То, что я называла верностью

Глава 1

В тот сентябрь Андрей ещё делал мне чай по вторникам.

Вторник сам по себе ничего для нашего брака не значил. Просто по вторникам я начинала раньше: первый клиент был в девять, до кабинета нужно было доехать, открыть окно, убрать со стола чужую бутылку воды, которую почти наверняка оставлял вечерний арендатор, и хотя бы десять минут посидеть в тишине до того, как кто-нибудь начнёт рассказывать мне, почему больше так не может.

В половине седьмого чайник уже щёлкнул. Я вышла на кухню босиком, в длинной серой футболке Андрея, и увидела кружку на своём месте. Белая, с тонкой трещиной возле ручки. Андрей стоял у столешницы и, не оборачиваясь, размазывал масло по двум кускам хлеба.

— Я не буду, — сказала я.

— Конечно.

Он положил сверху сыр и один бутерброд придвинул ко мне.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Это была одна из его неприятных привычек: он иногда знал, что я сделаю, на пять минут раньше меня. Не в важном. В важном мы оба были осторожнее. Но он знал, что утром я скажу «не буду есть», потом выпью половину чая, потом съем то, что лежит ближе всего, стоя, уже в пальто. Я села.

На подоконнике стоял пакет с землёй. В субботу Андрей собирался пересадить мой погибающий фикус, хотя фикус был мой и погибал по моей вине. Рядом лежала его рабочая рулетка с жёлтой стёртой кнопкой.

— У тебя сегодня Замоскворечье? — спросила я.

— Сначала Мосфильмовская. Потом объект на Тульской. Если они опять поставили перегородку не по плану, я кого-нибудь укушу.

— Ты это уже говорил на прошлой неделе.

— На прошлой неделе я ещё надеялся решать словами.

Я улыбнулась и отпила чай. Он был ровно такой, как я любила: крепкий, без сахара, с кусочком лимона, который Андрей бросал в кружку слишком рано, поэтому чай немного горчил. Мне подходило. Такой чай не требовал обсуждения.

На холодильнике висел список покупок. Бумага была прижата круглым синим магнитом. В списке Андреевым почерком стояли: яйца, порошок, лампочки Е14 и моё «ватные диски», написанное поперёк, потому что свободное место закончилось.

За стеной включили воду. Сверху кто-то протащил по полу стул. Дом просыпался вместе с нами, без всякой торжественности. Андрей собрал тарелки, я вытерла крошки ладонью и пересыпала их в раковину. На столе осталась моя кружка и его телефон, который дважды коротко завибрировал. Он не посмотрел.

— У тебя звонят.

— У меня до семи нет работы.

— Смелое заявление.

— Пусть доказывают обратное после семи.

Он налил себе воды и поставил стакан рядом со мной, потому что чай я пила охотно, а воду утром забывала. Я выпила половину, не споря. Это тоже не было заботой с большой буквы. Просто рядом жил человек, который видел, что стакан пустой, и мог его наполнить. У нас была хорошая жизнь. Я тогда могла произнести это без иронии.

Не идеальная. С идеальными жизнями я имела дело только на первых пятнадцати минутах консультации, пока человек ещё рассказывал официальную версию. Наша была обычной: аренда, две работы, счета, планы на отпуск, спор о том, кто опять не заказал воду, друзья, которых всё труднее собрать вместе, и секс, который иногда случался потому, что мы хотели друг друга, а иногда потому, что оба понимали: если ещё неделю ложиться спать в разное время, потом будет сложнее вспомнить, с какого движения начинать.

Но хорошая. Пока он ел, я открыла на телефоне расписание. Девять, десять тридцать, двенадцать, потом окно, потом ещё одна встреча в четыре. Я всегда говорила, что четыре консультации — это нормально. Пять уже начинали воровать остаток дня, три казались почти отдыхом. В тот момент мне хотелось отменить первую и ещё час лежать лицом в подушку.

— Не смей, — сказал Андрей.

— Что?

— У тебя сейчас лицо человека, который хочет написать «простите, внезапно заболела».

— Ты читаешь мои мысли.

— Нет. Ты уже открыла чат с первой.

Я закрыла чат.

— Ненавижу тебя.

— Ты меня слишком хорошо знаешь.

— И всё равно ошибаешься.

— Конечно.

Он сказал это легко, без укола. Я бросила в него салфеткой, он поймал её и положил рядом с тарелкой.

В кухне перегорела одна из трёх ламп под верхними шкафами, поэтому справа от мойки оставалось тёмное пятно. Мы жили с ним уже неделю. Андрей мог заменить лампу за три минуты, но дома он, как человек, который весь день заставлял подрядчиков исправлять чужие недоделки, иногда принципиально не замечал собственные. Я могла купить лампу сама, но почему-то тоже не покупала. Так и возникали наши маленькие семейные тупики: без принципиальной ссоры, просто у каждого находилось дело чуть срочнее.

Он открыл ящик со столовыми приборами. Ящик застрял.

— Вот, — сказала я. — Карма.

— Это направляющая.

— Ты не оставляешь миру ни одной тайны.

Андрей выдвинул ящик до конца, присел, два раза дёрнул нижнюю планку и что-то поправил пальцами.

— Теперь.

Я открыла. Ящик поехал мягко.

— Спасибо.

— Пять тысяч.

— Выставь счёт.

— На тебя уже нельзя. Ты проблемный контрагент.

Я смотрела, как он встаёт, придерживаясь за край стола, и заметила, что он поморщился.

— Спина?

— Нормально.

— Андрей.

— Вчера два часа на объекте стоял согнувшись. Пройдёт.

Я встала, подошла сзади и несколько секунд надавливала большими пальцами ему по обе стороны позвоночника, через футболку. Он опустил голову.

— Вот здесь?

— Ниже.

— Здесь?

— Да.

Он выдохнул.

— Всё, — сказал через полминуты. — А то ты сейчас опоздаешь и будешь обвинять мою поясницу.

Я убрала руки. Никакого особенного чувства в этом не было. Ни прилива нежности, ни внезапного осознания близости. Я просто знала, где у него болит спина, а он знал, что я не завтракаю, пока меня не заставят. Долгая жизнь вдвоём во многом состоит из такого знания: слишком мелкого для признаний и слишком точного, чтобы назвать его привычкой.

Андрей сел напротив и посмотрел на меня так, будто ждал продолжения разговора, которого мы не начинали.

— Что? — спросила я.

— Ничего.

— У тебя лицо «ничего».

— У меня лицо человека, который в шесть двадцать пытался понять, почему проектировщик поставил розетку за встроенным шкафом.

— Это не твоё обычное лицо «ничего».

Он провёл ладонью по щеке. Бритву он явно отложил на потом. В уголке глаза у него осталась тонкая красная полоска от подушки.

— Ты вчера опять легла после двух.

— Я читала.

— Ты смотрела в потолок.

— И читала.

— Май.

Так он называл меня только дома и только когда хотел, чтобы я перестала выкручиваться на пустом месте.

— Что? — повторила я.

— У тебя всё нормально?

Вопрос был слишком широким для половины седьмого утра. Я посмотрела на чай, потом на часы над дверью. Часы спешили на четыре минуты.

— У меня четыре консультации, потом Лена хочет встретиться. Я устала заранее.

— Я не про сегодня.

Я знала, про что он. И одновременно не знала.

Последние месяцы нас обоих раздражала одна и та же вещь: ничего достаточно плохого не происходило. Если бы Андрей пил, врал, исчезал на три дня или называл меня дурой, у нас был бы предмет разговора. Если бы я перестала приходить домой, сказала, что не люблю его, собрала чемодан, у него тоже был бы предмет. Вместо этого мы жили рядом, хорошо знали расписания друг друга, покупали нужный сыр и всё чаще откладывали разговор, для которого не находилось первого предложения.

— Нормально, — сказала я. — Правда.

Он кивнул. Не обиделся. Не надавил. Именно это потом будет неудобно вспоминать. А тогда я почувствовала облегчение. Андрей встал, открыл шкаф под раковиной и достал новый рулон пакетов для мусора.

— Вечером будешь? — спросил он.

— Не знаю. Лена зовёт к себе. У неё кто-то будет.

— Кто-то — это безопасное количество информации.

— По-моему, две девочки с её работы и ещё какие-то люди.

— Тогда я съем тот ужасный плов, который ты заморозила.

— Он нормальный.

— Он совершил преступление против риса.

— И ты всё равно его съешь.

— Именно поэтому я имею право на квалификацию.

Я доела бутерброд, хотя обещала не есть. В спальне я переоделась почти в темноте. Андрей терпеть не мог верхний свет утром, и я тоже привыкла обходиться полосой из прихожей. На стуле лежали его брюки, мои джинсы, белая рубашка, которую я собиралась гладить ещё в воскресенье. Я выбрала чёрное платье — оно не мялось и не требовало решения.

Андрей появился в дверях с утюгом.

— Даже не думай, — сказала я.

— Я молчу.

— Ты стоишь с утюгом и осуждением.

— Это не осуждение. Это предложение инфраструктуры.

Я фыркнула.

— Сегодня платье.

— Вот видишь. Система работает.

Он поставил утюг обратно и забрал со спинки стула свои брюки. Мы несколько секунд переодевались одновременно и привычно отворачивались, чтобы не мешать друг другу. Я видела в зеркале его спину, чуть сутулую после сна, и себя — с собранными наспех волосами, без косметики, с полосой от подушки на щеке. Это тоже было частью нашей близости: возможность выглядеть друг при друге как человек до того, как он собрал лицо для остальных.

— В субботу никуда не планируй утро, — сказал Андрей, застёгивая ремень. — Я хочу хотя бы доехать за нормальным светом в спальню.

— Это надо записать в календарь.

— Уже.

— Запиши в календарь.

— Уже.

Он показал мне телефон. В субботу в одиннадцать стояло: «ЛАМПА. НЕ СЛИТЬ».

— Романтик.

— Девять лет брака. Я знаю, чем удерживать женщину.

Я поцеловала его в плечо, проходя мимо. Когда я пошла в прихожую, Андрей уже искал мой второй ботинок. Я оставила один у двери, второй каким-то образом оказался под банкеткой.

— Ты его туда ногой загнала, — сказал он.

— Это клевета.

Он вытащил ботинок и поставил передо мной. На тумбе стояла неглубокая синяя керамическая миска, куда мы бросали ключи. Она была неровная, с белой полосой по краю и прозрачным клеевым швом на боку. Для ключей этого было достаточно.

Я взяла свою связку. Два ключа, магнит от подъезда, маленький алюминиевый брелок без надписи. Рядом лежали Андреевы.

— Зонт, — сказал он.

— Не будет дождя.

— Будет.

— В приложении нет.

— Посмотри в окно.

Я посмотрела. Небо было ровного московского цвета, который невозможно честно назвать ни серым, ни белым. На стекле уже сидели три капли.

— Это не дождь.

Андрей молча протянул мне складной зонт. Я сунула его в сумку. У двери он поцеловал меня в висок. Я машинально положила ладонь ему на бок, под футболку, где кожа была тёплой после сна. Это длилось секунду, может две. Он пах мылом, чаем и своей кожей — запахом, который я почти не замечала отдельно.

— Не кусай людей на Мосфильмовской, — сказала я.

— Если перегородка на месте, никого не трону.

— И кошку покорми.

— Корм в машине.

— Ты вписал его в список.

— На следующий раз.

Я открыла дверь.

— Май.

Я обернулась.

— Если вечером не будешь — напиши. Я не жду в смысле контроля. Просто чтобы понимать.

— Напишу.

На этом всё. Не просьба вернуться пораньше. Не проверка. Не ревность. Не тот момент, который в романе потом подсвечивают и говорят: вот здесь уже было видно. Я спустилась на лифте, вышла во двор и только возле машины поняла, что забыла папку с договорами.

Вернулась. Дверь Андрей не запер. Я вошла, не снимая ботинок, и увидела его на кухне. Он стоял у раковины, пил мой недопитый чай и смотрел в окно.

— Фу, — сказала я. — Там лимон уже умер.

— Экономика семьи.

Он достал папку из-под моего ноутбука и протянул мне.

— Ты бы голову забыла.

— Голова со мной.

— Это спорно.

Я показала ему средний палец. Он засмеялся. Я тоже. Вот это я помню особенно хорошо. Смех ничего не доказывал. В семь без десяти утра, в конце сентября, мы всё ещё умели смеяться друг с другом без усилия.

Через двенадцать часов я впервые увижу Павла Нечаева. Но утром его ещё не было. Были Андрей, горький чай, папка с договорами, зонт в сумке и два комплекта ключей в треснувшей синей миске.

К Лене я приехала без десяти восемь и с мокрыми колготками. Зонт Андрея выдержал до метро, потом ветер два раза вывернул его, и последние сто метров я шла, прижимая спицы к себе, как сломанную птицу. Лена открыла дверь в зелёных домашних штанах и с бокалом вина.

— Ты прекрасна, — сказала она.

— Я знаю.

— С тебя течёт.

— Это сияние.

Она забрала у меня зонт, поставила его в ванну и сразу крикнула в комнату:

— Павел, у нас ещё один пострадавший от сентября.

Мужской голос ответил:

— Если зонт сломан, не выбрасывай. Посмотрю.

Я успела подумать только, что имя мне ничего не говорит. У Лены приглашения обычно звучали так, будто разговор уже начался и тебе осталось просто войти. Я не стала заранее выяснять, кто будет, чем занимается и почему мы все должны друг другу понравиться. Если вечер не складывался, Лена умела первой признать, что идея была плохой.

На кухне стояли три тарелки.

— А где твои «две девочки с работы и ещё какие-то люди»? — спросила я.

— Девочки слились. Какие-то люди тоже. Остались лучшие.

— То есть я могла не краситься.

— Ты и не красилась.

— Я красилась утром.

— Но это относилось к другой исторической эпохе.

Павел вышел из комнаты с отвёрткой в руке. Первое, что я заметила, — он был не красавец. Это не кокетство задним числом. Я действительно не подумала: какой мужчина. Среднего роста, тёмные волосы с сединой на висках, обычная тёмно-синяя рубашка, рукава закатаны. Лицо скорее уставшее, чем эффектное. Он держал в одной руке отвёртку, в другой — снятый с настольной лампы металлический плафон.

— Павел, — сказал он.

— Майя.

Он поставил плафон на стул и вытер ладонь о джинсы, прежде чем пожать мою.

— У вас тут ремонтная бригада? — спросила я.

— Нет, — сказала Лена. — Я совершила ошибку и пожаловалась человеку, который понимает в свете, что у меня лампа мигает.

— Она не мигает. У неё контакт отходит.

— Видишь? Уже поздно спасаться.

Павел улыбнулся.

— Пять минут.

— Это все мужчины, связанные с интерьерами, говорят «пять минут», — сказала я. — Потом в квартире три месяца нет одной стены.

— Личный опыт?

— Муж руководит проектами по коммерческим интерьерам.

Павел посмотрел на мою руку. Не демонстративно, просто взгляд на секунду зацепился за кольцо, когда я снимала часы, чтобы вытереть запястье от дождя.

— Тогда у вас дома, наверное, всё идеально.

— Конечно. На кухне неделю не горит подсветка.

— Профессиональная деформация.

— Профессиональное бессилие, — сказала я.

Он засмеялся и вернулся к лампе. Вот это было первое: мне понравилось, как он смеётся. Я не придала этому никакого значения. Если бы я придавала значение каждому голосу, руке, улыбке или запаху, который мне понравился, мне пришлось бы вести отдельную бухгалтерию. Верность никогда не означала для меня слепоту. Другие люди не становились бесполыми оттого, что я вышла замуж.

Лена сунула мне полотенце.

— Иди сушись. Я сейчас достану еду.

— Ты готовила?

— Я заказала. Не унижай меня.

В ванной я сняла мокрые колготки и решила остаться без них. Платье доходило до колен, в квартире было тепло. На полке у Лены стояло восемь банок с кремами, которыми она, судя по пыли, не пользовалась. Я вытерла ноги, посмотрела на себя в зеркало и увидела женщину после четырёх чужих разговоров подряд: немного поплывшая тушь, красный след от шарфа на шее, волосы, которые утром были собраны, а теперь просто торчали.

Ничего такого. Когда я вернулась, Павел уже собрал лампу. Она горела ровно.

— Волшебник, — сказала Лена.

— Контакт поджал.

— Нет. Волшебник звучит дороже.

Пока Лена вскрывала коробки, Павел перенёс лампу с края комода ближе к стене. Комната сразу стала мягче — не красивее в журнальном смысле, просто лица перестали быть одинаково бледными.

— Вот это уже нечестно, — сказала я. — Ты за минуту улучшил Ленину квартиру.

— Я только повернул лампу.

— Тем хуже. Теперь она будет думать, что остальные проблемы тоже решаются поворотом лампы.

— Я именно на это рассчитываю, — сказала Лена. — Майя потом повернёт меня как-нибудь психологически.

— Я тебя выброшу, — сказала я.

Павел посмотрел на Лену.

— Она всегда так нежно разговаривает с друзьями?

— Это ещё хороший вечер.

— Убедительно.

Он не сделал из моего занятия отдельного номера программы, и я снова это заметила. Люди часто становились странными, узнав, кем я работаю. Одни начинали следить за каждым словом, будто я уже записываю симптомы. Другие, наоборот, немедленно приносили на стол самого себя: бывшую жену, мать, начальника, бессонницу, страх самолётов. Павел спросил один раз, уточнил, что практика не медицинская, и вернулся к еде.

Через несколько минут он сказал:

— У вас после четырёх разговоров подряд голова ещё работает?

— Голова да. Люди иногда перестают помещаться.

— В каком смысле?

Я покрутила вилку.

— Хочется час, чтобы никто ничего от тебя не хотел. Даже хорошего.

— Тогда я сейчас перестану задавать вопросы.

— Нет, это как раз нормальный вопрос.

— Хорошо. Но право на молчание сохраняется.

Я засмеялась. В этом не было никакой интимности. Просто точная мера расстояния — не ближе, чем я разрешила, и не дальше, чем требовалось из вежливости. Павел сел напротив меня. Лена разложила по тарелкам хачапури, салат и что-то мясное из коробок, перелила вино в кувшин и сказала, что так еда выглядит приготовленной дома.

— Где вы работаете? — спросил Павел.

Он спросил именно «работаете», не «чем занимаетесь». Я почему-то это отметила.

— Частная практика. Я психолог-консультант.

— Медицинская?

— Нет. Консультирование.

— Понял.

И всё. Он не спросил, могу ли я по лицу определить, что он думает. Не пошутил про то, что ему «тоже давно пора». Не начал объяснять, что психология — выдумка, а все проблемы от безделья. В работе я научилась считать отсутствие этих трёх реакций отдельной формой вежливости.

— А ты? — спросила я.

— Свет.

— Очень содержательно.

— Архитектурное освещение. Проектирую свет для общественных и частных пространств. Иногда объясняю взрослым людям, почему двадцать одинаковых точечных светильников по потолку — не единственный способ победить темноту.

— А иногда бесплатно чинит мои лампы, — сказала Лена.

— Это благотворительность.

— Это плата за еду.

Разговор был лёгким без всякой мгновенной близости. Наоборот. Никто никому ничего не должен был. Лена перебивала нас, я рассказывала про утренний зонт, Павел — как заказчик попросил сделать «дорогой полумрак, но чтобы всё было очень ярко». Я вспомнила Андрееву розетку за шкафом и пересказала его утреннюю угрозу кого-нибудь укусить.

— Муж у тебя суровый, — сказал Павел.

— Только к перегородкам.

— Это хорошее качество.

Я улыбнулась. Ещё один факт, который потом легко превратить в знак: я говорила об Андрее хорошо. Но тогда это не было защитой и не было предупреждением Павлу. Андрей просто существовал в моей жизни так же естественно, как работа, квартира и треснувшая чашка. Мне не приходило в голову вырезать его из разговора.

Лена принесла второй кувшин воды и села на подоконник.

— Я вам сейчас задам вопрос, — сказала она. — Только без профессионального насилия.

— Это кому? — спросил Павел.

— Обоим. Ты дизайнер, Майя психолог. У меня спальня выглядит как допросная. Что делать сначала: менять свет или перестать ненавидеть эту комнату?

— Свет, — сказал Павел.

— Комнату, — сказала я одновременно.

Мы посмотрели друг на друга.

— Вот, — сказала Лена. — Наконец-то конфликт.

Павел поднял ладонь.

— Я готов отступить. Если человек ненавидит комнату, лампой не спасти.

— А я готова отступить, — сказала я. — Если там свет как в операционной, чувство может быть вполне обоснованным.

— Вы ужасно неконфликтные, — сказала Лена.

— Мы взрослые, — сказал Павел.

— Скука.

Позже я буду помнить, что именно после этого начала чаще смотреть на него. Ничего блестящего он не сказал; скорее наоборот. Мне понравилось отсутствие соревнования. Он не пытался выиграть разговор. Не ждал, когда я закончу, чтобы показать, что знает больше. Иногда задавал вопрос и действительно слушал ответ, не готовя свой.

Это тоже можно слишком красиво описать. В тот вечер я не сидела напротив него и не думала: вот человек, который умеет слушать меня так, как не умеет муж. Андрей умел слушать. Просто мы с ним слышали друг друга уже через толстый слой известного. Я могла начать фразу, а он заранее знал её конец. Иногда правильно. Иногда нет. С Павлом ничего заранее известно не было, и сама эта пустота между фактами казалась свежей.

Но «свежей» я назову её позже. Тогда я просто выпила второй бокал вина. Лена ушла на кухню искать десерт. Я осталась с Павлом вдвоём впервые за вечер. Он посмотрел на мои босые ноги.

— Замёрзнете.

— После этих колготок я готова рискнуть жизнью.

— Логично.

На несколько секунд стало тихо. В комнате играла музыка, которую Лена включила настолько тихо, что слышался в основном холодильник.

— Лена часто так собирает людей? — спросил он.

— Слишком часто. И почти никогда не предупреждает, что нас будет трое.

— Тогда мне повезло.

Фраза была обычной. Совсем обычной. И всё-таки я подняла глаза. Он тоже смотрел на меня. Ничего не произошло.

Это важно для точности, а не для оправдания. Павел не коснулся моей руки. Я не придвинулась к нему. Не было тайного обмена номерами под столом, внезапного признания, музыки, которая стала громче именно в нужную секунду. Лена вернулась с мороженым, поставила упаковку между нами и спросила, кто будет есть прямо из коробки. Мы оба сказали:

— Я.

И снова засмеялись. После мороженого Лена достала маленькую тарелку с виноградом и стала рассказывать про человека с работы, который три недели согласовывал название внутреннего проекта, а потом назвал его «Импульс». Павел сказал, что за такие названия надо лишать доступа к заглавным буквам. Я сказала, что сначала надо запретить слово «трансформация». Лена потребовала не трогать её хлеб.

— А у света есть своё слово, которое все используют, когда не знают, чего хотят? — спросила я.

— «Атмосферно».

— Точно.

— Ещё «премиально». Если человек говорит «премиально, но недорого», можно идти пить кофе.

— У нас это «проработать».

— Что значит?

— Что никто пока не понял, что делать, но звучит так, будто процесс уже идёт.

Павел улыбнулся и постучал ногтем по бокалу.

— Значит, мы всё-таки коллеги.

Лена подняла бокал.

— За великий московский язык людей, которые выставляют счета за туман.

Мы выпили. Павел посмотрел на меня поверх края бокала, и в этот раз я удержала взгляд чуть дольше, чем требовалось. Не специально. Просто не отвела сразу. Если бы меня тогда спросили, произошло ли что-нибудь, я бы честно сказала: нет.

Но тело не обязано ждать, пока событие получит название. Иногда достаточно того, что человек остаётся в поле внимания на секунду дольше остальных. Я этого ещё не называла. В одиннадцать я начала собираться. Павел поднялся почти одновременно.

— Я вас подвезу? — спросил он.

— Спасибо, я на машине. И пила.

— Тогда тем более не на машине.

Я на секунду замерла.

— Чёрт.

Лена захохотала.

— Психолог-консультант. Четыре клиента. Два бокала вина. Машина под окном. Вот она, высшая форма планирования.

— Я вызову такси, — сказала я.

— Оставь машину до завтра, — сказала Лена. — Павел, тебе куда?

Он назвал район. Нам было не по пути. Я почему-то отметила и это. Такси приехало через четыре минуты. Пока я ждала, Лена стояла рядом и рассказывала, что утром заберёт мою машину сама, если я вдруг «из принципа» решу приехать за ней до первого кофе. Я сказала, что она не умеет водить мою машину. Она ответила, что у моей машины две педали и завышенная самооценка.

Павел слушал и улыбался, прислонившись плечом к стене. Никакой попытки продлить прощание не было. Это, возможно, и сделало его присутствие заметнее: мне не приходилось от него защищать вечер. Пока я обувалась, Павел возился с моим сломанным зонтом. Выправил одну спицу, защёлкнул фиксатор и несколько раз открыл его в прихожей.

— Жить будет, — сказал он.

— У вас сегодня день бесплатного ремонта.

— Я уже поел. Поздно выставлять счёт.