Имитатор. Книга первая. Увертюра

© Олег Рой, 2022

© RUGRAM, 2022

© Т8 Издательские технологии, 2022

Пролог

Ее звали Фанни. Не было никакой необходимости это запоминать, ее могли бы звать и по-другому, но эта попалась на глаза первой. Может, потому имя и запомнилось.

Краска на мгновение повисла в воздухе черным облачком, пробуждая то, давнее воспоминание – сверкающее облако, превращающее привычный мир в волшебный. И ничего, что это облачко совсем маленькое, не то что тогда, все равно – это хорошо. И в маленькой клубящейся черноте можно, прищурившись, разглядеть сияющие искры. Все правильно.

Тело приходилось подпирать, это было не совсем удобно. Но если дожидаться, пока оно совсем застынет, даже парящее черное облачко доберется не везде. Это было бы нехорошо. Неаккуратно. Неправильно.

Пленка покрылась черными потеками и кое-где лужицами. Но это вовсе пустяки, не имеет никакого значения.

Волосы у нее были светлые, пришлось красить. В какой-то момент это даже заставило усомниться в правильности выбора, но в итоге все получилось, как надо. Разве что, пожалуй, нужен еще один слой. Краска хорошо ложилась на лак, удерживающий волосы в нужном положении, но поверхность все-таки немного отличалась. Да, вот так будет хорошо. Волосы – это важно. Без них никак, никак нельзя было сказать то, что нужно было сказать.

Люди такие глупые.

Баллончик выпустил из себя еще одно черное облачко. Вот так. Все ровно, гладко, кожа матово блестит – как черная тушь. Хорошо.

– Неровно, – недовольно сообщил голос матери. – Не видишь разве: тут светлее, тут темнее.

– Нет-нет, это кажется только. Если голову повернуть или отодвинуться, светлое и темное тоже двигается, значит, на самом деле везде все одинаковое. Но если ты считаешь, я могу еще один слой положить.

Мать не ответила. Значит, еще один слой не нужен, значит, «темные» и «светлые» места на самом деле одинаковые.

Одинаковые.

Превращается ли чудовище в волшебное существо? Нет, это не самый главный вопрос. Самый главный вопрос – куда девается чудовище? Нет, и это не главный вопрос. Главный вопрос: правильно ли это? Кто из них чудовище, и кто – волшебное существо? Что, если волшебное существо и есть чудовище? Или они – одно и то же?

Светлое или темное – это просто обман зрения. Они одинаковые.

Теперь можно было и отдохнуть, времени навалом. Краска высыхает моментально – пришлось долго искать и пробовать, чтобы найти именно такую – но телу, чтобы застыть, нужно несколько часов.

Отдохнуть нужно непременно, потому что работа предстоит тяжелая, гораздо тяжелее, чем только что законченная. Но и это пустяк. Ведь то, без чего вообще ничего не получилось бы, то, страшное, оно получилось само собой. Потребовало лишь времени, а не собственных усилий.

Иначе ничего не вышло бы. Когда жизнь вдруг обрушилась градом сверкающих – но совершенно бессмысленных – осколков, даже собственные руки стали казаться чужими. Но на самом деле ничего не закончилось – просто изменилось!

Страшно было бы этого не увидеть. Не услышать!

Если бы не то совпадение…

Глупое слово – совпадение. Падение сов. Разве совы могут падать? Они же летают!

Всеведущий интернет сообщил, что совпадение еще более поразительно, чем выглядело! Втрое более поразительное, оно объединяло все – даже то, что казалось неудачей – сводя разрозненные брызги в одну сияющую точку!

Да, «светлое» и «темное» зависят только от угла зрения. Поэтому нужно отдохнуть – и продолжать свою работу.

Часть первая

Смерть играет в куклы

– Белой акации гроздья душистые!.. – напевала вполголоса Марионелла Селиверстовна, изредка прерываясь, чтобы одернуть разыгравшегося Монморанси. Пес был уже старенький, рыжие пятна на жесткой белой шерсти потускнели, подернувшись, как пеплом, сединой, с утра он, поскуливая, жаловался на непослушные суставы, зимой перетаскивал свою подстилку поближе к батарее. Но иногда вдруг вспоминал, что жизнь-то еще – ого-го какая прекрасная! Птички, стрекозы, вкусно шелестящая трава… запахи!

Монморанси его звали, потому что он был фокстерьер – классический жесткошерстный, с рыже-коричневыми пятнами и бежевыми подпалинами на белом фоне. Точно такой, как в повести Джи Кей Джерома «Трое в лодке не считая собаки» и главное – точно такой, как в блестящей советской экранизации английского классика.

Соседки, ничего такого, видимо, не читавшие или не помнившие, называли его Моней. Моней, подумайте! Впрочем, Марионеллу Селиверстовну они и вовсе звали Марией Семеновной.

Она не обижалась, откликалась и на Марию Семеновну, только посмеивалась мысленно – если бы они только знали! В ее квартире половина стен были увешаны старыми афишами: «Цыганский барон», «Сильва», «Веселая вдова» и, разумеется, «Фиалка Монмартра»: Виолетта – Марионелла Коль. Вообще-то она была Кольцова, у них полдеревни было Кольцовых. А вот Марионелла была она одна! Мать рассказывала, что отец, когда ухаживал, водил ее в городе в музыкальный театр, смотреть «Фиалку Монмартра». Спектакль матери очень понравился, особенно главная героиня – не какая-нибудь там герцогиня или принцесса, а совсем простая девчонка. Ну парижская, ну и что? Отец, тогда еще жених, сказал, что она на нее, на мать то есть, похожа. В программке (хранившейся потом в особой шкатулке среди главных семейных драгоценностей) сообщалось: Виолетта – Марионелла Брют. Псевдоним, конечно. Но звучало красиво. И народившуюся в положенный срок дочку назвали Марионеллой. Отца потом убили, конечно – в их деревню с войны вернулся только конюх Михалыч, и то без ноги. Марионелле с матерью еще полегче, чем многим, было: у них была коза – не корова, конечно, но коров на всю деревню три штуки сохранилось, остальных съели – а их тощая Злыдня на мясо не годилась, зато доилась хоть скудно, но исправно. Но Марионелла и желуди на муку собирала, и лепешки из лебеды пекла…

Ай, ладно, чего вспоминать! Имя как будто обещало ей другую жизнь – где в зале с золотыми светильниками и хрустальными люстрами сидят нарядные люди, где на сцене поют так, что сердце замирает, а из ямы перед сценой торчит дядька в черном пиджачке с хвостами и белоснежной рубахе и машет перед собой палочкой! И ведь не обмануло, имя-то!

И в музыкальное училище она поступила – деревенская девчонка! – и в городе прижилась, и на сцену попала, и на афишах ее крупными буквами печатали, не то что всяких «и др».

Фамилия Кольцова для афиш, разумеется, не годилась вовсе. Кольцова, пфуй! Вот Шмыге повезло с фамилией. Зато Марионелле – с именем. Хотя ей, чего уж там, до великой Татьяны Ивановны было далеко. Что ж, не всем быть всемирно известными. В оперетте хватает и звезд рангом и сиянием поменьше, но ведь и они тоже – звезды. И Марионелла в свое время тоже… блистала. Пусть не на самых главных сценах, но ведь – блистала же! И Виолетту в «Фиалке Монмартра» пела – Карамболина, Карамболетта, у ног твоих лежит блистательный Париж! И гастролировала не только по стране – везде побывала, и в Берлине, и в Праге, и в далеком странном Токио, и главное – в том самом Париже!

– Боже, какими мы были наивными! – пропела она почти в полный голос строку все из того же романса. – Как же мы молоды были тогда! – и оглянулась: не косится ли кто на «сумасшедшую старуху»?

Но коситься было некому, парк по утреннему времени был пуст. Ни мамочек с колясками, ни парочек влюбленных, ни бегунов. И даже если бы кто-то и встретился! Она, хоть и сумасшедшая – подумаешь! в театре других не бывает – какая же она старуха? Ну седина – погуще, чем у Монморанси – это да. Но седина – это даже пикантно. Лицо до сих пор вполне свежее, в магазинах нередко пенсионное удостоверение требуют, чтобы подтвердить право на скидки. Не выглядит она пенсионеркой, вот не выглядит, и все тут. Про фигуру и говорить нечего: легкая, стройная, подвижная. Спасибо оперетте! Это вам не опера, где был бы голос, а там хоть до размеров беременного кита толстей, никто и взгляда косого в твою сторону не кинет. В оперетте, знаете ли, еще и выглядеть надо, и двигаться. Сил этот жанр забирает ого-го сколько, зато и воздается ведь сторицей! Танцы, всю жизнь – танцы. Они куда лучше любой гимнастики: и фигуру сохраняют, и гибкость, и легкость. Так что какая же она старуха? Канкан, пожалуй, уже не по силам, то есть ногу-то выше головы вскинуть она еще вполне может, но разве что без зрителей, ибо – ну не то, не то. А в остальном – что угодно. Хоть венский вальс, хоть танго с самыми рискованными поворотами и па.

Оглянувшись еще раз, Марионелла изобразила изящный пируэт. Монморанси, воспользовавшись моментом, выдернул из ее руки поводок и поскакал в соседнюю аллейку.

– Куда? Вернись, негодник!

Марионелла устремилась следом за непослушным питомцем.

Аллейка шла с юга на север, потому низкое еще солнце не могло добраться до земли. Впрочем, тут и в полдень солнца было не так чтобы довольно: старые липы, сомкнув кроны, превратили парковую дорожку в почти тоннель – с ажурной, пронизанной светом крышей, но внизу все же сумрачный.

Скамейки в «тоннеле» стояли в шахматном порядке: сперва слева, метров через двадцать справа, потом опять слева и так далее. Монморанси притормозил, заливисто взлаяв, у второй – той, что справа. Какой-то ненормальный водрузил на нее черный мусорный пакет.

Да какой здоровенный! С мешок картошки, а то и больше. Марионелла Селиверстовна укоризненно покачала головой. Тьфу на них совсем! С ума все посходили, честное слово! Скоро гадить начнут прямо посреди улицы, ей-богу! Даже дворники по осени свои набитые листвой мешки на скамейки никогда не водружали, прислоняли рядом. Про «гадить» она подумала из-за собачников. Кое-кто из них не удосуживался убирать за своими питомцами. Сама-то она всегда носила с собой пакетик и совочек – чтобы при надобности убрать за Монморанси. Как в Европе: она видела, когда бывала там на гастролях. В Питере эта традиция приживалась медленнее, чем хотелось бы. Хотя нет, грех на людей напраслину наводить, большинство собачников за своими любимцами убирали. Жаль, не все, не все!

Но приволочь в парк здоровенный мусорный пакет и водрузить его на скамейку?! Это уж вовсе какая-то запредельная дичь! Кому такое в голову взбрело?

Или не «притащить»? Может, служитель листву опавшую сгребал и прочий мусор? А сам отошел по какой-то надобности. Но зачем громоздить мешок на скамью? Да и не сезон еще, чтоб листву мешками собирать. А мешок-то, хоть и не битком, не круглый, буграми, но полный.

– Фу, Монморанси! Фу!

Песик, озадаченно поводив носом, звонко тявкнул в последний раз и заскулил – жалобно, с подвыванием.

– Да что же это такое! Иди сюда, негодная собака!

Подойдя поближе, Марионелла Селиверстовна поняла, что странный предмет на скамейке – вовсе не гигантский мусорный пакет, а диковинная черная кукла – скрюченная, неприятно поблескивавшая. Отвратительнее всего блестели волосы, зализанные вверх в виде не то островерхого шлема, не то крючка какого-то.

– Фу, гадость какая! – она брезгливо поджала губы.

Пристроить на парковую скамейку черный манекен, да еще и голый! – это, воля ваша, еще более дико, чем притащить сюда мусор. Что у людей в головах делается? А после, небось, сфотографируют «это» со всех ракурсов и объявят шедевром современного искусства. Она вспомнила модное слово «инсталляция». Или этот, как его, перформанс! Нет, не после – наверное, создатель сего ужаса все требуемые фотографии уже сделал, а убрать за собой поленился.

Вот ткнуть бы сейчас этого… создателя в его «гениальное» творение! Носом, чтоб проняло! Пахло от диковинной куклы не слишком приятно: к химическому запаху краски (или самого, может, пластика?) примешивался сладковатый душок. Как от давно не мытого холодильника. Современное искусство! Раньше искусство было – про красоту, оно возвышало, заставляло мечтать, грезить о несбыточном. А нынешние «шедевры» про что? Чем отвратительнее, тем, считается, гениальнее. Один такой творец, она читала, запечатал в банки собственные, простите, экскременты – и выставил на аукцион! И, что всего удивительнее, неплохо на этом заработал. Вот скажите, что должно быть в голове у человека, покупающего подобный «художественный продукт»? О чем этот покупатель, глядя на свое приобретение, будет мечтать?

Марионелла Селиверстовна вдруг почувствовала себя очень, очень старой. Не зря ведь говорят: старость подступает, когда ты начинаешь удивляться платьям и прическам молодых. Перестаешь их понимать.

– Пора нам с тобой, Монморанси, на погост, а?

Пес жался к ноге, поскуливал – образчик современного искусства и его в восторг не приводил, даже, похоже, пугал.

Или это все-таки не инсталляция, а нечто, как бишь его, динамическое? Какой-нибудь социологический эксперимент? И все происходящее снимает висящая где-то поблизости камера?

Протянув руку, Марионелла коснулась пластмассово поблескивавшего плеча.

Только это была не пластмасса…

Холодная черная поверхность подавалась под пальцами – несильно, но как-то… гадко.

И запах… да… Вот что это за запах!

Господи!

Не кукла это, не манекен – тело.

Мертвое.

Женское.

Ну да, мужское – это было бы совсем глупо.

Девушка. Молодая. Нет, не негритянка – просто вся покрыта чем-то черным.

Отдернув руку, Марионелла Селиверстовна старательно вытерла пальцы о спинку скамьи.

Надо было уходить отсюда, бежать, звонить, кому-то сообщать – да? А она все стояла, разглядывая «инсталляцию».

И уж конечно, не подпрыгнула, как наступившая на кнопку балерина, не завопила, как увидевшая мышь оперная дива. Голос не для того дан, чтобы вопить.

Ей ли, в ее семьдесят пять, строить из себя нежную мимозу? Тем более, свидетелей вокруг нет, никто не оценит силу и глубину изображаемых эмоций, хоть предсмертную арию Джильды в полный голос исполни. Вполне можно и не изображать, вполне можно быть только собой. Любопытной, но – равнодушной.

Конечно, она с самого начала обманывала себя. Проще было думать, что это мусорный мешок или дурацкая кукла. Но на самом-то деле она – знала. Еще до того как Монморанси завыл – знала.

И совершенно не из-за чего тут впадать в истерику или хотя бы изображать оную.

Ну, труп, и что? Она даже живых не боялась.

Хотя остерегалась, не без того. Театр, тем более музыкальный – это ведь такой гадючник, что скорпионы божьими коровками покажутся. Интриговали за роль, за то, чтоб попасть в гастрольную труппу – если гастроли предстояли в «цивилизацию». За рубеж то есть. Или наоборот – чтобы не попасть. Если ехать предстояло в какой-нибудь никому не известный Зареченск. За внимание режиссера – особенно какого-нибудь приглашенного, знаменитого. И клей в грим наливали, и костюмы портили, а уж что на уши все и всем нашептывали – страшно вспомнить. Марионелла Селиверстовна довольно улыбнулась. Она-то была примой, а значит, вечной мишенью. Примой трудно стать, а еще труднее – остаться. Но ей, кроме таланта и упорства, достались, к счастью, и мозги. У нее всегда получалось кого угодно вокруг пальца обвести, любого театрального хитреца-интригана.

И удачливости ей было не занимать. Нередко и стараться не приходилось, все происходило само собой: неприятности рассеивались, как предутренний туман. У соперницы, готовой душу и тело черту лысому продать ради роли и уже почти преуспевшей в своих интригах, случалась страшенная ангина или еще какая-нибудь напасть. И блистать выходила Марионелла. Одна из таких заклятых коллег, помнится, узнала об измене мужа, в котором души не чаяла – и голос на нервной почве пропал. У другой случилась страшенная аллергия – слишком много цветов в гримерку натащила, дура.

В общем, так или иначе, многое, что мешало Марионелле в жизни, исчезало с пути как по щучьему велению. Судьба ее любила. И не только в театре. Лет пять-шесть назад ей страшно досаждал незнамо откуда объявившийся в их доме новый жилец. Дрянной, пустой человечишка. Не то чтобы он был вовсе уж пропащим алкоголиком. Но после рюмки-другой-третьей его тянуло на задушевные разговоры, и он принимался «налаживать теплые отношения» с соседями. Марионелла делала суровое лицо, обходила его, как если бы он был пустым местом – но он догонял, даже за рукав, бывало, хватал. Наглость какая! И что? Как-то раз, возвращаясь домой подшофе, свалился у самого подъезда – не то код домофона забыл, не то просто поскользнулся. А морозы тогда стояли такие, что приходилось окна одеялами завешивать. Ну и замерз этот, как там его… Не иначе как судьба о Марионелле в очередной раз позаботилась.

Иногда же довольно было свернуть в сторону, в безопасное место – чтобы избежать неловкости, неприятности или пуще того начальственного недовольства.

Вон недавно на бывшего мужа наткнулась случайно – так отвернулась поскорее, почти побежала прочь. Чтоб не заметил, не узнал, не дай бог. Ее-то узнать – не вопрос. Все та же Марионелла, разве что седины прибавилось. Смешно. В те давние времена у нее, разумеется, никакой седины вовсе не было, а сейчас – сплошь, сплошь. Много воды утекло, да. Даже удивительно, как она Марика узнала. Сперва подумала, что грузный мятый дядька кого-то напоминает, потом вдруг поняла – кого. Ужас, если по правде! А ведь такой красавец был, ах! Ах, как она тогда влюбилась!

Ненадолго, к счастью. Да и что теперь вспоминать.

Прошлое должно оставаться в прошлом. А он, надо же, попался ей навстречу… Толстый, рыхлый, глаза в землю – словно потерял что-то. Потому она и успела свернуть. А то пришлось бы здороваться, улыбаться натянуто. Да еще не дай бог потащил бы ее в кафе, сыпля мечтательными «а помнишь». И она пошла бы, как миленькая – не какой-нибудь случайный знакомый, от которого не стыдно отделаться стандартным «я тороплюсь». Муж все-таки, хоть и бывший. Вежливость обязывает.

Костюм на бывшем был, кстати, очень и очень недешевый, а ботинки и вовсе. Она успела разглядеть. Да что толку в богатстве, если ничего больше не осталось? Ни огня в глазах, ни бьющего через край обаяния. Как подумаешь, лучше уж умереть, чем существовать в виде такой вот руины.

Черная скрюченная фигура на скамейке поблескивала почти красиво. Эта девушка не успела превратиться в руину.

Если бы вместо нее на скамейке сидел выкрашенный в черное труп бывшего – он был бы разве что смешон. А эта ничего так выглядит…

Надо же, какие странные мысли. Марионелла вздохнула – глубоко, с непонятным облегчением.

В конце концов, если что-то случается – значит, так должно было случиться, ведь так? Даже если случается смерть.

Старшего эксперта-криминалиста Никифора Андреевича Стрыгина за глаза звали Никасом. Впрочем, он и в глаза не возражал, хотя на модного художника с его демоническим взглядом и нарочито богемной шевелюрой не походил вовсе. Худой, коротко стриженый Стрыгин выглядел лет на двадцать моложе своих «на пенсию давно пора». Пенсией он грозился нередко. Арина не знала, сколько ему и в самом деле осталось до почетной отставки, даже думать о том не хотелось. Как же они без Никаса?

– Ты зацени, Вершина, какая скорость! – бодро заявила трубка. – Все заказы ради тебя подвинул.

– Можно подумать! Дело-то – одно на миллион такое.

– Ладно-ладно, не ершись. Начальство, что ли, взгрело?

– С чего ты взял? – опешила Арина.

– Ты не в курсе, что ли? В сегодняшнем «Вестнике», говорят, какая-то журналисточка разгромной статейкой разродилась. Бла-бла-бла, страшный маньяк терроризирует город, следствие топчется в тупике, кто станет четвертой жертвой? И прочее в этом духе. К гадалке не ходи, Чайник будет тебя в хвост и в гриву, гм, прорабатывать. Да не дрейфь, дальше Кушки не пошлют, меньше роты не дадут.

– Чего звонил-то? Есть результаты?

– Ну… это как посмотреть. То есть результаты есть, я даже оформил, все воедино свел, пришли кого-нибудь или сама заходи.

– Но?

– Угу, – подтвердил Никас. – Я и так и эдак выкручивался, но увы. Краска та же, что и на первых двух жертвах. Но мы же этого и ожидали? Обычный аэрозольный баллончик, такую краску и в автосервисах используют, и городские художники для росписи стен. Ну граффити в смысле. То есть краска не для боди-арта, а для самых что ни на есть бытовых нужд. Но я тебе это и в прошлый раз говорил, и в позапрошлый. Сейчас все то же самое.

– Та же – в смысле она того же типа или идентичная?

– Идентичная, Вершина. Только это тебе вряд ли поможет. Ты ж и так знала, что это серия. С таким-то антуражем.

– Ну все-таки! Если идентичная, может, удалось бы источник отследить.

– Ага, как в кино. Такую краску использовали для автомобилей такой-то марки такой-то серии в таком-то году, специальные добавки позволяют любознательным экспертам видеть, в каком месяце красочка произведена и, соответственно, куда отправлялась для реализации. Далее гордый эксперт сообщает бьющему копытом следователю, что так-то и так-то, требуемая красочка продается во-он в том магазине. Да еще и работает этот самый магазин исключительно по безналичному расчету. И вуаля, берем злодея за химок. В смысле за банковскую карточку. Нет, дорогая. Такую краску Питер потребляет декалитрами.

– Много ее надо? На тело то есть?

– Ну… смотря как красить. Вот смотри. Площадь тела, в смысле, площадь человеческой кожи приблизительно два квадратных метра. Девушки наши все невысокие и худенькие, у них поменьше. То есть если ты надеешься на отслеживание крупных приобретений, забудь. Литрового баллончика с гарантией на двоих хватит, а то и на троих. Хотя у аэрозоля будет довольно большой дополнительный расход – на соседние поверхности, ну на что он там тела кладет. Но это не критично. Купил сразу три баллона или пять…

– И покупка такого количества не вызвала бы подозрений? Не запомнилась бы продавцам?

– Бог с тобой, золотая рыбка! Он же не полста баллонов покупал. Ну три, ну пять, ну десять – если запасливый очень и планирует долго еще нас своими инсталляциями радовать.

– Типун тебе на язык!

– Я к тому, что ничего необычного в такой покупке нет. А если покупать в каком-нибудь строймаркете, где за день тысячи покупателей…

– Но в строймаркете камеры наблюдения!

– Точно-точно. Нет, теоретически можно изучить всю базу со всех магазинов, вычленить оттуда всю нужную нам краску, отобрать покупки за наличные – не картой же он расплачивался. А после привязать время подходящих покупок к записям камер наблюдения… и умереть от старости в процессе их рассматривания. Мы ведь даже не знаем, однократная эта покупка или их было несколько. Может, он неделю подряд приходил по баллончику покупал.

– А это не подозрительно?

– Подозрительно – что?

– Ну… что один и тот же человек каждый день…

– Что он один и тот же, ты увидишь только на камерах. А после, схватив подозрительного тебе персонажа, обнаружишь безобидного уличного художника. Или десяток уличных художников. А если это была все-таки одна покупка? Лично я, кстати, так бы и сделал. Мы ж не знаем, сколько краски он купил. С учетом потерь на непродуктивный расход, я имею в виду. Можно бы эксперимент провести, но манекен потом очень муторно отмывать. Данетотыч еще перед первой аутопсией звонил, спрашивал.

Данетотычем называли любимого всеми «доктора мертвых» Мстислава Евстигнеевича Федотова. Место зубодробительного имени-отчества давным-давно заняла фамилия, для удобства превращенная в аналог отчества. Федотыча же кто-то из шутников преобразил в Данетотыча, Федот, мол, да не тот. Называли так Федотова больше за глаза, но можно было и лично, прозвище ему явно нравилось.

– Трудно отмывать, говоришь?

– Ты хочешь его по пятнам искать? Или по запаху растворителя?

– Господи! Я готова его через хрустальный шар искать! Думаешь, он мог и не запачкаться?

– Да запросто. Перчатки, фартук, да хоть комбинезон пластиковый. Или пленкой пищевой обмотаться – дешево и сердито. Сохнет эта фигня моментально. Лак, что на волосах, подольше, но ненамного.

– Про посторонние волокна, пыль или еще что-то в этом роде бессмысленно спрашивать? Опять ничего?

– Ты еще про чужой эпителий спроси! Ты же понимаешь, если бы что-то было, ты узнала бы об этом первой?

– Но как? Краска, может, и быстро сохнет, но ему все равно приходится с телом контактировать, должно же хоть что-то остаться!

– Не обязательно. Я ж говорю, пластиковый комбинезон и все дела. А чтоб по городу в комбинезоне не шляться, он, думаю, тела тоже пластиком оборачивает. Ну типа мусорных пакетов. Даже шестидесятилитрового почти хватило бы, а литров на сто…

– Такие большие бывают?

– Еще и не такие бывают. Ты никогда мусор после ремонта не вывозила?

– Понятно… Проклятье!

– Категорически согласен. У Данетотыча, как я понимаю, тоже ничего?

– Все то же самое. Посторонней биологии нет, травм тоже. В районе талии, правда, он что-то такое вроде бы обнаружил, но скорее нечто, чем что-то реальное.