, дремлющих на мелководье, при нашем приближении они пялились на нас и смешно подергивали маленькими ушками, а гребцы плавно замедляли ход, чтобы их не тревожить. А потом даже крокодилов стало все меньше.

Ночи стояли ясные и звёздные. Египтяне выбирали место для ночёвки — тихую излучину, где не было следов зверей — и бросали якорь. Мы спали прямо на ладье, на скамьях, слушая, как вода мягко бьётся о борт и как ветер шевелит парус. Иногда казалось, что река говорит с нами — о далеком прошлом, когда сами боги Египта ходили по её берегам.

С рассветом мы снова трогались в путь. С первыми лучами солнца туман над водой начинал таять, открывая розовые берега, и казалось, будто мы плывём всё глубже, в самое прошлое мира, в изначальные времена «Сеп-Тепи».

Мемфис

Видишь, сердце мое убежало тайком

И помчалось к знакомому месту.

Заспешило на юг, чтоб увидеть Мемфис.

О, когда бы хватило мне силы сидеть,

Дожидаясь его возвращенья, чтоб сердце

Рассказало, что слышно у Белой стены!

(тоска по Мемфису)

В очередное утро солнце взошло прямо над песчаными холмами, и впереди, из золотистого марева, начали вырастать мощные силуэты древних пирамид, царящие над местностью на многие десятки километров. Через пару часов показались и белые стены Мемфиса — тяжёлые, величественные, возвышающиеся над рекой. Толстые бастионы, сложенные из массивных каменных блоков молочно-белого известняка, казались неприступными, как скалы, а на их зубцах чернели силуэты воинов. Солнечный свет блистал на бронзовых шлемах.

Город ждал врага и готовился к войне. Если представить Египетское царство живым существом, то именно здесь билось его сердце. И сейчас это сердце колотилось на пределе, с надсадным усилием, готовясь к тяжелому испытанию. Уже на подходе к пристаням мы увидели, что Нил кипит от движения: десятки барж, гружённых зерном, оружием и людьми двигались к городу, подчиняясь единой воле фараона.

Наши ладьи пришвартовались у пристани, и мы, по приказу Феронтиса, нашего командира взвода, спустились на берег и выстроились в нескольких сотнях метров от воды. Ноги затекли, тело затвердело после двух дней сидения на скамьях, но тяжесть лат и щитов быстро разогнала оцепенение. Вокруг всё шумело и двигалось: со складов, обнесённых частоколами, выезжали гружённые телеги, по дорогам тянулись ослы с вьюками, кричали погонщики с плётками, где-то рядом звенели кузнечные молоты. Всё сливалось в гул, от которого дрожал воздух.

Харакс ушёл и вскоре вернулся с двумя чиновниками в белых хламидах. Те, пересчитав нас, что-то записали на своих папирусах и сообщили, что наше место — у холмов на южной окраине города. Мемфис стоял на приподнятой террасе, возвышаясь над водой на несколько десятков метров. По выбитым в камне ступеням мы поднялись наверх, перевели дыхание и двинулись вдоль городской стены. У ворот, ведущих внутрь города, стояли отряды египетских воинов — одни в льняных кирасах с копьями, другие — в тяжёлых бронзовых доспехах. Их взгляды, обращённые на нас, чужеземцев, были недоверчивыми, но не враждебными — скорее испытующими: годимся ли мы в защиту?

Слева от нас, громыхая, пронеслась боевая колесница, запряжённая двумя лошадьми. На ней стояли два египтянина в броне: один держал поводья и лихо хлестал лошадей, второй держался за поручень с копьём наперевес. Из-под копыт во все стороны летели мелкие камешки.

Обогнув стены, мы вышли к невысокой гряде желтоватых холмов, поросших кустарником, и, наконец, увидели армию фараона. Холмы были покрыты рядами шатров, окружённых частоколами. В центре каждого лагеря возвышались большие шатры командиров, рядом склады с провиантом, бочки с водой и возы с оружием.

На одном из склонов тренировалась египетская пехота: воины в льняных кирасах, с длинными копьями и большими щитами из дерева, обтянутыми кожей. Они стояли в плотном строю, опустив щиты к ногам, и по команде закрывались ими, делая несколько шагов вперёд и одновременно поднимая копья в едином движении.

Чуть в стороне тренировались лучники. Воздух звенел от барабанной дроби их стрел — тростниковые древки одна за другой вонзались в деревянные мишени. Командиры следили, чтобы каждая стрела попадала точно в цель.

Ниже, на равнине, выстроились колесницы — в каждой пара лошадей, возничий и воин. По взмаху руки командира правая колесница трогалась, разгонялась по полю, совершала плавные повороты и возвращалась, вставая в строй.

На холмах, что справа, отдельными станами расположились нубийцы — темнолицые, сухие, с кожаными повязками на лбах и лёгкими овальными щитами; среди них было много лучников.

Чуть дальше виднелись коновязи кавалерии. Оседланные боевые кони тянули поводья, потряхивая головами и звеня металлом. Лёгкие седла были развешаны под навесами. Рядом, в тени, расположились сами всадники — в коротких льняных панцирях. Они лениво переговаривались, опершись на копья, по-видимому, утомившись после недавних учений.

И наконец, на левом склоне мы увидели наших собратьев — тех, кого Геродот спустя века назовёт «ионийцами и карийцами». Их ряды казались знакомыми и чужими одновременно. Они стояли в шеренге в бронзовых панцирях с круглыми щитами и длинными копьями. Одни имитировали натиск копейщиков, другие, выстроившись плотным строем и подняв щиты, отбивались деревянными мечами.

— Вот наше место, — коротко сказал Харакс. — Устраивайтесь, обедайте, потом пару часов на отдых, а когда жара начнёт спадать — тренировки. Отрабатывайте перестройку и атаку копейщиков. Талоны на еду получите у командира взвода, еду и питьё египтяне выдают в городе, ворота вон там. Вопросы есть?

Вопросов не было.

Я немного устал от утренней ходьбы, но карийцы выглядели полными сил: часть сразу начала ставить шатры, копая ямки под шесты, часть — раскладывать плотную ткань и привязывать её к стойкам. Работа спорилась, и шатры вырастали на глазах.

Мы вместе с Феронтисом и ещё десятком карийцев взяли жетоны и направились в город за провиантом. До стен было не больше двадцати минут хода. У ворот нас остановили стражи, проверили жетоны и, увидев оттиск солнечного диска, пропустили внутрь, объяснив, как пройти к складам.

Внутри кипела жизнь: улицы были забиты обозами, по переулкам бежали мальчишки с корзинами, пахло хлебом и смолой. Мы прошли в нижний квартал у пристаней, где тянулись армейские склады — длинные кирпичные постройки с узкими окнами под самой крышей. Между ними стояли навесы с лавками ремесленников и глиняными амфорами — всё подчинено строгому порядку. Воздух был густ от запаха жареного лука, рыбы и смолы, которой натирали щиты.

Раздача пайков шла без криков и толкотни. У каждого помоста стоял писец с дощечкой и бронзовыми гирями. Воины подходили по пятеро, отдавали жетоны. Писец опускал жетон в чашу, сверял знак, кивал, и из тени выходил раздатчик — темнокожий египтянин в короткой юбке. Он ловко перекладывал в плетёные корзины буханки хлеба, кувшины пива, небольшие сосуды, затем вынес нам тушку барана, масла и луковицу — чтобы «отогнать зло», как пояснил один из них.

— Там, за выходом, стоят повозки, — сказал египтянин с лёгкой улыбкой. — Скажете возчикам, они довезут всё до вашего лагеря.

— А вода? — поинтересовался Феронтис.

— Воду подвезут отдельно, через два-три часа, — ответил египтянин. — Мы уже получили распоряжение и готовим бочки.