Война с куртизанкой

Глава 10. Та история

Будь сейчас здесь Его Превосходительство Эний Пере, наверное, лучше бы служанки просветил девушку о «той истории», которую Марта помянула. Но Марине пришлось слушать ее, слушать и изумляться. Жизнь-то и правда любому роману фору даст.

Когда-то давно, когда ни Бьянки, ни Гвидо и на свете не было, их отцы — Луччано Санвитале и Гарадо Брентано — очень дружили. Их семьи жили по соседству, не странно, что, когда появились дети, и они стали играть вместе. Правда, Гвидо был почти на десять лет старше Бьянки и служил ей скорее рыцарем, чем компаньоном, но так было лишь до той поры, пока девочка не расцвела. Малышкой она была похожа на ангела — золото волос и ясные голубые глаза, нежная улыбка и веселый нрав, она радовала всех: и семью, и гостей. Правда, когда ей было десять, госпожа Ариана, ее мама, умерла. Никаких тетушек у Бьянки не было, потому ее воспитывал с тех пор сам Луччано. А истинным другом, утешителем и защитником стал Гвидо.

Дружба отцов с годами только крепла, как и дружба детей. И в год, когда Бьянке исполнилось четырнадцать, Луччано и Гарадо решили объединить и семьи, и капиталы. Бьянка и Гвидо были обручены, а отцы организовали общее дело.

Марта путалась в этом месте, девушка не очень разбиралась в тонкостях торговли. Но с ее слов Марине удалось понять, что сложив вместе наличное золото и заняв что-то в кредит в банках, Санвитале и Брентано арендовали несколько кораблей и отправились на восток, туда, где через море и большой пролив к океану лежало несколько стран, поставлявших на запад драгоценные специи.

Марина, уже совсем успокоившаяся, чуть не рассмеялась: ну, точно, как у нас, — но, слава богу, сдержалась. Похоже, путешествие на здешний Восток было трудным, кораблей не было долго, а вести с восточных границ добирались до Терреччи не быстро. Все в доме Санвитале и Брентано переживали, ожидая хозяев, и не было предела радости, когда они наконец вернулись. Их поход оказался более, чем удачным. Само плавание было не таким уж сложным, куда тяжелее были переговоры с тамошними компаниями. Но негоциантам удалось достичь прочного соглашения о поставке красного ореха, коры дерева-стрелы, дорогого перца, который не рос в этих краях, да много еще чего они привезли с собой, как образцы. Марта только головой качала, рассказывая, какая суматоха, переходящая в панику, царила в те дни на кухне, где поварихи пробовали готовить с этими диковинками и какие блюда у них выходили.

Дело росло быстро, скоро отцы Бьянки и Гвидо смогли купить два корабля, нанять верный экипаж, суда стали курсировать между Терреччей и Нирматом, самым большим торговым центром восточных земель.

— Но счастье всегда завистливым не дает покоя… Столько злословили об их богатствах… Кто-то и проклинал даже, те, кому такой удачи не выпало… — Марта глубоко вздохнула и сжала руки на переднике. — Пришло время, когда Ваш батюшка и господин Брентано поехали туда снова. Говорили, что в Нирмате стало неладно, нужно было снова договариваться, чтобы покупать. А вернулся наш господин один…

Марина посмотрела на нее внимательно.

— А господин Брентано? Там остался?

— Да в том-то, что нет… Милостивый господин Брентано скончался в Нирмате.

— Болезнь?

— Да кабы…

Марина поднялась и потянула служанку за собой, подняться и сесть в кресло рядом с ней.

— Марта, не плачь. Это уже все было, обратно не будет. Расскажи мне все, что знаешь.

Служанка закивала.

— Да, госпожа Бьянка. Только что я там знать могу… Только разговоры…

— Ну так из разговоров обычно все и узнаешь. — Марина бы сказала «в сплетнях», но решила Марту не смущать.

— Много чего говорили. Только вот, что я Вам скажу, все это напраслина была на нашего хозяина. Никогда бы он такого не сделал! И то, что потом было, ох, несправедливость одна!

Марина с терпеливым вздохом кивнула. Но Марта вроде как высказалась и продолжать не собиралась. Пришлось снова тронуть ее за рукав.

— Что он сделал? Какая несправедливость?

Служанка посмотрела на нее несчастным взглядом и прошептала:

— Говорили, что наш господин отца Гвидо убил. Потому и суд учинили. И все имущество почти отобрали. Господин наш этого позора не пережил. А господин Брентано считает, что Вы не лучше отца своего.

Марина выпрямилась в кресле.

— Я тоже кого-то убила, по его мнению?

— Ой нет, что Вы! Но помолвку разорвал и с тех пор сам не свой до того, чтобы Вас обвинять во всем. Хочет, чтобы Вы из города уехали, чтобы ни с чем остались.

— А я нашла себе покровителя… — У Марины словно пелена с глаз падала сейчас. — И в городе осталась.

— И честь отца отстоять обещали.

Девушка повернулась и посмотрела на себя в зеркало. Если и были слезы, никто бы сейчас не догадался об этом. Голубизна глаз потемнела, а мягкие губы сложились в жесткую тонкую линию.

— Честь.

— Да. Честь.

Марта гордо вскинула голову, будто о ее чести шла речь, и Марина кивнула.

Да. Только так. И пусть она совсем не готова, так и будет.

Глава 11. Как голая

Сказать это было куда легче, чем сделать. Да, Марта стала ее неразлучной тенью, от нее Марина узнавала все, что было нужно. Если служанка чего-то не знала, могла разузнать: ловкая и говорливая, приветливая и умеющая вызвать доверие, Марта была незаменима. Но и она была не всесильной. День за днем Марине приходилось самой подмечать тысячи мелочей, импровизировать на ходу, запоминать обращения, тонкости общения — все складывалось в бесконечный поток звуков, цветов, лиц.

Хоть молодой женщине полагалось сидеть дома, Марина никак не могла с этим ни свыкнуться, ни смириться. В первый раз, когда она собралась после завтрака выйти, Марта спокойно помогла хозяйке одеться и направилась к выходу, но не на набережную, а в большой задний двор, куда выходил и широкий, просторный балкон под навесом от солнца, и вторая хозяйская дверь. Для слуг имелась отдельная, поменьше и размещенная в углу дома, совсем неприметно.

— Куда ты идешь?

Марина удивленно посмотрела на служанку, а та так же удивленно уставилась на нее.

— Вы хотели подышать воздухом, госпожа Бьянка.

— Ну, да, так куда ты идешь?

— Пока Вы одевались, на балкон вынесли столик и кресло, прикажете подать туда освежающий напиток?

Марина остановилась, почти привычно уже сложив руки спереди.

— Марта, я хочу выйти на улицу. Понимаешь? Не во двор, не на балкон, а на улицу.

— Как это?..

Марта моргала, как растерянная овца, это было смешно, но Марина сдержалась. Благородной даме не к лицу.

— В общем, смотри. — Она чуть наклонила голову в сторону, говоря спокойным и ровным голосом. — Я шагаю к дверям, вот так.

Марина сделала несколько шагов по коридору.

— Потом подхожу к двери и открываю ее.

Она и правда дошла до двери, сопровождаемая девушкой, и взялась за ручку. И повернула, толкая створку.

— Вот и все!

Но стоило Марине шагнуть на ступеньки крыльца, как Марта схватила ее и потащила обратно, а следом захлопнула дверь и взмолилась:

— Нет, госпожа, так нельзя! Прошу, не надо! Я не одета!

Марина застыла столбом, глядя на служанку во все глаза.

— Ты… одета! Посмотри, чулки, юбка, рубашка, все на месте, что ты говоришь?

— Ох, ну вот этого забыть нельзя было, госпожа…

То ли от страха, то ли от чего еще, но Марта осмелела, глаза заблестели, щеки слегка покраснели, а голос стал тише, но при этом настойчивее. Наверное, ни разу так она с Мариной не разговаривала.

— Любой девушке известно, что благородным девушкам, да и женщинам тоже, нельзя из дому без сопровождения выходить!

Марина опешила.

— Подожди, но на бал я ехала без сопровождения, я точно помню!

— Это не то, это другое! В карете же Вы были никому не видны, а что на праздник приехали одна, так это праздник, все знают, что Его Превосходительство к Вам относится так… ну, многое позволяет. Никто и слова не скажет. Да и то, видите, как все обернулось-то…

Марта осеклась, а Марина сжала губы. Да, обернулось паршиво, что говорить. Хуже некуда. Публичные скандалы никогда ничем хорошим не кончаются.

— А уж если Вы на улицу, прямо вот по мостовой туфельками шагать, так то можно только не одной, — словно пытаясь загладить неловкость, Марта затараторила быстрее.

— Ну, так оденься, и пойдешь со мной.

— Я не могу, госпожа! — в голосе служанки снова зазвучало отчаяние.

Марина почувствовала, что начинает сердиться.

— Это еще почему? У тебя одежды нет? Иди одеваться!

Марта отступила на шаг, в глазах у нее заблестели слезы.

— Госпожа Бьянка, милостивая моя, Вам нельзя без доверенного мужчины выходить, если Его Превосходительства нет в городе…

— Что за глупости!

По лицу Марты скатилась пара слезинок, и Марина, устыдившись, взяла ее за руку.

— Ну, все-все, успокойся. Неужели я никогда на улицу не выходила?

Служанка шмыгнула носом.

— Конечно, выходили, госпожа. Но тогда Вас всегда сопровождали. Ваш покойный батюшка, или господин Пере, или… господин Брентано…

— Но сейчас никто из них этого не сделает. Мне взаперти сидеть?

Марта помотала головой.

— Господин Пере дозволил Антонио Вас сопровождать.

— Антонио — это слуга, который при конюшне состоит?

Марина сразу вспомнила высокого дюжего парня с умным лицом, светловолосого, молчаливого, и одобрила выбор господина Пере. В самом деле, такой и защитит, и при нем, пожалуй, остерегутся говорить о неприличиях. Но в тот момент, когда она выходила наконец из дома в сопровождении служанки и слуги, чтобы прогуляться по набережной, ей и в голову прийти не могло, что этого мало.

Глава 12. Даже торговки не уважают

Только выйдя на улицу, Марина поняла, как засиделась в доме. Выезд в закрытой карете и один танец в ратуше были не в счет. В той, прежней жизни она обожала ходить пешком, чувствуя, как кровь разгоняется по телу, любила плавать и тренироваться в зале, и этого, оказывается, страшно не хватало. Поэтому по привычке жительницы большого города, она решительно зашагала по булыжной мостовой к парапету набережной, и там остановилась, глядя на воду.

Река казалась серебристо-синей, вызолоченной лучами солнца лентой, вьющейся между берегов. Она отражала не только солнце, но и стены домов, стоявших местами вплотную, и крыши более дальних, глубокое, сочно-синее небо и даже ее, Марину, заглянувшую в воду. В этом было что-то странно успокаивающее. Река была точно такая, как в ее мире, и отражения мерцали и двоились на мелких волнах. Вообще природа Марину всегда утешала, когда оказывалась минутка на нее полюбоваться.

Впрочем, полюбоваться можно было и из кареты. А вот ходьба там точно невозможна. И девушка так же решительно направилась по течению реки, высоко подняв голову и наслаждаясь теплом солнечных лучей. Правда, тут же остановилась, когда Марта, нагнавшая ее, зашептала сбоку:

— Госпожа, прошу Вас, не так быстро! Это… неприлично… Так могут ходить мужчины, но не Вы!

— Господи ты боже мой!

Марта вздрогнула, а Марина остановилась, подняв к небу лицо и закатив глаза.

— Я могу хоть что-то сделать так, как хочу?!

Краем глаза она увидела, как Антонио отступил в сторону, давая женщинам возможность поговорить. Телохранитель прямо! Но сейчас Марину это не волновало. Ее достали все эти условности. Правда, в глубине души ехидный голосок сказал, что терпения у нее кот наплакал. Сколько она тут, неделю, полторы? И уже готова волком взвыть!

— Конечно, госпожа Бьянка! — голос у Марты стал торопливым и немного заискивающим, что Марине совсем не понравилось. — Вы можете принимать, кого пожелаете, и заказывать обеды, и выбирать платья, и решать…

— Марта… — Марина глубоко вздохнула, стараясь прогнать раздражение. — Ты не понимаешь, о чем я говорю. Ты умная девушка, не притворяйся дурой.

Служанка помолчала. В глазах ее читалась растерянность. Марина ждала. В общем, понять, что за мысли бродили в голове служанки, было не трудно. Марина сама сейчас вдруг задумалась, а что, в сущности, вообще можно женщине в этом городе, в этой стране, да и в других тоже?

Аристократкам, наверное, позволено больше всех. Но и они не могут жить без попечения мужчины, мужа, брата, отца. Сидеть дома, обеспечивать продолжение рода и уют, ездить на балы, встречаться на приемах. А женщинам в торговых домах? Это ей положены балы, как куртизанке — Марину все же передернуло на этом слове, — остальные же гуляют на задних дворах дома, выезжают и выходят только под присмотром, на рынок? В церковь? На прогулку по торговому центру? Хорошо, если так… В каком-то смысле, жизнь служанки или простой горожанки была куда как свободнее. Но у них не было защиты от произвола мужчин, совсем никакой.

Эти мысли для женщины двадцать первого века были странными. В голове Марины они укладывались, наверное, только благодаря тому, что исторических трудов и хроник она перечитала множество. И историю знала хорошо. И даже для нее столкнуться с этим напрямую было дикостью.

Марта все молчала, и Марина решила уступить. Она протянула руку и коснулась плеча девушки.

— Ладно. На рынок девушкам ходить можно?

— Зачем, госпожа? В доме чего-то не хватает? — На лице служанки было удивление. — Только прикажите…

— Марта, я просто хочу посмотреть на рынок…

— Но Ваш наряд…

— Что?

— Он слишком хорош…

— Переодеваться не пойду!

Служанка послушно присела в полуреверансе и кивнула. Видимо, решила, что спорить дальше нет смысла. Бьянка Санвитале уперлась и теперь не столкнешь. И первая направилась в сторону рынка.

Любой средневековый город, должно быть, невелик по сравнению с мегаполисами. Ходу до центральных торговых рядов оказалось всего-то полчаса не слишком быстрым шагом. Правда, может быть, таким маленьким был только центр, куда разрешалось ходить благородным девицам? Окраины наверняка были более обширными. Но эта мысль вылетела у Марины из головы, когда она повернула за угол и увидела рынок.

Ряды, именно ряды лавок, палаток и столов с товарами начинались от небольшой площади, на которую они и вышли. Толпа бурлила тут водоворотом. Это был словно совсем другой мир, голосистый, яркий, громкий, в чем-то даже бесстыжий — в открытости чувств, может быть, Марина не понимала. Но сочные краски зелени и фруктов, тканей и украшений искрили, кажется, богаче солнца, запахи еды и специй завлекали, манили, голоса были похожи на птичий щебет, а смех — на всплески тремоло.

Марина почувствовала азарт, адреналин вдруг плеснул по венам. Ей захотелось поддернуть свою длинную юбку и кинуться к прилавкам, как изголодавшемуся шопоголику. Трогать, нюхать, рассматривать, торговаться, покупать — эти простые женские радости, здесь они были доступны!

И она шагнула в толпу. Марта следовала за ней бок о бок, прямо за их спинами высился Антонио. Марина не обращала на них внимания. На ее глазах молодая плотная девица с ярким румянцем во всю щеку с запалом торговалась за толстенького гуся, чья голова свешивалась с прилавка. Чуть дальше женщина ее прежних лет, может, немного старше, набирала в корзину зелень, отчитывая торговца и решительно откладывая не приглянувшиеся пучки. Еще секунда, и Марина сама шагнула к следующему прилавку, на котором горой лежали свежие фрукты — слава богу! — все знакомые. Оранжевые крупные апельсины! Она вдруг отчаянно захотела именно их и протянула руку, чтобы взять один… и тут же дернулась от визгливого окрика торговки:

— Не трожь, распутница! Видали?!

Народ вокруг притих, все глаза устремились на Марину.

— Видали, говорю?! Ты своими грязными руками в товар не лезь! Тварь бесстыжая, все про тебя знаем!

Толпа зашумела, собираясь кругом. Марина посмотрела на Марту и увидела в ее глазах отчаяние.

Глава 13. Свечку держала

Быть среди недружелюбной толпы, которая в любой момент может полыхнуть злобой, — хуже и не придумать. Совсем плохо было то, что, обычно говорливая, Марта сейчас чуть не сжалась, готовая спрятаться за спиной Марины. И Антонио, стоявший прямо за спиной хозяйки, вряд ли кинется спорить с базарной бабой, а именно так Марина и назвала бы эту пышнотелую, дебелую даже бабу, упершую руки в бока и уставившуюся на нее злобным взглядом.

— А что ты смотришь? Что смотришь-то?

Голос у торговки был визгливым и настырным, будто ввинчивавшимся в мозг. Марина никогда не знала, как отвечать хамам, стараясь сбежать подальше. Только нервы портить. Но, кажется, такой опции тут предусмотрено не было. Толпа становилась только плотнее. Поэтому она чуть наклонила голову набок и тоже посмотрела торговке в лицо.

— И что такого в моих руках, что ты горланишь, как будто тебе петуха под юбку пустили?

Вообще-то она переложила на приличный язык «как будто у тебя задница пригорела», но здешний люд, похоже, уловил что-то другое, потому что по рядам побежали смешки, а когда кому-то из второго ряда донесли ее слова, так и вовсе раздался гогочущий смех.

— А вот как бы и поймала она тебя, Косая!

Марина бросила взгляд на лицо торговки. Та и впрямь оказалась косящей на один глаз, и от этих слов покраснела, как свекла.

— Ты что несешь, бесстыжая?! Это мне-то петуха пустили? Себе под юбку давно смотрела?

Марина скривила губы, вдруг подумав, что так же брезгливо кривил их на лестнице в ратушу Гвидо Брентано… Но тут было не до дум о бывшем женихе.

— А я своих юбок нигде не раскидываю, мне под них заглядывать нечего. Лишнего ничего не найду.

— Да? — голос Косой взлетел еще выше и стал громче. — Ты думаешь, заперлась в своем дому, так никто про тебя ничего не помнит? Лишнего она не найдет! Глянь, смелая какая! Будто никто не помнит, как быстро нашла, к кому в постель прыгнуть, как только отца схоронила.

Марину передернуло. И странно, не только от того, что ее снова назвали шлюхой. Почему-то то, что торговка припомнила и Луччано Санвитале, полоснуло болезненно, словно и Марине он был не чужой. Но отрицание тут ничем не поможет. Марина вдруг вспомнила, как ей советовал один из приятелей: «Маришка, хам не любит нарываться на хама. Жги в лоб, а там разберешься!».

— Ну, каждый торгует, чем может. Тебе-то такое покровительство не светит, ты-то на себя ведь тоже смотришь, да?

Торговка чуть не подпрыгнула на месте, зашипев змеей.

Народ вокруг, кажется, развеселился. Марина слышала и смешки, и подначки, и обрывки каких-то историй об этой самой Косой. Тревога больше не накатывала так отчаянно, страх отступил. Она выбрала правильно, бей первым.

— Ну, бесстыжая, я за своего отца никогда не краснела. Вором его никто не называл! А ты сама, небось, воровка, яблоко-то от яблони недалеко падает, глянь, люди добрые, или я неправа?

Антонио за спиной Марины напрягся всем телом. Оскорбление хозяина, оскорбление хозяйки — позор на дом. Но он никак не мог решиться, не хватать же дурную бабу за шею толстую, не душить же.

— Придержи свой язык гнусный, а то оторву, — пробасил Антонио внятно и громко.

Толпа загомонила вразнобой. Марина старалась стоять все так же свободно и невозмутимо, но в который уже раз волна холода, который был страхом, прокатилась от макушки до пяток. Так ее отец был вором?..

— А как ни крути, Косая-то права!

— Когда она там права бывает?

— Дура баба, но знает, о чем говорит!

— Откуда она знать это может? Свечку держала, когда мешок с деньгами развязывали?

Голоса перекликались, как на птичьем базаре. Марта жалась под боком, и Марина решила, что зря она вообще ее с собой взяла.

— А оттуда и знаю! — снова заверещала громко торговка. — Кого этот ее отец-то ограбил? Благородных людей, господ Брентано! Сам старший его сынок-то и говорил!

— Ты там стояла, что ли? Тебе он рассказывал?

— Да ладно там, слухами земля полнится, нешто кто спорить станет? Украл, значит, раз говорят! Ворье и есть!

Для Марины на миг все словно замерло, а потом Антонио бросился в толпу, налетая на мужика, выкрикнувшего последнюю фразу, сбивая того с ног и валясь на мостовую. Грянул свист, Марина пихнула Марту в бок.

— За стражей беги, живо!

Служанка, получив приказ, бросилась в толпу, распихивая всех локтями, но стражники и так уже спешили на драку, гремя оружием и выкрикивая угрозы мешавшим.

Глава 14. Предательство

Вид на город всегда успокаивал Гвидо Брентано. Даже сейчас, когда он больше не жил в старом доме, а сменил его на спальню, гостиную и кабинет на втором этаже над конторой.

Он рос в семье, которая могла позволить себе дом в три этажа. С его крыши мальчишкой он обожал смотреть на закат. Терречча была большой, просторной, кварталы — от самых богатых, в центре, до самых серых и бедных, на окраине, расстилались широко. Но если башня ратуши всегда сияла яркой черепичной крышей, как и соборы — облицовкой с золочением, то самые дальние улицы были в солнечном свете неприметными и невзрачными. Но то же самое солнце на закате раскрашивал даже их в пурпур и багрянец, золотил лачуги и маленькие церквушки, заливал всю Терреччу благостным мягким золотым светом.

Это очаровывало мальчика, и он бегал туда, несмотря на то, что мать и отец ругались, и порой влетало и ремнем. В Гвидо всегда жила тяга к прекрасному.

А прекрасного вокруг было много. Он рос в достатке, носил одежду, которую ему шили те же портные, что и родителям. Ткани покупали и на него, костюмы маленького Гвидо были из бархата и шелка, сапоги — из хорошей кожи, маленький кинжал, который подарил ему отец, — из хорошей стали. Старший Брентано продавал самые разные товары, и Гвидо ребенком только сидел в лавке и смотрел восхищенно на это богатство, перебирал отрезы тонкого, переливающегося шелка, гладил длинные перья для шляп, примерял на себя кожаные пояса, оборачиваясь ими по два раза. А подростком уже учился разбираться в качестве, стоимости, спросе и расходах.