Змеиные Сны. Книга Вторая - Круг Эннеады.
- -
- 100%
- +
— Надо бы и нам, в Ханаане, завести такого фараона, — усмехнулся Шварценблюм, — а то совсем отбились от рук.
Я посмотрел на табличку у ворот склада. Там, на белом фоне, иероглифами было выведено: «Госпожа Маат над пищей войска. Нарушающий порядок — нарушает истину». Повернувшись к Шварценблюму, я улыбнулся:
— Да, в Ханаане с Маат чуть труднее.
Возвращались мы под мерный скрип колёс. На повозке покачивались кувшины, и пахло свежим хлебом.
Жаркое солнце уже перевалило за зенит и клонилось к западу, когда мы вернулись в лагерь. Воины болтали, отдыхая в тени шатров.
Увидев нас, карийцы поднялись, быстро перенесли провиант в шатёр-склад, развели огонь и занялись бараниной. Мы расположились в тени, наконец присели, вытянули ноги. Через час еда была готова, и мы смогли поесть баранину с хлебом.
Но долго отдыхать не удалось. Сразу после еды Феронтис погнал всех на учения. Два карийца отвели нас в сторонку и полчаса объясняли стойку с щитом и копьём, потом — с щитом и мечом. Ещё полчаса мы синхронно наступали и отступали, пока Феронтис не остался доволен и не разрешил присоединиться к остальным, которые отрабатывали оборону под атакой копейщиков.
Мы выстроились в два ряда, в полном боевом доспехе. Пот стекал по спине. В ладонях — деревянные мечи, гладкие от чужого пота. Напротив — взвод Дамириса, с копьями, наконечники которых были туго обмотаны грубой тканью. По команде они двинулись вперёд, и наконечники ткнулись в наши щиты с глухим стуком. Удары отбивались щитами, а тех, кто слишком заносился, мы должны были «колоть» в живот мечом — не сильно, но ощутимо. После нескольких обменов ударов я понял, почему копейщиков не любят в ближнем бою: их длинные древки били точно в руки, и, если прозевал — плохо дело. Даже без наконечника удар копья был тяжёл, болезнен и валил с ног.
Занятия продолжались до заката. К вечеру, когда багряный свет заходящего солнца лег на холмы, мы вернулись в лагерь, который постепенно становился домом. Под шатрами уже лежали карийцы — кто на тростниковых циновках, кто просто на плащах. Я опустился рядом, на одну из циновок, вытянул ноги — тело ныло от усталости, болели мышцы и ссадины от копья.
Кто-то неподалёку смеялся, кто-то точил клинок, а мальчишки из обозной команды перетаскивали ведра с водой, громко споря, кто сегодня моет котлы. Всё казалось обычным, мирным — почти домашним.
Тёплый ветер из пустыни приносил запах жареного мяса и дыма от костров. Несколько человек возились со щитами, нагревая на углях глиняные кувшины со смолой. Тёплая смола блестела и стекала по дереву щитов, впитываясь в него и наполняя воздух густым, терпким запахом хвои.
Мы только успели поужинать, когда над рядами палаток показалась знакомая фигура. Харакс шёл быстро, шаг уверенный, лицо сосредоточенное. Он остановился у командирского шатра, окинул лагерь взглядом и громко объявил:
— Вечером — строевая проверка. Всем быть при оружии.
Мы быстро собрались и встали в строй — два ряда, плечом к плечу. Между шатрами уже горели факелы, и их пламя дрожало на ветру. Харакс подождал, пока стихнут голоса, и сказал громко, без лишней торжественности:
— Гарнизон, защищавший Гелиополь, пал. Враг напал внезапно, наши воины сделали все, что смогли, понесли потери, но не сломлены. Уцелевшим удалось уйти к Мемфису, завтра они присоединятся к нам. Азиаты уже на западных дорогах, и через два, может, три дня будут здесь. Здесь, у стен Мемфиса, мы их уничтожим, они еще не понимают, с кем связались.
Он обвёл нас взглядом.
— Сегодня вы учились стоять в строю и держать атаку копейщиков. Старайтесь взять от учений максимум, это то, что завтра спасет вам жизнь.
Тишина легла над строем. Каждый думал о предстоящем.
Из-за командирского шатра вышел высокий египтянин в тёмной накидке, с жезлом в руке. Его сопровождали два писца с факелами. Пламя освещало его лицо — смуглое, неподвижное, как будто высеченное из камня.
— Командир Харакс, — произнёс он спокойно. — Отряд готов к проверке?
— Да, господин, — ответил Харакс. — Личный состав построен.
— Хорошо. — Египтянин медленно прошёл вдоль рядов.
— Я — Неферхор, начальник греческих лагерей. От имени фараона благодарю вас за службу.
Он остановился у переднего ряда, взглянул на нас:
—Азиаты атаковали Египет, они напали на Иуну, город пал, гарнизон отступил с тяжелыми боями. Война идёт к Мемфису. Здесь, в сердце страны, фараон сокрушит врагов, и вы все станете его разящим мечом. Завтра сюда прибудут новые части — карийцы, ионийцы, милетцы.
Его слова были короткими, холодными, но в них чувствовалась сила и уверенность. Затем он обратился к Хараксу:
— Пусть отдыхают. Завтра продолжат подготовку к бою.
Когда Неферхор ушел, мы разошлись по шатрам. Песок ещё хранил дневное тепло, и со стороны пустыни дул легкий ветерок, неся запах разогретого камня, ночь обещала быть теплой. Небо, пересеченное Млечным Путем, было усеяно звездами. Сквозь полог шатра виднелись огни далёких костров — они нарушали привычный покой летней ночи, подчеркивая необычность происходящего.
— Что за Иуну, — спросил я у Шварценблюма, — где он находится?
— Это исконное, египетское название Гелиополя, оно переводится как «Твердыня» — город храмов, там находится главный храм Амона-Ра, это километрах в пятидесяти к северо-востоку отсюда.
— Ясно.
Я лёг на циновку, подложив под голову плащ, и вскоре уснул.
Перо Маат
«Сердце моё, не восставай против меня на суде. Не будь свидетелем против меня в доме истины. Я чист, я не нарушил Маат». — Книга Мёртвых, Гимн 30В
Ночь была тихой и странно светлой. Полная луна стояла низко над пустыней, и её бледный свет делал песок похожим на серебро. Я стоял на краю лагеря; рядом появились Фалес и Шварценблюм. За спиной тлели костры, но их свет не доходил сюда. Тёплый ветер дул с востока, и в песке я увидел уходящий вдаль зигзагообразный след — будто огромная змея проползла мимо и растворилась за холмами.
Мы пошли по следу. Он привёл к пирамиде, сверкавшей на фоне неба плитами белоснежного известняка. С каждым шагом всё вокруг затихало, будто замерло, прислушиваясь. Когда я подошёл ближе, луна коснулась вершины, и золотое навершие осветило окрестность волшебным светом. В основании пирамиды открылся проход.
Мы вошли. Камень был прохладным, гладким и излучал мягкий свет, словно живой. Я шёл по коридору, слыша собственное дыхание, шаги друзей и гул, похожий на биение сердца. Путь вёл вниз и закончился в зале, пол которого был устлан золотыми и серебряными плитками. Слабое свечение, исходящее от металла, освещало стены, но в углах царила тьма. Мы вошли — и холодный воздух ударил в лицо. Каменные стены были расписаны иероглифами и изображениями, пахло чем-то невероятно древним: то ли смолой, то ли деревом, то ли папирусом.
«Это жизненный путь царя: золото — его дни и серебро — его ночи. Пройди по стопам царя, и в конце пути откроется проход в жизнь вечную, в место восхваляемое», — тихо произнёс зал. Мы пошли по плиткам; шаги отдавались звонким эхом.
Дойдя до конца пути, я остановился, и из темноты выступила стройная женская фигура — высокая, в белом, с глазами, закрытыми повязкой. На груди её блестело вышитое золотом перо — знак богини Маат. В левой руке она держала жезл, а в правой — весы из чёрного металла, перекладина в виде распростёртых крыльев. На левой из медных чаш весов лежало перо Маат, лёгкое, сияющее в темноте, правая чаша была пуста.
Женщина подняла жезл, и голос её отразился от стен, будто говорила не она, а сам храм:
— Ваши сердца должны быть взвешены. Пусть каждый из вас подойдёт и откроется.
Я шагнул первым, не до конца понимая, во что ввязываюсь. Жезл коснулся груди, и я почувствовал, как внутри что-то трепыхается. Моё сердце, призрачное и хрупкое, словно сделанное из света, поднялось и легло на пустую чашу весов. Они качнулись и замерли, но не сразу: сначала в одну сторону, потом в другую, будто не зная, куда склониться.
Неожиданно зал изменился, откуда-то сверху пришел свет, и меня окружили силуэты в белых одеяниях, тёмные глаза горели в их лицах, и каждый бросал вопрос, будто стрелу:
— Не лгал ли ты? — Не убивал ли без нужды?— Не обкрадывал ли храмов?— Не крал ли хлеба у голодного? — Не осквернял ли священные воды?— Не воровал ли масла и благовоний?— Не убивал ли рыбы в священных водах?— Не закрывал ли глаза на зло?— Не отвращал ли ухо от правды?— Не касался ли чужой жены?— Не проклинал ли богов и царей?
Вопросы летели, один за другим, неотвратимые, как удары, на некоторые из них я реагировал с лёгким юмором, на некоторые с достоинством отвечал «нет», на некоторые не очень хотел отвечать, на некоторые очень не хотел, но от меня уже ничего не зависело, я пытался зажать рот, но отвечало сердце. Оно билось — и весы реагировали колебанием стрелки, и чёртова стрелка всё сильнее уходила вправо, а стены зала будто наклонялись и тянулись ко мне, тяжёлые и холодные.
В углу, где мрак был гуще, чем сама ночь, шевельнулось нечто. Длинная пасть, когти, глаза, блеснувшие жёлтым огнём.
—Зверь Аммут — прошептал кто-то, и эхо утонуло в каменных сводах.
Весы дрожали, стрелка клонилась вправо всё сильнее, и зал все сильнее давил на меня холодным камнем. Зверь Аммут утробно зарычал и выдвинулся вперёд — пасть раздвинулась, когти заскрежетали по плите. Ещё миг — и зверюга прыгнет.
И тогда случилось неожиданное. На миг все огни в зале погасли, даже сияние пера Маат померкло, будто кто-то накрыл его тенью. В комнате проявилась знакомая мне фигура Змея и из глубины тьмы раздался шёпот:
— Оставь, это моё.
Аммут угрожающе зарычал, но отступил во мрак. Я рухнул на колени, ноги просто не держали.
Женский голос произнес:
— Сорок два вопроса заданы. И храм услышал все ответы. Змей признал тебя своим и взял на себя твою вину. Твоё сердце тяжело, постарайся далее жить праведно. Ты прошёл испытание, и потому — можешь идти дальше. Но помни: если он сказал «моё», он вправе потребовать платы. Твои друзья также могут пройти испытание, если пожелают, но теперь в этом больше нет необходимости.
Фалес шагнул вперёд и произнёс:
— Если Змей уже поручился за тебя, я не должен проходить испытание, ведь это ты позвал меня с собой по его зову и от меня требуется не чистота, а мудрый совет.
Шварценблюм усмехнулся уголком губ, но его голос был мрачен:
— Благодарю за такую редкую возможность, но я тоже не хочу, мы связаны одной судьбой.
Женщина кивнула, её слова прозвучали как закон:
— Так и будет. Сердце одного станет испытанием для всех.
Перо пошатнулось, чаша с сердцем опустилась, и я увидел, как по ней стекает кровь. Капли падали на пол и превращались в маленькие серебряные капельки-зеркала. Я протянул руку, взял мерцающее сердце и поднёс к груди. Рука опустела, а я с облегчением снова почувствовал внутри его биение.
В проходе, ведущем к Месту Восхваляемому, свернувшись несколькими кольцами, возлежал Змей.
— Я рад вашим успехам, — произнёс он. — У меня есть для вас подарок. На этот раз — для Шварценблюма. Готов ли ты принять немного силы?
— Готов, — ответил тот спокойно.
— Тогда получай, — улыбнулся Змей.
Змей приподнялся, и воздух вокруг потемнел. Вдруг всё осветилось — но странным светом, возникающим из ниоткуда. Вокруг Шварценблюма появилось сияние — мягкое, живое. Оно не жгло, но проходило сквозь него, как дыхание. Свет стекал вниз вдоль позвоночника, медленно, ритмично, и в груди вспыхнуло нечто похожее на желтое солнце, мягко согревающее все вокруг.
— Хватит, — сказал Шварценблюм, с трудом переводя дыхание. — Я больше не могу.
Сияние стало угасать, но тонкая, синевато-зеленая корона света осталась вокруг его головы, тихая и устойчивая, как отблеск пламени на бронзе.
— Теперь, — сказал Змей, — ты знаешь, что такое дыхание силы Хаоса. Но помни: приняв мою силу, ты принял и мой договор.
— Я знаю, и я согласен, — ответил Шварценблюм.
Я проснулся от порыва ветра. Полог шатра колыхался, и луна светила прямо в лицо. Рядом лежали Фалес и Шварценблюм с открытыми глазами.
— Вы были со мной во сне? — спросил я.
— Да. — Ответил Фалес.
— Пройди по золоту, пройди по серебру – в жизнь вечную, в Место Восхваляемое, — произнес я, передразнивая таинственно манящую интонацию храма, — а там эта зверюга! —Вы ее видели? — спросил я с волнением. — У меня просто нет слов, в ней тонны две, не меньше! Если бы не Змей, эта гадость, без сомнения, меня бы сожрала. Кто вообще способен пройти это испытание? Мне понадобилось целых десять вопросов, пока тварь решилась на меня броситься; на Харакса она бы кинулась после второго, а ведь тот, в принципе, совсем неплохой человек.
Фалес помолчал, глядя в темноту, будто там отражались не только весы, но и истина мира.
— Меня удивило другое, — тихо сказал он. — Как можно пройти испытание праведности в мире, где царит несовершенство, а сами боги служат разным замыслам? Иногда сказать правду — значит причинить зло. Иногда солгать — значит спасти человека. Какое сердце тогда станет легче пера?
Он немного помолчал.
— Рассудок говорит мне, что пройти испытание невозможно не потому, что люди дурны. А потому, что сама мера кажется несовершенной. В кривом зеркале даже прекрасная Елена будет выглядеть уродиной.
— От тебя требуют ответить только «да» или «нет», но жизнь почти никогда не умещается в эти два слова. Один и тот же поступок может оказаться праведным сегодня и преступным завтра. Достаточно одного ответа, который не совпадёт с тем, как его понимают весы, — и зверь растерзает тебя.
Шварценблюм скрестил руки:
— Нет, Фалес. Зеркало не криво. Оно показывает всё, но человеку невозможно быть лёгким, как перо, потому что он никогда не приходит к нему один.
— Маат не ошибается, но на каждой чаше весов вместе с человеком лежат его родители, дети, друзья, враги, надежды, клятвы царям и богам. Порой, выбор принуждает совесть спорить с Маат, из-за этого праведность недостижима, всегда найдётся вина, которая утянет вниз. Только вмешательство божества — будь то Осирис, будь то Змей — способно вырвать тебя из пасти Аммут.
Я перевёл дыхание и прошептал:
— Но ведь тогда выходит, что никто никто в мире не способен пройти испытание сам.
— Никто, — подтвердил Шварценблюм.
Фалес нахмурился, но в его голосе звучало почти благоговение:
— А значит, спасение — не в том, чтобы быть безупречным, а в том, чтобы быть в правильном договоре. Чтобы Змей вмешался и сказал: «Не трогайте, это - моё».
Я хмыкнул:
— Тогда это больше не испытание, а решение богов. Смысл спасения состоит в том, что любой из нас обязан заключить договор.
Шварценблюм усмехнулся уголком губ:
— Нет. Это по-прежнему испытание. Только судят не твою безгрешность. Тебе предлагают сделать выбор — кому позволить назвать тебя своим.
— А Змей любит выбирать тех, кто ему полезен. Разве ты этому не рад?
Я не ответил. Ветер, ворвавшийся в шатёр, пах прохладой рассвета. Луна уже клонилась к западу, и небо над восточными холмами становилось светлым, как выцветшая ткань.
Гарнизон Гелиополя
«Вот азиаты спускаются в Египет… они покинут лагеря как пастбища; они войдут в храмы…» — «Пророчество Ноферти»
Снаружи доносился глухой шум — треск костров, голоса часовых, звяканье оружия. Я приподнялся и сел на своём ложе. Всё казалось прежним, но что-то изменилось. Воздух стал тяжелее, будто в нём растворилось невидимое ожидание.
— Пора, — сказал Фалес. — День начался.
Мы отодвинули полог шатра и вышли наружу. На востоке небо уже пылало розовым светом. Харакс стоял у командирского шатра — кажется, он не спал вовсе.
На краю лагеря появились дозорные. Они шли быстро и встревоженно, направляясь прямо к Хараксу. Завидев его, один из них поднял руку.
— Из Гелиополя, — сказал дозорный, переводя дыхание. — Идут. Много.
Через некоторое время из-за холмов показались первые ряды. Люди шли молча, пошатываясь от усталости. Их доспехи были запылены и побиты, шлемы помяты. Среди них были египтяне, нубийцы, ионийцы. Некоторые вели лошадей за уздцы, другие тащили оружие, будто оно стало им тяжелей, чем прежде.
Когда они подошли ближе, я увидел, что многие ранены. Повязки пропитаны кровью, лица серые, глаза — пустые.
— Из-под Иуну, — сказал один, остановившись напротив нас. — Мы держались, сколько могли. Но у них колесницы. Большие, с железом на осях, кони в броне. Они ломают копья и прорываются сквозь строй — такое не удержишь. Мы успели отступить к западной части, где колесницам не пройти, нубийские лучники прикрыли нас сверху — только это и спасло. А ночью, через болота, ушли к Мемфису.
Он осел на песок, и Шварценблюм молча подал ему флягу. Все собрались вокруг выжившего защитника Иуну, чтобы узнать, что там было.
—Они пришли на рассвете, — начал он свой рассказ, — С востока — оттуда, где должно было родиться солнце. Мы не были готовы к войне, мы ждали очередной восход светила. Когда мы встали, небо уже было странного цвета: не розовое, как всегда, а мутное, словно в нём растворили пепел. Жрецы говорили, что это дурное знамение — будто Ра не может пробиться сквозь завесу тьмы.
Мы ещё надеялись, что это просто пыль, поднятая ветром, но вскоре стало ясно — это не ветер, это шло на нас несметное войско азиатов.
Я был тогда у Северных ворот. Ранее, когда первый луч солнца касался верхушки обелиска Сенусерта, он всегда сиял так, что казалось, будто свет льётся по камню вниз. В это утро свет солнца помутнел и исчез. А потом мы услышали гул.
Сначала — низкий, как будто из-под земли. Потом — звон металла, крик коней. Пыль на горизонте зашевелилась и пошла на нас стеной. А в пыли проступали тысячи и тысячи азиатских воинов. Азиаты шли со стороны песков, как стая саранчи.
Вы видели Иуну? Это ведь не крепость. Стены — тонкие, обводные, они могут держать тень, а не врага. И всё же, когда загрохотали оси их колесниц, мы взяли копья и щиты, встали на стены и отбивались как могли. С крыш храмов нашу спину прикрыли нубийские лучники.
Колёса их колесниц были окованы металлом. Кони в броне, воины в чешуе. Они не шли — они катились, как буря. Первый удар пришёлся по Северной стене. Створки из кедра не выдержали тарана, она треснула сразу — мы даже не успели сомкнуть ворота.
Враги ворвались внутрь, и всё смешалось — крики, звон бронзы, запах крови и ладана. Азиаты врывались в храмы и убивали всех подряд: и воинов, и жрецов.
Я видел, как Херу, верховный жрец Ра, старый, хромой, пытался подняться на обелиск, чтобы закрыть солнечный диск собой. Стрела пронзила его прежде, чем он добрался до вершины. Когда рухнул первый обелиск, земля содрогнулась, и пыль скрыла всё, что происходило дальше от взора богов.
Они подожгли библиотеки, дым от огня окутал все сады и пруды храма Ра. Колонны, у которых писцы вели счёт дням, обычно сияющие в утреннем свете, были еле видны.
Когда солнце склонилось к западу, мы удерживали лишь западную часть города — Хет-Атум — святилище Атума и пристань у священного пруда. Мы защищали то самое место, где Ра создал холм Бен-Бен.
Хет-Атум превратился в последнюю цитадель Света. Там собрались все, кто остался — стража, жрецы, раненые. Остальной город уже был в руках врага. Мы ждали, что Ра пошлёт нам знак. Но знак был другой —огонь, что охватил хранилища свитков, и пепел, падающий с неба. Весь город был объят пламенем, дым стоял стеной и ел глотки и глаза. Проходы в святилище мы закрыли глиняными кирпичами, поставили лучников на крыши домов и отбивали атаки азиатов до наступления темноты.
Когда тьма наконец сошла на город, мы отступили и ушли в тростники. Вода доходила до пояса, но там, в болотах, нас никто не преследовал. Мы уходили молча, слыша, как за спиной рушатся колонны храма Ра. Последний огонь мы видели уже с другой стороны Нила — зарево, отражённое в воде.
— А город? — спросил Харакс.
— Город пал. Обелиски лежат, как поваленные лучи Ра. Библиотеки сгорели, храмы обуглены. Все, кто не ушел – мертвы. А на востоке — тьма. Ра больше не встанет над Иуну.
Никто не ответил.
Даже ветер будто стих.
Я пытался представить город, над которым больше не взойдет Ра.
Харакс слушал не перебивая. Потом обернулся к нам. Его голос был спокоен, почти ровен:
— Это и есть наши новые товарищи. Им нужен отдых. Потом они встанут в строй. На этот раз всё будет иначе. От Гелиополя до Мемфиса — меньше двух дней пути. Завтра на рассвете неприятель будет здесь.
Шварценблюм тихо сказал:
— Ты чувствуешь, как качнулись весы? Ещё ночь назад — равновесие, сегодня — перевес. А завтра... живущий в Хаосе наверняка захочет проверить эти весы на прочность.
Я посмотрел на восходящее солнце. Оно уже стояло над песком — огромное, ослепительное, но в его свете было что-то мрачное, тревожное, как в пламени, которое горит ярче, чем должно.
Ночь Перед Боем
Мы вернулись к военным занятиям, но в лагере царила суета. Несколько сот нубийских лучников заняли вершину нашего холма и в стороне от нас соорудили мишени.
Вскоре, к нашему холму стали стекаться повозки египтян — их было всё больше. Одни привезли доски, из которых на вершине ставили деревянные щиты для лучников; другие прибыли с мотыгами. Эти разделились: половина копала ров у подножия, другая поднималась на склон, откалывала и сбрасывала вниз крупные камни. Из них у подножия росла насыпь — преграда против колесниц.
Пыль стояла над лагерем белым облаком. Воздух звенел от криков надзирателей, стука камней и тяжёлого дыхания. Всё вокруг готовилось к бою, казалось, будто сам песок знал: завтра он напьется крови.
К полудню солнце уже палило нещадно. Воздух над холмом дрожал, песок стал белым, как известь. Рвы у подножия уже были вырыты, насыпи подняты. Нубийцы таскали корзины с песком, египтяне клали на гребни рвов доски и колья, закрепляя их смолой. Всё двигалось точно, слаженно, как в огромном механизме, где каждое колесико знает своё место.
С южной дороги поднялась пыль. Из неё показались всадники — двое впереди, остальные позади. Когда они приблизились, стало видно знамя с золотым солнечным диском. Харакс сразу распрямился и вышел вперёд. Во главе ехал Неферхор. Его бронза уже не блестела — матовая, выгоревшая, — от этого он казался ещё опаснее. Лицо — спокойное, лишённое эмоций, как маска. Он спешился, оглядел склон, потом поднял глаза к холму.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.