Истинная для шестерых. Продолжение следует...

Глава 9. Никаких глупостей

Я вышла от Даркса с горящей меткой на плече и с чувством, что внутри меня включился какой-то новый мотор. Ноги дрожали, внизу живота пульсировало, но голова была странно ясной — такой ясной, будто кто-то проветрил помещение, в котором я просидела взаперти годами. Я знала, что делать дальше. Знала, к кому идти. Знала, что времени почти нет, но это знание почему-то не пугало, а подстегивало.

Коридоры корабля тянулись бесконечной чередой — серые, металлические, с тусклыми лампами под потолком, которые мигали в такт работе двигателей. Я шла по ним босиком, ступая на холодный рифленый пол, и старалась не думать о том, что времени остается все меньше. Часы, которых я не видела, тикали в моей голове с неумолимой точностью — тик-так, тик-так, и каждый удар отзывался где-то в груди, в районе той самой пульсирующей связи.

Грей.

Он был следующим. Не потому что я его любила — я вообще не была уверена, что люблю кого-то из них в привычном понимании этого слова. С Дарксом было легко, потому что он не требовал ответов. С Вульфом — весело, потому что он сам был как ребенок, которому дали самую классную игрушку. С Греем... с Греем было по-другому. Он был следующим, потому что с ним было легко говорить. Потому что он не лез с нежностями, не рычал, не смотрел голодными глазами, как будто собирался сожрать меня целиком. Потому что он был умным, а умные люди реже совершают глупости — и я надеялась, что эта закономерность сработает и сейчас.

Медблок я нашла без труда — не потому, что помнила расположение — хотя и его тоже —, а потому, что в коридоре рядом с ним всегда висело облако специфического запаха: стерильность, озон, чуть сладковатый аромат медицинских гелей и что-то еще, неуловимое, напоминающее о больницах и операционных. Дверь была приоткрыта, и я заглянула внутрь.

Грей стоял у панели управления, склонившись над голографическим экраном. Его пальцы бегали по светящимся символам — быстро, уверенно, без единой заминки, — что-то настраивали, калибровали, проверяли. Он всегда был таким: когда вокруг кипели страсти, он закапывался в данные. Когда Вульф рычал от ревности, Грей поправлял очки и включал голограмму. Когда Блэйд молча страдал в углу, Грей что-то высчитывал на своем планшете. Мир для него был задачей, и он решал ее по кусочкам.

На нем был тот же белый халат, что и в медблоке, когда я очнулась, но под ним я заметила темную футболку и джинсы — обычные, почти земные. Очки съехали на кончик носа, и он поправил их привычным жестом, даже не обернувшись.

— Я знал, что ты придешь, — сказал он, не отрываясь от экрана.

— Не сомневаюсь, — ответила я, входя и прикрывая за собой дверь. — Ты всегда все знаешь. Это твоя основная работа.

Он отключил голограмму и медленно повернулся ко мне. Серые глаза за стеклами очков смотрели внимательно, изучающе, но без того голода, который я видела у Вульфа, и без той тяжелой, давящей страсти, которая исходила от Кейрона. Грей всегда был другим — отстраненным, немного холодным, чуть насмешливым. Таким, от которого не знаешь, чего ждать.

— Ты пришла ко мне сразу после Даркса, — сказал он. — Почему?

— Потому что решила, что ты будешь следующим.

— Это не ответ. — Он чуть наклонил голову, и свет ламп блеснул на стеклах очков. — Даркс — первый. Вульф — третий. Шейд — четвертый. Блэйд — пятый. Кейрон — шестой. А я — второй. Почему?

Я подошла ближе. Встала напротив, глядя снизу вверх — он все же был выше меня почти на голову, и в этом была своя, особенная динамика.

— Ты следующий, — повторила я, чеканя слова, — Потому что ты умный и, надеюсь, с тобой все будет спокойно, без глупостей.

Грей улыбнулся — той самой ироничной улыбкой, которую я помнила по симуляции. В ней не было тепла, но не было и холода. Она была точной, как скальпель.

— Глупости — это к Вульфу, — сказал он. — Я предпочитаю осмысленные действия.

— Тогда приступай к осмысленным действиям.

Он снял очки.

Без них его лицо стало другим — более открытым, менее защищенным. Серые глаза оказались светлее, чем я думала, почти прозрачными, и в них не было ни холода, ни насмешки. Только усталость — глубокая, давняя, въевшаяся в кожу, — и что-то еще, что я не могла сразу определить. Может быть, надежда? Может быть, страх? С Греем никогда не знаешь наверняка.

— Садись, — сказал он, кивнув на кушетку в углу медблока. — Или ляг. Как удобнее.

— Ты всегда такой романтичный?

— Я всегда такой практичный.

Я села на край кушетки — пластик прогнулся под моим весом, и из-под него раздался тихий скрип. Грей опустился рядом — не вплотную, оставляя расстояние, которое я могла сократить или увеличить по своему желанию. Он не давил. Он никогда не давил. Он ждал, когда подойдут.

— Ты боишься? — спросил он.

— Нет.

— Врешь.

— Немного, — призналась я, потому что врать ему было бесполезно. — Но не тебя. Я вообще тебя не боюсь. А того, что будет после всего этого.

— После ничего не изменится, — сказал он. — Ты останешься собой. Мы останемся собой. Просто между нами будет нечто большее, чем сейчас. Мост, по которому можно ходить в обе стороны.

— Это звучит как угроза.

— Брось. — Он чуть улыбнулся. — Скорее, как надежда.

Я посмотрела на него. На его руки, сложенные на коленях — длинные пальцы, чистая кожа, никаких шрамов, в отличие от Даркса или Блэйда. Грей был самым «человечным» из них, самым гладким, самым цивилизованным. И от этого к нему было труднее привыкнуть. С Дарксом я знала, чего ждать — молчаливой силы. С Вульфом — урагана. А с Греем...

— Ты когда-нибудь был с человеком? — спросила я.

— Нет.

— Никогда?

— Аратан — закрытая планета. Мы редко контактируем с другими расами, а с землянами — почти никогда. Ты — первая. В каком-то смысле, для меня все это тоже в новинку.

— А как у вас все было с прошлой Истинной? — спросила я, и сама удивилась, почему мне вдруг захотелось об этом спросить. Может быть, потому что я хотела понять, чего мне ждать. Может быть, потому что я хотела понять, чем я отличаюсь от нее.

Грей помолчал. Долго. Так долго, что я уже решила — не ответит.

— Элиан была аратанкой, — сказал он наконец. — С ней все было... по-другому.

— В каком смысле?

Он снова помолчал, подбирая слова. Я видела, как он мысленно перебирает варианты, отбрасывает одни, примеряет другие. С Греем каждое слово было взвешено.

— Она не задавала вопросов, — сказал он. — Не сомневалась. Не торговалась. Для нее связь была данностью, а не выбором. Она приняла нас — и все. Без разговоров, без условий, без торгов. Мы были для нее инструментом.

— И ты? — спросила я. — Кем ты для нее был?

Он посмотрел на меня — тем самым прозрачным, усталым взглядом.

— Тоже инструментом, — ответил он. — Я отвечал за технологии, за информацию, за стратегию. Она ценила мою голову. И не замечала всего остального.

— А ты хотел, чтобы замечала?

— Не знаю, — сказал он. — Наверное, да. Но сейчас это не важно.

Я протянула руку и коснулась его щеки. Кожа была гладкой, теплой, с легкой щетиной, которая колола подушечки пальцев. Он не отстранился, не замер — просто смотрел на меня.

— Ты — другая, — сказал он. — Ты задаешь вопросы. Ты сомневаешься. Ты торгуешься, плачешь и смеешься. Ты умеешь чувстввать так тонко… Для меня это... непривычно.

— В этом есть что-то плохое?

— Нет, нет, — сказал он. — Это просто... необычно.

— Я вообще необычная, — усмехнулась я. — Меня похитили инопланетяне, засунули в симуляцию, заставили полюбить шестерых мужиков, которых я никогда до этого не видела, а теперь я должна переспать с ними в реальности, чтобы спасти от каторги. Это не входит в стандартный набор московского тренера по кикбоксингу.

Грей рассмеялся — искренне, открыто, и от этого смеха его лицо стало таким юным и беззащитным. Я залипла на его очаровательную улыбку и поняла, что, кажется, начинаю к нему привыкать.

— Ты права, — сказал он. — Это необычно. И, наверное, именно поэтому у нас есть шанс.

— Шанс на что?

— На то, чтобы все получилось.

Я смотрела на него и чувствовала, как тепло в груди становится сильнее. Связь пульсировала, тянулась к нему, и я перестала сопротивляться.

— Перестань анализировать, — сказала я, проводя пальцами по его скуле. — Просто будь здесь.

Он накрыл мою ладонь своей. Его пальцы были длинными, прохладными, уверенными.

— Я всегда рядом, Саша, — сказал он тихо. — Даже когда ты меня не видишь.

Я потянулась к нему и поцеловала.

Сначала — мягко, пробуя, изучая. Его губы были сухими, теплыми, и он не торопился углублять поцелуй, давая мне привыкнуть. Но когда я провела языком по его нижней губе, он ответил — сдержанно, но уверенно, будто всю жизнь только этого и ждал, но не позволял себе показать.

С Греем все было по-другому. Не хуже и не лучше — просто иначе. Он не торопился, как Вульф, но и не медлил. Он будто изучал меня — каждое движение, каждый вздох, каждую дрожь. Его пальцы скользили по моему телу с методичной точностью, заставляя испытывать такие ощущения, о которых я раньше не подозревала. Он касался меня так, будто читал карту — и эта карта явно для него была интереснее любой другой.

Он уложил меня на кушетку, и я почувковала холод медицинского пластика сквозь тонкую ткань пижамы. Грей навис сверху, опираясь на локти, и его серые глаза смотрели на меня с таким вниманием, будто я была сложной головоломкой, которую он наконец получил право разгадать.

— Не смотри на меня так, — прошептала я, отводя взгляд.

— Как?

— Как на эксперимент.

— Ты не эксперимент, — ответил он, и его голос стал ниже, тяжелее, почти неузнаваемым. — Ты — решение. Ты — ответ. Мы искали тебя дольше, чем ты можешь себе представить.

Он начал с того, что провел пальцами по моему телу — от шеи до пупка, медленно, почти лениво, будто рисовал невидимые линии на моей коже. Каждое прикосновение было легким, почти невесомым, но от них по коже бежали мурашки, и я выгибалась навстречу, сама не понимая, чего хочу.

Он обводил мои ключицы, спускался к груди, задерживался там, но потом снова вел линнию к ключицам, заставлял меня терять терпение.

— Грей, — выдохнула я, когда терпение лопнуло. — Хватит играть.

— А я не играю, — ответил он, и в его голосе проскользнула усмешка. — Я изучаю.

— Изучай быстрее.

— Не могу. — Он наклонился и поцеловал мою шею — чуть ниже уха, потом выше, потом снова ниже. — Такие вещи не терпят спешки.

Он целовал меня везде — шею, ключицы, грудь, живот, бедра, — и каждый поцелуй был точным, выверенным, как хирургический разрез. Он знал, куда нажать, где задержаться, где пройтись языком, где прикусить. И несмотря на то, что мне всегда раньше казалось, что я себя хорошо знаю, он будто знал меня в сто раз лучше.

— Ты читаешь меня, — прошептала я, когда он заставил меня выгнуться очередным прикосновением.

— Нет, — ответил он, поднимая голову. — Я тебя чувствую. Связь работает в обе стороны.

Он двигался медленно — так медленно, что я чувствовала буквально каждую пульсацию. Я вцепилась в его плечи, выгибаясь навстречу, требуя больше, быстрее, глубже.

— Терпи, — сказал он, и в его голосе снова появилась та самая ироничная нотка.

— Ты... специально... — простонала я, не в силах закончить фразу.

— Да.

Он двигался размеренно, контролируя каждый толчок, каждое движение бедер. Иногда он замедлялся до полной остановки, и тогда я чувствовала, как его пульс бьется внутри меня — в такт моему, как два сердца, которые наконец нашли друг друга. Иногда он ускорялся, доводя до грани, но не давая переступить.

Я уже не контролировала свои звуки — тихие стоны, сбившееся дыхание, бессвязные просьбы, которые он, кажется, игнорировал. Он сосредоточенно смотрел на мое лицо — на то, как я сжимаю простыню, как закатываются глаза, как дрожат губы, — и на его собственном лице застыло выражение удовлетворенного превосходства.

— Ты невыносим, — прошептала я.

— Знаю.

Он ускорился. Наконец-то. Его движения стали резче, глубже, и я почувствовала, как тот самый узел начинает раскручиваться. Я обхватила его ногами за талию, притягивая ближе, впиваясь пятками в его поясницу.

— Сейчас, — выдохнул он.

— Давно пора.

Волна удовольствия накрыла меня с головой. Это ощущение было продолжительным, тягучим, как теплый мед, растекающийся по всему телу. Я застонала, уткнувшись лицом в его плечо, чувствуя, как его тело напрягается, как его дыхание сбивается и становится хриплым.

Метка вспыхнула на ребрах — холодная, серебристая, сложная, как звездная карта, которую он показывал мне на голограмме. Я провела по ней пальцами, и узор засветился ярче, будто откликаясь.

— Интересно, — пробормотал Грей, разглядывая ее с профессиональным любопытством.

— Заткнись, — прошептала я, не открывая глаз.

Он усмехнулся и поцеловал меня в висок — мягко, почти нежно. Так, будто мы были не любовниками, случайно связанными обстоятельствами, а старыми друзьями, которые знают друг о друге все.

Я лежала на кушетке, пытаясь отдышаться, и чувствовала, как метка пульсирует в такт моему сердцу — ровно, уверенно, успокаивающе. Грей сидел рядом, поправил очки — он успел надеть их обратно, разумеется, потому что без них чувствовал себя голым, — и на его лице застыло выражение удовлетворенного превосходства. Но в глазах — тех самых, серых и прозрачных — было что-то еще. Что-то теплое.

— Иди, — сказал он. — Вульф ждет. Он чует тебя через весь корабль, и это сводит его с ума. Еще немного — и он начнет ломать двери.

Я села, одернула пижаму.

— А ты как? — спросила я, уже вставая.

— А я подожду, — ответил он. — Я умею ждать. И мне есть чем заняться — нужно проверить, не сбились ли настройки после... гм... нашей активности.

Я закатила глаза, но улыбнулась.

— Ты неисправим.

— Надеюсь, — сказал он, и в его голосе снова появилась та самая ироничная нотка, которую я уже начала узнавать.

Я вышла из медблока — и сразу наткнулась на Вульфа…

Глава 10. Огонь и страсть

Вульф стоял в коридоре, прислонившись плечом к стене, и смотрел на меня так, будто я была единственным источником света в темной комнате. Его золотые глаза горели — не просто светились, а именно горели, как два угля. Светлые волосы были растрепаны — он то и дело запускал в них пальцы, взъерошивая еще сильнее, и от этого выглядел почти диким, почти нечеловеческим. Руки сжаты в кулаки, костяшки побелели, пальцы дрожат от напряжения. Он стоял и просто смотрел, и в этом взгляде было все — и нетерпение, и страх, и какая-то щенячья, беззащитная надежда.

— Я с ума схожу, — сказал он без приветствия. Голос сел, сорвался на хрип, и я поняла, что он не шутит.

— Это заметно, — ответила я, проходя мимо. — Идем.

— Куда?

— Туда, где никто не будет жаловаться на шум.

Я затащила его в пустой грузовой отсек — огромное помещение с высокими потолками, теряющимися в темноте, контейнерами вдоль стен, покрытыми слоем космической пыли, и тусклым аварийным освещением, которое мигало где-то наверху, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Дверь захлопнулась с глухим металлическим стуком, и эхо этого звука раскатилось по пустому отсеку, замерло где-то в углах.

Вульф набросился на меня сразу.

Он не ждал, не спрашивал, не давал времени привыкнуть. Его руки сжали мою талию — крепко, до хруста, до легкой боли, которая почему-то казалась приятной, — приподняли, прижали к холодной металлической стене. Я вскрикнула от неожиданности, но он уже прижался всем телом, не оставляя зазора. Его губы впились в мои — грубо, жадно, с рычанием, которое шло из самой глубины груди, из того места, где живут инстинкты, древние и неконтролируемые.

— Ты пахнешь ими, — прорычал он, отстраняясь на секунду. Его ноздри раздувались, глаза блестели в полумраке. — Греем. И Дарксом.

— Ревнуешь? — спросила я, тяжело дыша.

— Безумно. — Он вжал меня в стену сильнее, и я почувствовала, как его тело вибрирует от напряжения. — Я чувствую их на твоей коже. Их запах. Их прикосновения. Это сводит меня с ума.

— Тогда докажи, что ты лучше, — сказала я, и это была ошибка. Или не ошибка. Я не знала. Но Вульф воспринял мои слова как вызов, и все понеслось.

Он не был нежным. Он не был методичным, как Грей. Он был ураганом — срывал с меня одежду, не заботясь о том, что ткань трещит по швам, целовал там, где попало: шею, плечи, грудь, живот, бедра, — кусал, царапал, оставляя следы, шептал что-то бессвязное, прерывающееся рычанием и хриплым дыханием. Я отвечала тем же — вцепилась в его волосы, притягивая ближе, когда он целовал меня, впилась зубами в его плечо, когда он слишком сильно прижал меня к стене, царапала его спину так, что под моими ногтями на его коже оставались красные полосы.

Он оторвал меня от стены, развернул и толкнул на груду мягких матов, лежащих в углу отсека. Я упала на спину, и он навис сверху, огромный, горячий, пахнущий потом и чем-то диким, первобытным.

— Сними штаны, — приказал он, но это прозвучало не как приказ, а как мольба.

— Сам сними, — ответила я, глядя на него снизу вверх.

Он сорвал их. Одним движением — просто дернул, и ткань разошлась по шву. Он принялся осыпать мое тело поцелуями.

Он не торопился. И это было даже странно для него.

От ощущения полноты у меня буквально перехватывало дыхание. И я закричала. От удовольствия, разумеется.

— Ты сумасшедший, — выдохнула я, вцепившись в его плечи.

— И полностью твой, — ответил он и начал двигаться быстрее.

С ним не было контроля. Не было анализа, как с Греем, не было нежности, как с Дарксом. Только чистая, первобытная страсть, смешанная со смехом — он смеялся, представьте себе, посреди всего этого, срывающимся, счастливым смехом, будто ему было невыносимо хорошо, будто он ждал этого момента всю жизнь. Он двигался так, будто хотел не просто завершить связь, а доказать мне, себе, всем призракам прошлого, что он здесь, что он существует, что он может дать мне то, чего не даст никто другой.

— Я сейчас, — прошептал он.

— Я тоже, — ответила я.

Мы закончили почти одновременно. Он издал звук, похожий на рык и замер на секунду, прежде чем рухнуть на спину. Я — с криком, выгнувшись дугой, чувствуя, как тело сводит судорогой, как внутри меня пульсирует волна за волной.

В тот же миг на моем запястье вспыхнула метка — горячая, медно-красная, пульсирующая, как живая. Она засветилась ярко, осветив полумрак отсека, и я провела по ней пальцем, чувствуя тепло.

— Я люблю тебя, — выпалил Вульф, уткнувшись лицом в мои волосы.

Я не ответила. Не могла. Не потому что не хотела — просто не знала, правда это или нет. Люблю ли я его? Люблю ли их всех? Я не была уверена. Все было слишком быстро, слишком странно, слишком нереально. Но что-то внутри меня — та самая связь, которая уже пульсировала в груди — шептало, что да, возможно, это любовь. Просто не такая, как в книжках. Нежная, грубая, быстрая, медленная — разная.

Вместо ответа я обхватила его лицо ладонями и поцеловала. Долго, медленно, так, чтобы он понял: это не «нет». Это «пока не знаю, но спасибо». Это «ты важен для меня, даже если я не готова произнести эти слова».

Мы выбрались из грузового отсека растрепанные, мокрые от пота, с горящими метками и бешено колотящимися сердцами. Вульф держал меня за руку — не отпускал, сжимал мои пальцы так, будто боялся, что я исчезну, и я не вырывалась.

— Тебе нужно к Шейду, — сказал он наконец. В его голосе не было ревности — только спокойная уверенность.

— Знаю.

— Он чувствует тебя иначе, чем мы. Его связь... она другая. Более глубокая.

— В каком смысле?

— Ты увидишь. Просто... не бойся.

Он поцеловал меня в лоб и ушел, а я пошла на камбуз — пить воду и ждать.

Глава 11. Магия связи

Шейд нашел меня сам.

Я стояла на камбузе и пила воду прямо из кувшина. Нормальной посуды я так и не нашла, да и не искала, честно говоря, — просто поднесла горлышко к губам и пила, чувствуя, как холодная жидкость стекает по подбородку на шею, на ключицы, на ворот пижамы. Вода была странной — с легким металлическим привкусом, но утоляла жажду, а большего я сейчас не могла желать.

Когда за спиной раздался тихий голос, я не вздрогнула. Не знаю почему — может быть, уже привыкла к тому, что они появляются из ниоткуда, а может быть, просто слишком устала, чтобы пугаться.

— Не бойся магии, — сказал Шейд.

Я обернулась. Он стоял в дверях, заложив руки за спину, и смотрел на меня из полумрака коридора. Его серебряные глаза светились — не просто отражали свет от ламп, а именно светились изнутри, как две маленькие луны, как два огонька в ночи. Длинные седые волосы были распущены и струились по плечам почти до пояса, и от него исходило странное, тягучее спокойствие, похожее на то, что бывает перед грозой, когда воздух замирает и даже птицы замолкают.

— Я не боюсь, — сказала я, хотя это было неправдой. Я боялась. Боялась того, что он может показать. Боялась того, что могу увидеть в себе. Боялась того, что после этого уже ничего не будет по-прежнему.

Он грустно улыбнулся, будто прочитал мои мысли, хотя для этого ему не нужны были ни магия, ни сверхспособности, потому что страх был написан на моем лице так же явно, как если бы я кричала о нем во весь голос. Он протянул руку — ладонью вверх, будто предлагая не просто прикосновение, а целый мир.

— Идем.

Я взяла его за руку.

И мир исчез.

Не было корабля — ни металлических стен, ни тусклых ламп, ни гула вентиляции. Не было камбуза — ни кувшина с водой, ни холодного пола под босыми ногами. Не было времени и расстояния, не было верха и низа, не было ничего, за что мог бы зацепиться глаз или рассудок.

Вместо всего этого — серебряный туман.

Он был повсюду — густой и мерцающий, как звездная пыль, как миллиарды крошечных бриллиантов, парящих в воздухе и отражающих свет, которого не было. Я парила в нем — или стояла, или лежала, или летела, — не чувствуя ни веса, ни своего тела, только легкость и покой, которых я не испытывала никогда. Даже в самых глубоких снах, даже в моменты полного счастья, даже когда я была маленькой и мама обнимала меня перед сном — никогда. Потому что такого покоя не бывает в обычной жизни. Он бывает только здесь, в этом серебряном тумане, в этом пространстве, которое Шейд создал для нас.

А потом я увидела.

Звезды. Не такие, как за иллюминатором на корабле — далекие, холодные, равнодушные, — а живые, дышащие, пульсирующие, будто у каждой из них было свое сердце. Они переливались всеми цветами, которых я не могла назвать, потому что для них не было слов в человеческом языке. Они дышали — медленно, глубоко, как спящие великаны.

Я увидела древние леса Аратана. Фиолетовые кроны уходили в небо так высоко, что вершины терялись в облаках, а стволы были такими широкими, что внутри них мог бы поместиться целый дом. У корней росли светящиеся грибы — огромные, размером с меня, — и они переливались всеми цветами радуги: синим, зеленым, оранжевым, розовым, желтым. От них шел мягкий, теплый свет, и в этом свете лес казался не просто лесом, а каким-то другим, волшебным измерением, куда нет доступа обычным людям.

Я увидела реки, текущие вверх. Вверх, понимаете? Они поднимались от земли к небу, как будто гравитация перестала на них действовать, и вода струилась по воздуху серебристыми лентами, переплеталась, разворачивалась, снова переплеталась — как косы, как кружево, как вязаная сеть, накинутая на мир. В этой воде плавали существа — полупрозрачные, мерцающие, похожие на медуз, но с длинными хвостами и большими глазами, в которых отражались звезды.

Я увидела существ, которых не могла описать. Они были прекрасны — и страшны одновременно. У одних было множество крыльев, у других — совсем нет тел, только светящиеся сгустки энергии, перетекающие из одной формы в другую. Они парили между деревьями, ныряли в реки, взлетали к звездам, и на их лицах — если у них были лица — застыло выражение древней, нечеловеческой мудрости.

И среди всего этого — Шейд.

Не тот, который стоял передо мной на камбузе, в своем серебряном спокойствии и отстраненности, с усталыми глазами и седыми волосами. Другой. Молодой — совсем молодой, почти мальчишка, с гладкой кожей и горящими серебряными глазами, в которых не было еще ни боли, ни потерь. Его улыбка была полна надежды — той наивной, почти детской надежды, которая бывает только у тех, кто еще не знает, как больно падать.