Дверь Изнанки

От автора

Эта книга — художественное произведение в жанре тёмного городского фэнтези и нуара. Главные герои и всё, что с ними происходит, вымышлены. Отдельные исторические лица, места, события и предметы эпохи упомянуты для достоверности, но их поступки, слова и мотивы в этой книге придуманы автором и не претендуют на документальность. Чикаго 1923 года здесь живой, но не музейный.

Действие разворачивается в криминальной среде эпохи сухого закона. Герои нарушают закон, курят, употребляют алкоголь и опиаты, применяют насилие и говорят на языке своего времени и своего круга, включая грубую брань и предрассудки, неприемлемые сегодня. Всё это показано как часть их мира и как то, что этих людей разрушает. Ни автор, ни книга не оправдывают и не пропагандируют ничего из перечисленного.

Возрастное ограничение 18+. Книга содержит нецензурную лексику, сцены насилия, изображение зависимости, а также сцены курения и употребления алкоголя. Если эти темы для вас тяжелы, пожалуйста, выберите другую историю. Я не обижусь.

Пролог

Чикаго, 1923. Ночь. Район Нижнего Вест-Сайда.

Я бежала.

Каблуки стучали по мостовой Морган-стрит, мешая нормально разогнаться, но сбрасывать туфли было нельзя. Не хватало напороться на битое стекло или поскользнуться на вонючей луже. Мимо в сточную канаву прошмыгнула крыса, из разбитой бутылки у входа в подпольный бар несло паленым джином. Легкие горели, в боку кололо, сердце билось в горле. Казалось, еще сто ярдов такого забега, и я выплюну его в очередную лужу. Я летела вперед, прижимая к груди сверток, и молилась всем богам, чтобы ноги не подвели.

Сзади — топот. Много. Трое, может, четверо. Свистки, мат на итальянском, выстрел в воздух. Пуля чиркнула о кирпич где-то над головой, осыпав пылью плечи. Едкий пот заливает глаза, смешивается с кровью из разбитой губы. Когда успела приложиться?

Я свернула в узкий проезд между Форкер-стрит и Тейлор, едва не вписавшись в стену. В лицо ударил запах гнили и мочи, смешанный с серной гарью из подвала. Из темноты донеслось пьяное бормотание — кто-то спал в подворотне, укрывшись вчерашней Chicago Tribune.

Дальше. Только дальше.

Вылетела на Халстед-стрит. Справа — ресторан «Золотой наперсток», из открытых дверей хлещет фокстрот, смех, звон посуды. У входа женщина в боа и мужчина в котелке о чем-то спорят.

— …говорю тебе, этот саксофонист вчера…

— …чтоб я еще раз пошла в этот…

Их голоса оборвались, когда я пронеслась мимо, вдохнув запах сигарет и жженого сахара. Мужчина что-то крикнул вслед, но прохладный ветер с озера Мичиган унес слова.

Снова поворот. В темную щель Десплейнс-стрит.

Тупик.

Твою мать.

Глухая кирпичная стена в десяти футах. Ни дверей, ни проходов. Ржавая пожарная лестница, но слишком высоко, не допрыгнуть. От мусорных баков несет так, что желудок подпрыгнул к горлу.

Я развернулась, но из переулка уже вылетели двое. Третьего не было видно, но свистки все ближе. Полицейские? Или его люди? Или те и другие?

— Стоять! — заорали по-английски. Полиция.

Где они были пять минут назад?

Пьяница, отливающий у стены, обернулся, икнул и попытался что-то сказать, но я уже не слушала. Рванула обратно, и тут грохнул второй выстрел. Пуля выбила искру из гранитной брусчатки в трех футах, обдав каменной крошкой лодыжки.

Назад.

Обратно мимо «Золотого наперстка», теперь в другую сторону. Фокстрот сменился чем-то джазовым. Кинг Оливер? Из дверей вывалились трое в смокингах, девушка в блестящем платье громко хохотала. Я врезалась в них плечом, кого-то толкнула, услышала мат, извинения.

— Кумари, ахтунг! — крикнул кто-то с акцентом.

Влетела в следующий пролет, перепрыгнула через мусорный бак, чуть не упала, удержалась, вцепившись в стену. Ладони заскользили по потекам на кирпиче. Чуть не вписалась лицом. Ноготь на указательном сломался под корень. Зараза, больно!

Сзади — топот тяжелых сапог. Полицейские свистки теперь выли со всех сторон, будто весь город поднялся на уши.

— Дернешься, и я стреляю!

Глава 1. Дым над Джефферсон-стрит

Чикаго, 1923. Спикизи «Белые ручки». За прачечной на Джефферсон. Двумя днями ранее.

В «Белых ручках» было накурено так, что посетители за дальними столиками превращались в расплывчатые силуэты. Дым висел слоями: под потолком стелился сизый сигарный фронт, пониже — желтоватая взвесь дешевых папирос, а между столиками все это смешивалось с потом, тяжелыми духами и пролитым джином. За стеной, в прачечной, натужно бухали паровые катки, и эта вибрация отдавалась в подошвах, сливаясь с джазом.

Оркестр негров на маленькой эстраде наяривал что-то быстрое. Пианино заливалось так, что казалось, клавиши вот-вот вылетят в зал. Трубач терзал сурдину, и звук выходил то хриплый, как лай старого пса, то тонкий, доходящий до бабьей истерики. Барабанщик шуршал щетками по малому — чш-чш-чш, чш-чш-чш — и под этот ритм дюжина флэпперш на танцполе трясла перьями и ногами. Бисер на их платьях мерцал в полумраке, как чешуя дохлой рыбы. Чарльстон. Что же еще.

Я сидела у стены, прижавшись спиной к дубовым панелям. Отсюда было видно и парадный вход, и черную лестницу к люкам. Привычка. Янина напротив перебирала какие-то бумаги, хотя какой там, при свете единственной лампочки под красным абажуром цифр все равно не разобрать. Она просто делала вид, что занята делом, чтобы к ней не приставали.

Настоящая милашка. Пшеничные локоны, детские щечки и теплые карие глаза — такими только на рождественских открытках торговать. Ей было двадцать два, а выглядела на семнадцать, пока не начинала считать. А считала Янина так, что мать родную бы продала и сдачу посчитала. Не повезло ей родиться полькой в этом городе. В Чикаго такие мозги либо возносят тебя к боссам в Лупе, либо заставляют бежать по переулкам от пули в затылок.

Поляков в Чикаго не любят. Слишком много их понаехало, слишком громко лают на своем наречии, слишком дешево продают свои спины на бойнях Юнион Сток-Ярдс. Чикаго — город великих возможностей, если в твоем имени нет лишних согласных.

Но Янину взяли. Три года назад Чезаре притащил ее в контору, ткнул пальцем в сторону старого счетовода и бросил короткое: «Проверь». Старик мурыжил ее неделю. А потом выдал: «Она гений». С тех пор она сидела в своем углу, обложившись гроссбухами, и ее не трогали. Даже итальянцы, эти цепные псы с Тейлор-стрит, уважали то, что приносит чистую прибыль.

— …и вот этот индюк мне выдает: «Я-то думал, ты умеешь танцевать», — тянула Янина, помешивая соломинкой лед в стакане. — А я ему: «Я-то думала ты умеешь помалкивать. И покупать выпивку».

Я хмыкнула, прихлебывая джин. Роберто, наш бармен, гнал его из какого-то адского варева, но на вкус оно шло мягко, как воскресный лимонад. А потом — бац! — и ты уже всерьез доказываешь стене, что она неровно положена. Лучший «ванный джин» в западной части города, клянусь. И плевать, что у Роберто руки забиты синими наколками по самые локти, а сам он должен был гнить за решеткой еще пять лет. В этом подвале он был богом и алхимиком.

— И что он? — спросила я, наблюдая за игрой света на ее волосах.

— А ничего. Скис. Ушел к той рыжей курве из «Голубой устрицы».

— Мудак.

— Мудак, — легко согласилась Янина. — Но у него были чертовски симпатичные усики.

Тут к нашему столику подплыл Марко. Щуплый, вертлявый, с вечно бегающими глазами и улыбкой, от которой зудели кулаки, но до дела почему-то не доходило. Семнадцать лет, а гонору, будто он правая рука самого Торрио. Пару дней назад Чезаре доверил ему перегнать грузовик с джином на юг, к тем грекам, что держат казино на Двадцать второй. Теперь Марко ходил гоголем, словно лично затыкал дыры в бюджете Иллинойса.

— Привет, Снежинка, — выдал он, бесцеремонно падая на свободный стул.

Он вытянул мою недокуренную папиросу из пепельницы, глубоко затянулся и выпустил дым в потолок с видом пресыщенного жизнью лорда.

— Как жизнь за полярным кругом? — нагло подмигнул малец.

— Не зови меня так, Марко, — я приложилась к стакану, гася желание съездить ему по морде. — В глаз дам.

Марко обиженно засопел. У него даже сопеть получалось нахально.

— Да ладно, мистер Моретти же зовет.

— Мистер Моретти меня так зовет исключительно потому, что он мистер Моретти. Попытка дать ему в глаз станет последним, что я сделаю в этой жизни. А ты — просто мелкий клоп.

— Тесс, ты такая грубиянка, — Марко приложил руку к сердцу, изображая умирающего от любви. — А все равно украла мое сердце. Профессионал!

Янина прыснула в бокал. Содовая полезла носом, она закашлялась, замахала руками, и это выглядело так по-детски нелепо, что я не выдержала. Уголки губ сами поползли вверх. Черт с ним, с этим мелким выскочкой.

— Сгинь уже, Казанова, — выдохнула я. — Скажи Роберто, пусть повторит. И плесни себе лимонада, раз уж приземлился за наш стол.

Марко вскочил, отдал честь двумя пальцами — жест, подсмотренный в дешевых киношках, — и исчез в табачном мареве, лавируя между столиками с грацией уличного карманника.

Янина вытерла выступившие слезы.

— Господи, Тесс… С ним как в цирке.

Я почувствовала легкое касание по плечу. Даже не оборачиваясь, знала: это Родриго.

Младший брат Чезаре, его правая рука. Многие называли его тенью, «чистильщиком» или просто человеком, который заставляет проблемы испаряться вместе с людьми. Но я знала другое. Родриго был славным малым...насколько это вообще возможно для того, кто носит под левой подмышкой заряженный «Кольт». Немногословный (редкая аномалия для макаронника), исполнительный. Спокойный, как удав. С такими либо в разведку, либо в гроб, и он явно выбирал первое. Этого высокого, ладно скроенного типа было за что уважать: он никогда не обнажал зубов без команды.

— Он хочет тебя видеть, — негромко сказал мне на ухо мягкий баритон.

Голос у него был чертовски приятный, обволакивающий, как старый бурбон. С Чезаре они звучали почти одинаково, фамильная порода, но если у старшего в голосе порой проскальзывало брезгливое превосходство, то Родриго умел шептать так, что по коже бежали мурашки. И вечная эта его полуулыбочка, за которой никогда не угадаешь: то ли он тебя любит, то ли прикидывает, куда закопает.

Я кивнула Янине, давая понять, что посиделки окончены. На Марко бросила короткий предупреждающий взгляд. Тот как раз возвращался к нашему столику с двумя стаканами. Увидел Родриго, и его ухмылка сползла с лица. Даже этот наглый щенок знал, когда стоит прикусить язык.

— Не будем заставлять ждать старшего Моретти, — сказала я, оправляя платье. — Красавчик этого не любит.

Мы прошли мимо барной стойки. Роберто поднял глаза от стакана, который протирал, коротко кивнул. Я кивнула в ответ. Крест на его ладони подпрыгивал в такт движениям, словно благословляя каждый глоток паленого виски, который он разливал в этой дыре.

***

Я вошла в святую святых, и тяжелая дубовая дверь отсекла визг джаза, оставив его где-то в другом измерении.

Кабинет встретил коктейлем из запахов: старая бумага, горьковатый дровяной дым и тонкий шлейф крепкого алкоголя. В камине потрескивали поленья, выплевывая искры и бросая на стены длинные, ломаные тени.

Здесь ничего не менялось добрых двадцать лет, еще с тех пор, как за монументальным столом восседал старик Моретти. Темное дерево, тяжелые пыльные портьеры и ровные ряды книжных шкафов. Кожаные корешки фолиантов поблескивали золотом, но я знала: их никто никогда не открывал, они служили лишь декорацией для сделок, которые не любят свидетелей. С портрета над камином суровый старик буравил меня взглядом, полным презрения. Я платила ему той же монетой. Не знаю, была ли обстановка по вкусу Чезаре, но после похорон отца он ничего не менял.

Сам Чезаре вальяжно растекся в кожаном кресле у камина. Огонь высвечивал его точеный профиль, играл на перстне с печаткой, делал глубже тени под скулами. Красивый сукин сын. И знал это.

— Мистер Моретти, — коротко бросила я, застыв у порога.

Чезаре усмехнулся. Он перевел на меня взгляд с ленивой грацией сытого хищника, что смотрит на зашедшую в клетку косулю. Темные глаза блеснули в отсветах пламени.

— К чему официоз, Снежинка? Мы здесь одни.

Я покосилась на Родриго. Тот замер у двери, сложив руки на груди, и даже бровью не повел.

— Не притворяйся, — фыркнула я и без приглашения плюхнулась в соседнее кресло. — Ты бываешь милым только после третьей порции бурбона. И если я не накосячу.

Чезаре едва заметно хмыкнул, но за наглость не осадил. Родриго, возникнув из тени, протянул и мне стакан. Я отказываться не стала. Не каждый день Моретти угощают пойлом такого качества, которое не выедает слизистую вместе с грехами. Кожа кресла глухо скрипнула под моим весом, я откинулась на спинку, вдыхая аромат выдержанного дуба и ванили. Видать, работенка предстояла такая, что без анестезии не обойтись.

— Верно, — наконец отозвался Чезаре, салютуя мне стаканом. — Но ты не косячишь.

Граненый хрусталь поймал всполох огня, и светлый блик скользнул по его лицу, высветив тонкий, белесый шрам над левой бровью. В «Белых ручках» шептались, что это последний подарок отца. Прощальный урок перед тем, как старик отправился кормить червей на кладбище Маунт-Кармел. Упокой Господь его душу, если, конечно, у Моретти-старшего она вообще имелась в наличии.

— Сомневаюсь, что ты выдернул меня из зала, чтобы разделить бокальчик перед сном, — отрезала я, возвращая его с небес на землю.

Чезаре отставил стакан и подался вперед, сокращая дистанцию. Прищурился, вглядываясь мне в лицо, и его глаза заблестели темным золотом.

— Знаешь, Тесс, ты мне нравишься. Голова работает. И глотка бульдожья, — он повел рукой, очерчивая мой силуэт словно скульптор. — Но изящества… никакого. Чуть мягкости, и мы бы с тобой этот город вдвоем держали.

Я промолчала, лишь крепче сжала стакан. Этот Моретти был тем еще самовлюбленным типом: если не мог повесить лицо прекрасного себя на каждой стене, то пытался переделать под свой вкус окружающих. Я делала свою работу, и его эстетические страдания по поводу моего «изящества» волновали меня меньше, чем цена на уголь в порту.

— Ближе к делу, Чезаре, — холодно поторопила я.

— Нужно кое-что достать, — резко сбросил он маску обольстителя.

Я вопросительно выгнула бровь, не спеша задавать вопросы. Пусть сам выкладывает карты.

— Платок. Черный шелковый платок с вышивкой.

— Ты это серьезно? Ради тряпки ты устроил этот спектакль? У тебя под боком Сара, пошли ее в «Маршалл Филдс» в центре, там этого добра навалом. Я-то тебе зачем?

Чезаре громко расхохотался. Родриго за моей спиной не шелохнулся, но я готова была поклясться, что он тоже улыбнулся краешком губ.

— За кого ты меня принимаешь, Снежинка? Это тебе не тряпка из корзины с уценкой. Коллекционный раритет. Вещь с историей. Принадлежала одной… большой знаменитости. Знающие люди отвалят за это кучу зеленых.

— Бред, — отрезала я, не поддаваясь на его театральный тон. — Кто в здравом уме выложит целое состояние за кусок шелка?

— О, ты даже не представляешь, на что готовы пойти люди, одержимые прошлым.

— И что за знаменитость?

Чезаре небрежно махнул рукой. Золотой перстень на мизинце поймал отблеск огня, вызывающе ярко сверкнув на фоне безупречного синего сукна его костюма в тонкую меловую полоску.

— Какая-то старая французская фамилия. Де Ланкрэ? ДАнкрэ? — он поморщился. — Черт, не помню. Да и какая разница? Главное не имя на ярлыке, а то, сколько нулей готов вписать в чек заказчик.

Я помолчала, переваривая. Потом спросила то, что волновало меня больше всего:

— Моя доля?

— Пятьсот. Чистыми. Твои.

Я не удержалась и коротко присвистнула. Пятьсот баксов. За такую сумму в Чикаго можно было купить новенький «Форд», обставить квартиру и еще полгода не вспоминать о работе. За пятьсот баксов можно было закрыть глаза и на сомнительных коллекционеров, и на странные приказы, и на проклятый шелк, которым какой-то французский щеголь вытирал пот со лба перед тем, как отправиться на гильотину.

— В чем подвох? — спросила я в лоб.

Чезаре картинно прижал ладонь к груди, изображая оскорбленную невинность.

— Почему сразу «подвох»? За кого ты меня принимаешь, Снежинка? Неужели Моретти не может позволить себе минутную щедрость по отношению к своей ледяной королеве?

Я позволила себе дерзость — звонко поставила стакан на инкрустированный столик и пристально посмотрела ему в глаза.

Чезаре выдержал мой взгляд секунд пять. Потом усмехнулся и развел руками.

— Ладно, ладно. Попасть в дом проще на званом вечере. Лишние переменные, все такое. Искомое в сейфе. В спальне хозяина.

— Платок? — я даже не пыталась скрыть скепсис. — В стальном сейфе? В спальне?

— Коллекционеры, — Чезаре пожал плечами с таким видом, будто это слово объясняло любую девиацию человеческой психики.

И, черт возьми, это действительно объясняло. Я встречала таких. Люди, готовые запереть под замок что угодно — от бриллиантов до гнилых зубов какой-нибудь святой, лишь бы это было «уникально».

— Мне нужно приглашение на вечер, — сказала я, уже прикидывая план. — Когда начнется этот балаган?

Чезаре довольно улыбнулся. Нравилось ему, как быстро я схватываю.

— Родриго, передай нашей несравненной мисс вот тот конверт у меня на столе.

Тень за моей спиной пришла в движение. Родриго протянул мне плотный прямоугольник из дорогой бумаги, пахнущий типографской краской. Я сунула его в сумочку, даже не взглянув на адрес. Разберусь позже, в тишине.

— Поняла, — коротко кивнула я и направилась к выходу, чувствуя на спине взгляды обоих братьев.

У самой двери голос Чезаре настиг меня, заставив на секунду замереть:

— Тебя ждет подарок, Снежинка. В твоей комнате. Настоятельно советую им воспользоваться. И...тебе ведь не нужно напоминать о правилах?

— Разумеется, — буркнула я, не оборачиваясь, и вышла вон, в спасительный шум и чад «Белых ручек».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.