Никто не будет по ней скучать

Глава 4

Было почти десять, солнечный свет лился сквозь стену окон, выходящих на юг, когда пара в доме за несколько миллионов долларов на Перл-стрит наконец-то начала шевелиться. Она проснулась первой и мгновенно, что было необычно. Всю свою жизнь Адриенн Ричардс вставала с трудом, борясь со сном долгой чередой пинков, стонов и фальстартов. Теперь женщина, укутанная в огромной кровати, проснулась, лишь один раз моргнув. Глаза закрыты. Глаза открыты. Как Джульетта, просыпающаяся в своей могиле, – только вместо глыбы мрамора у нее простыни из египетского хлопка с минимальной плотностью в 1200 нитей.

Она могла бы перекатиться, чтобы увидеть его, но ей это не было нужно; она чувствовала его рядом, слышала медленное, ровное дыхание, значившее, что он не проснется еще час, если только она его не встряхнет. Это только одна из многих вещей, которые она знала инстинктивно после почти десяти лет брака. Она знала звучание и тональности его дыхания лучше своего.

Ей, конечно, придется его разбудить. В конечном счете. Они не могли проспать весь день. У них были дела.

Я помню, где я быть должна.

Она помнила.

Она все помнила.

Было столько крови.

Но несколько долгих минут она лежала неподвижно, позволив своему взору блуждать по комнате. Было не так сложно оставаться на месте; кот, большой серый мальчик с зелеными глазами и шелковистой шерстью, ночью примостился возле нее, грел и мурлыкал, а подушка под ее щекой была мягкой и чистой. Комната была выкрашена в чудесный темно-синий – у Адриенн был этап увлечения цветотерапией, и этот должен был способствовать благополучию, хорошему сну и сексу, и к тому же шторы были задернуты, поэтому даже теперь, в последний час перед тем, как утро уступит место полдню, в комнате царил приятный полумрак. Платье, которое она надевала вчера, лежало там, где она расстегнула и вышла из него, уронив на пол – глупая ошибка, его, наверное, придется отнести в химчистку, но помимо этого комната была идеальной. Простой. Как из журнала. Личные штрихи ограничивались полкой неподалеку: медная фигурка балерины, пара сапфировых сережек, оставленных на блюдце, и обрамленный снимок новоиспеченных мистера и миссис Ричардс в день их свадьбы. Воспоминание из более счастливых времен. Адриенн была светловолосой, худой и улыбалась в белом шелковом платье; Итан был высоким, широкоплечим и уже щеголял короткой стрижкой, маскирующей отступающую линию роста волос. В день их свадьбы ему было тридцать четыре, он был на двенадцать лет старше нее; у нее это первый брак, у него – второй.

Не то чтобы это можно понять по фотографии, подумала она. Они оба сияли от счастья, в восторге от новизны всего этого. Новобрачные в начале приключения длиной в жизнь, вместе навсегда.

Она завидовала им. Молодая пара на фотографии понятия не имела, во что ввязалась. Их ждал невообразимый ужас, хотя ей не нужно было его воображать. Это случилось и за несколько часов, что она проспала, выжглось в ее памяти во всех кошмарных, отчетливых подробностях. Прошлой ночью… по ее предположениям, она была в шоке, как и он, пока они проделывали долгий путь домой. Они сидели в потрясенной тишине, когда все исчезало в зеркале заднего вида: город. Озеро. Дом и все в нем.

Тела.

Кровь.

Было столько крови.

Но пока указатели проносились мимо в темноте, а события вечера оставались позади, легко было притвориться, что это все просто какой-то ночной кошмар. Она повернула «Мерседес» на аллею за домом и могла думать только о том, что они почти на месте. Она сжимала ключи до побеления костяшек всю дорогу до двери, сжав губы в тонкую линию, пока ее муж мрачно стоял рядом. Они, должно быть, заговорили в какой-то момент, только чтобы согласиться, что дальнейшее обсуждение лучше оставить на следующее утро, но она помнила только тишину. Вдвоем они осторожно прошли по темному коридору, пробравшись в спальню и не утруждаясь включить свет. Она сбросила туфли, расстегнула платье, уронила его и забралась в кровать. Последнее, что она помнила, было, как она смотрела в темноту и думала, что никогда не заснет, попросту не сможет.

Но она заснула.

Кот смерил ее укоризненным взглядом, когда она подвинулась и выскользнула из-под одеяла, мягко спыгнув на пол. Возле нее зашевелился муж. Она замерла.

– Ты проснулся, – прошептала она. Мягко. Проверяя.

Его веки вздрогнули, но не открылись.

Она оставила его спать, вышла из комнаты, прикрывая голую грудь руками, и пошла за котом по коридору в сторону кухни. Она вздрогнула из-за солнечного света, льющегося сквозь стену окон. Отсюда открывался чудесный вид на район, но боже, как же ярко. Все это стекло, мили окон, каменные фасады домов по ту сторону улицы горели отражением света. Это ослепляло. Над узкими улочками простиралось голубое безоблачное небо.

Кот вертелся у ее ног, мяукая.

– Ладно, дружок, – мягко сказала она. – Давай найдем тебе завтрак.

Она попивала кофе у стойки, облаченная в свитер, и печатала на компьютере, когда ее муж появился в конце коридора. Она слышала, как он встал с кровати двадцатью минутами ранее, но дверь оставалась закрытой; вместо этого была короткая тишина, сопровождаемая звуком текущей воды. Сначала это ее ошарашило. Встал и пошел в душ, словно это обыкновенное утро. Словно их не ждали сложные разговоры. Но потом удивление сменилось облегчением. Мужчина в подобных обстоятельствах мог вытворять вещи похуже, чем придерживаться своего распорядка дня. Это значило, что он справляется.

Он остановился на том же месте, где она, оглядывая открывающийся из окон вид. Он побрился и надел старый университетский свитшот. На его лице было несколько кусочков туалетной бумаги; один отклеился, пока она смотрела, упав на истрепанный воротник. Время браться за дело.

– Привет.

Он медленно повернулся на звук ее голоса. У него были красные глаза – от нехватки сна, подумала она. Понадеялась. Конечно, он не плакал. Она присмотрелась к нему, но выражение его лица было непроницаемым.

– Иди сюда. Там есть кофе.

Она указала накрашенным ногтем на шкафчик у раковины. Он открыл его, будто в трансе, достал чашку, сел рядом с ней.

– Я облажался. Порезался, – сказал он хрипло. – Теперь будет кровоточить весь день.

– Ничего, – сказала она. – Ты все равно не будешь сегодня выходить из дома. Не будешь показываться. Я не знаю, сколько у нас времени. Я назначила несколько встреч, и мне нужно уехать в течение часа, посмотреть, как быстро мы сможем все уладить. Хорошо?

Он поставил чашку.

– Что происходит?

– Они ее нашли.

С его лица схлынули все краски.

– А его?

Она покачала головой, подаваясь вперед, чтобы зачитать вслух.

– Мы просим помощи у общественности в определении местоположения мужа Уэллетт, Дуэйна Кливса, – сказала она. – Если у вас есть какая-либо информация, бла-бла-бла. Есть номер, по которому надо позвонить. И все.

– Черт. Как? Как они могли даже…

– Пожар на свалке, – спокойно сказала она. – Сегодня утром поднялся ветер. Должно быть, они собирались всех эвакуировать. Но все будет нормально…

Он не слушал. Он покачал головой, стуча открытой ладонью по столешнице.

– Черт. Черт-черт-черт. Твою мать, ну зачем тебе было…

Он поднял взгляд, увидел выражение ее лица и решил не заканчивать предложение.

– Все будет нормально. Ты понимаешь? Все будет нормально. Все нормально. Они мыслят в правильном направлении. Дуэйн Кливс убил свою жену, а теперь пустился в бега.

Повисло долгое молчание.

– Они его найдут, – наконец сказал он.

– В конце концов, – кивнула она. – Возможно. Но кто знает, когда. Ты видел, что я сделала. Может пройти немало времени.

– И что мы будем делать?

– Мы? Ничего. Оставайся здесь. Не высовывайся. Я добуду денег, а потом мы придумаем план. Настоящий план. Нам пока везло, но я хочу подойти к этому с умом, даже если на это уйдет несколько дней. Все в порядке. Нам не нужно бежать, нас никто не преследует.

В тот момент он ее ненавидел. Она чувствовала, как это исходит от него волнами, видела напряжение, пульсирующее в его челюсти, когда он сжимал зубы. Он всегда ненавидел, когда она говорила этим тоном, который отчетливо давал понять, что она считала себя самой умной в их паре. Ну и хрен с ним, подумала она. Она умна. Всегда такой была и всегда это знала, пусть даже люди вроде ее мужа не хотели этого признавать. И если ей нужно было вывести его из себя, чтобы напомнить, что стоит на кону и кто из них главный… что ж, она предпочитала его ранимую злость другим альтернативам. Это затравленное выражение лица с красными глазами, когда он только вышел из спальни, и как он посмотрел в окна, словно не знал, кто он и где, – нет, это ей совсем не понравилось. Если он не сможет держать себя в руках, им обоим конец.

– Что, если объявится полиция? – сказал он.

– И с чего вдруг?

– Не знаю, – пожал он плечами, опустив взгляд. – «Мерседес»? Люди запомнили его, если видели. Номера другого штата, не в сезон, огромная роскошая машина – это как бельмо на глазу. Особенно после того дерьма в супермаркете в прошлом году. Ты со своим дурацким йогуртом… Они вспомнят, полиция придет задавать вопросы и…

– Тогда мы скажем им, что им нужно знать, – оборвала она, гневно глядя на него. – Я скажу им. Посмотри на меня. Посмотри на меня. – Он послушался. Несколько долгих секунд он смотрел ей в глаза. Она накрыла его руку ладонью и заговорила с ярой убежденностью: – Мы так близко к финишу. Просто дай мне это уладить.

Наконец он кивнул. Он поверил ей; она видела это в его лице. Но потерянный взгляд – это тоже было. Она вздохнула.

– Скажи это. Мы не можем играть в эту игру, не теперь. Скажи, что ты недоговариваешь.

Он заглянул в свою чашку с кофе. Он едва отпил его, а теперь напиток остыл.

– Просто… – Он замолчал, расправил плечи. – Они все поймут. Что мы сделали.

Она яростно замотала головой.

– Не поймут.

Он вздохнул, вертя кольцо на пальце. Присущая ему нервная привычка. При виде этого у нее заныло сердце, но ей нужно было оставаться твердой.

– Послушай меня, – сказала она. – Лиззи и Дуэйн мертвы. Все кончено. Мы ничего не можем сделать. Но мы живы. У нас есть будущее. И мы есть друг у друга. Верно? Ты должен мне довериться.

Он опустил плечи, и она тоже – от облегчения. Он сдавался ей, как обычно, она знала, что так будет всегда. Но его взгляд оставался потерянным, а когда он снова заговорил, она чуть не закричала.

– Я не могу перестать думать о том… – сказал он, но она наклонилась вперед, хватая его за плечи, не выдерживая этого.

– Не надо.

Но он ничего не мог с собой поделать. Он не мог этого сдержать. Слова вырвались шепотом, и воздух в доме стал тяжелым от страха.

– Как она на меня посмотрела.

Глава 5

К вашему сведению, я никогда не спала с тем парнем.

Вы знаете, о ком я. Тот, что просто не смог устоять, стоя над окровавленным, изуродованным трупом женщины, чтобы не поглумиться хорошенько с его дружками над тем, как они все видели ее сиськи. Эти парни из Коппер Фолз – сплошное изящество. Правда. Особенно та реплика. Идеальное сочетание грубости и сдержанности. Помните ее, не так ли?

Как ты думаешь, мужик.

Господи мать его Иисусе.

Вы, наверное, думали, я пошутила. Или преувеличила, ввела в заблуждение, просто драматизировала. Ничего, я все это уже слышала. Она придумывает. Она просто хочет привлечь внимание. Все знают, что эта девчонка Уэллетт просто мешок лживого мусора. Мы, конечно, говорим о хороших, исправно посещающих церковь людях. Работягах из Новой Англии. Сложно поверить в такую непринужденную жестокость, если не видел ее своими глазами.

Но теперь вы видели. Теперь вы знаете. Посетите Коппер Фолз! Где воздух чистый, пиво дешевое, а местные полицейские заклеймят девушку шлюхой на месте ее убийства.

Его зовут Адам Райнс. Блондина с кривой почти-улыбочкой, мистера «как ты думаешь». И несмотря на то, что он пытался всем внушить, я никогда с ним не спала. Я никогда не спала ни с кем из них, кроме Дуэйна, и это было другое дело, да и позже. Намного позже. Это было через добрых пять лет с того дня ранним летом, когда я лопатками упиралась о влажную заплесневелую черепицу охотничьего домика, а в ушах звенели насмешки шестерых уродливых мальчиков.

Как ты думаешь, чтоб меня.

А я вам расскажу. Или вы можете даже догадаться. Для этого не требуется много воображения. Вот как: представьте, что вам тринадцать лет. В вас чуть больше сорока килограмм веса, и вы еще не женщина, но уже и не маленькая девочка. Представьте свое тело, долговязые руки, ноги с острыми коленками, никогда не выглядящие нормально, как бы вы их ни ставили, и волосы – рыжий бардак, всегда обвисший и грязный, с неровными концами, подстриженными вами же тупыми ножницами. Представьте вашу наивность: мать давно умерла, а отец просто не знает, не понимает, что тринадцатилетняя девочка уже достаточно взрослая, чтобы ей понадобились лифчик, коробка прокладок и разговор о значении всего этого. Он не видит, как вы растете.

Но все остальные видят. Они видят, что происходит с вашим телом. Видят это даже раньше вас.

Представьте.

Они догнали меня, когда я ехала домой на велосипеде в последний учебный день, мне нужно было преодолеть три пыльные мили, но рюкзак был таким тяжелым, что мне приходилось слезать и идти пешком каждый раз, когда дорога шла в гору. Их было шестеро. Не все они были старше, но все были больше. Я бросила велосипед на дороге, переднее колесо завертелось в воздухе. Я побежала в лес и попыталась скрыться среди деревьев, но они меня поймали. Конечно же они меня поймали. После этого я посчитала везением, что они всего лишь стащили с меня футболку.

У меня всегда была эта родинка. Ее нельзя было не заметить, такую выпуклую и темную на фоне моей кожи. Я знала, что она уродливая – даже тогда, и я тщательно скрывала ее от других девочек во время переодевания после физкультуры, но в тот день я никак не могла ее спрятать, будучи прижатой к разваливающейся хибаре, угнездившейся в лесу в ста ярдах от дороги, с руками, разведенными в сторону, и мальчиками, прижимающими меня за плечи. Я даже не видела ничего за краем футболки, туго натянутой мне на лицо, мокрой от пота и слюны. Под ней я ничего не носила, и один из них ткнул пальцем в темное пятно под моей грудью, достаточно сильно, чтобы оставить синяк, издав звук отвращения, когда он это сделал.

Они все ее видели. И те, что не видели, вроде Адама Райнса, слышали о ней. Это была своего рода местная легенда, моя родинка, разросшаяся в пересказах как огромный доисторический карп, который предположительно живет в самой глубине озера Коппербрук. Я до сих пор помню первый раз с Дуэйном, когда я сняла платье и встала обнаженной перед ним, как он хотел, позволяя оглядеть меня. Он посмотрел на темное пятно и сказал: «Я думал, она будет больше». «Я тоже так насчет кое-чего думала», – сказала я, что показалось мне довольно неплохой шуткой, но Дуэйн не засмеялся. Дуэйн никогда не смеялся над моими шутками. Некоторые люди считали меня смешной, но не Дуэйн Кливс. Мой муж был похож на большинство мужчин. Всегда громко заявлял, что обожал юмор, но чувства юмора у него не было в помине. Все, кроме самых тупых шуток, ускользало от него, и больше всего ему нравилось смеяться над кем-то. Он обожал, и я серьезно – обожал, эти шоу по радио с шуточными звонками, где ведущие распаляли кого-нибудь выдуманной историей, растягивая ее, пока человек расстраивался все больше, и признавались, только когда бедняга слетал с катушек. Господи, как же мне всегда было жаль этих людей. Не то чтобы я была девушкой, к которой кто-либо обратился бы за советами насчет брака, но можно я вам просто скажу: если что-то из этого похоже на вашего мужчину, не выходите за него. Не надо. Потому что он идиот и, вероятно, чертовски грубый.

Не сказать, что я была достаточно умной, чтобы последовать своему же совету. Но у меня и вариантов не было. Парни не ломились в отцовский трейлер, чтобы сходить со мной на свидание и подарить мне кольцо. Дуэйн никогда не признался бы, что мы вместе, если бы не события того лета после выпускного, и исходящие от него волны стыда были ощутимы – это ползущее, извивающееся унижение, такое мощное, что всем становится стыдно за тебя. Оно густо заполняло воздух в день нашей свадьбы. Люди смотрели себе под ноги и морщились, когда он сказал: «Согласен», словно он только что обосрался на публике. Таково быть Уэллетт в Коппер Фолз: всем стыдно даже находиться рядом с тобой. Как с теми бедными слугами в Индии. Неприкасаемыми.

Конечно, неприкасаемость не значит, что я непригодна для секса, и именно поэтому вся эта чертова история заканчивается именно так.

Полиция ничего из этого не услышит. Мужчины, которые придут собирать улики и задавать вопросы, получат только половину правды – или наглую ложь от людей вроде Адама Райнса, а я не оставила после себя дневника, чтобы внести ясность. Может, стоило. Может, люди теперь бы действительно меня послушали как никогда при жизни. Может, они бы даже поняли.

Я бы не начала с начала. Я даже не помню начала. Некоторые говорят, что у них есть отчетливые воспоминания с самого раннего детства, яркие кусочки их жизней в возрасте двух, трех или пяти лет. У меня в памяти все размыто. Частично потому, что ничего никогда не менялось: трейлер, свалка, лес за ними. Отец, спящий в дерьмовом кресле перед старым телевизором с длинной двойной антенной. Кислый запах вчерашннего пролитого пива. День за неделей за годом одно и то же. Единственный способ различить воспоминания «до» и «после» это редкое присутствие моей матери на фоне. Я больше не помню ее лица, но есть ее силуэт. Рыжеватые волосы, которые начали тускнеть до каштанового. И ее голос, резкий и мрачный, как сигареты, которые она всегда курила – хотя я не помню, чтобы видела это сама. Может, она никогда не курила передо мной. Или, может, я просто забыла. Но я помню, как мой отец пробил дыру в стене трейлера в ночь, когда моя мать вылетела на окружную дорогу, соединяющую Коппер Фолз и Гринвилл, разогнавшись так, что машина перелетела через ограждение и свалилась в кустарник. Она умерла при столкновении. Она ехала слишком быстро. Была обдолбанной. Отец никогда мне об этом не рассказывал, но все дети в школе знали, и они были как раз в том возрасте, чтобы причинить этим боль. Это был захватывающий день в центральной школе Фолз, когда кто-то в пятом классе мисс Лайтбоди понял, что мое имя, Элизабет, рифмуется с «кристаллический мет».

Я помню двух полицейских штата, стоящих на откидных ступеньках снаружи, один за другим, и прижимающих к груди свои шляпы. Наверное, их учат в академии никогда не сообщать плохих новостей, не сняв шляпы. Мне интересно, снимет ли шериф Райан свою шляпу, когда сообщит моему папе, что я умерла.

Может, я все-таки не хочу рассказывать эту часть.

И я не хочу, чтобы вы подумали, что моя жизнь была такой уж плохой. Это не так. Мой папа меня любил, а это уже больше, чем могут сказать некоторые. Он дал мне сколько мог и ошибался по незнанию, а не из зловредности. Даже пьяным, а таким он бывал достаточно, он никогда не поднимал на меня руку и даже слова злого не сказал. Многие мужчины в моей жизни делали мне больно – черт, я вышла за одного, который почти ничего другого не делал, но папа не был одним из них. Дом на озере, где я умерла? Он купил его по дешевке у Тэдди Рирдона через год после гибели моей матери. Он купил его ради меня, чтобы отремонтировать и сдавать, откладывая деньги на университетское обучение, которое по его мнению я могла бы когда-то захотеть. Он на самом деле считал это возможным. Что я буду чего-то стоить, что бы там о нас ни говорили окружающие.

И когда все пошло не так и я оказалась с Дуэйном, папа отдал мне ключи и назвал это свадебным подарком, и вы бы никогда не поняли, что он разочарован, если бы не то, как он избегал смотреть мне в глаза.

Глава 6

Первым, о чем подумал Берд, просматривая историю публикаций на странице Лиззи Уэллетт в Фейсбуке, было то, что ей не нравилось фотографироваться. Некоторые девушки были прямо-таки одержимы своими лицами – его последняя девушка была из этих, ее ленты в соцсетях были бесконечными сериями селфи с этими странными светящимися фильтрами, наложенными поверх, от которых она становилась похожей на какую-то мультяшную куклу. Как бы вы этих девушек ни звали, Лиззи была прямой противоположностью. Фото ее профиля в последний раз обновлялось три года назад – зернистое изображение, снятое с расстояния, на котором она повернулась лицом к солнцу. Одной рукой она прикрывает глаза, другой сжимает банку светлого пива «Курс», а на лице невозможно различить черты – нельзя определить, как она выглядела, помимо базовых деталей: бледная, худая, рыжеволосая. Берд продолжил листать. На нескольких следующих снимках Лиззи вообще не было; на одном – закат над озером, на другом – размытое изображение чего-то коричневого и пушистого – кролика? кота? – угнездившегося в траве. В какой-то момент она пыталась сделать фото на камеру своего компьютера, но оно получилось таким размытым, что виднелись только ее глаза, ноздри и тонкая линия рта. Но в итоге он ее нашел. Десять лет назад, крупным планом, она сморела в камеру через плечо округленными глазами, приоткрыв губы, словно ее застали врасплох. На ней было желтое платье без бретелей и цветочный венок на голове, волосы искусно уложены под ним локонами, а щеки пухлые и розовые. Десять лет назад… Берд посчитал. Здесь ей должно быть восемнадцать. Совсем ребенок, отправляющийся на выпускной.

Он поглядел на изображение еще несколько секунд, прежде чем в мозгу что-то щелкнуло: цветы, макияж, наряд. Выпускной, подумал он, но нет.

Это ее свадьба.

Последний раз, когда Лиззи Уэллетт позволила себя сфотографировать, или последний раз, когда кто-то потрудился направить камеру в ее направлении. И чем больше Берд листал ее публикации взад-вперед, тем больше он был уверен, что дело во втором варианте. Аккаунты на Фейсбуке рассказывали о человеке только часть, но все же в этой странице было что-то невероятно грустное. Некоторые люди мало выкладывали в сеть, потому что ценили свою конфиденциальность. Но в случае Лиззи казалось, что она просто не заморачивалась, потому что всем было плевать.

Теперь, конечно, им было не плевать. За прошлые несколько часов страница Лиззи Уэллетт ожила комментариями. Они читались как жуткие подписи в выпускном альбоме: «Поверить не могу». «Покойся с миром, Лиззи». «Лиззи, мы никогда не были близки, но я знаю, что тебе хорошо на небесах, оставайся такой же милой». Берд скрупулезно записал их имена, но он уже был уверен, что никто из них не будет полезен. Эти люди не знали девушку, не проводили с ней время. За одним исключением, Дженнифер Веллстуд, они никогда не лайкали ее фотографии и даже не поздравляли с днем рождения. Они точно понятия не имеют, чем она занималась в последние дни своей жизни, а выяснить это было задачей Берда, которая теперь казалась практически невыполнимой. Тот момент в доме, всего пару часов назад – едва сдерживаемый гогот из-за родинки на груди женщины – был лишь вершиной явления, распространенного во всем городке. Почему-то все в Коппер Фолз знали о Лиззи Уэллетт, но никто с ней не общался.

Даже ее отец не был уверен, где она была в прошлые выходные, чем она занималась, почему оказалась у озера, а не в городском доме, где жила с Дуэйном. Эрл Уэллетт был первым, кого опросил Берд в углу полицейского участка, где парамедики оставили его после рассвета из-за пожара. Покрытое щетиной лицо Эрла и его крючковатые руки были покрыты грязью и сажей; разговаривая, он бездумно потирал одну почерневшую костяшку большим пальцем. Берд задумался, не был ли мужчина в состоянии шока. По всем здравым меркам, должен бы. Человеку чертовски сложно вынести подобное: потерять семью и дело всей жизни за одно утро. Лиззи была его единственным ребенком. Эрл Уэллетт теперь остался один в мире. И все же…

– Я не знаю, чем могу помочь. Мы не очень часто общались, – сказал Эрл. Он смотрел прямо перед собой покрасневшими стеклянными глазами, то ли от дыма, то ли от скорби, либо и того, и другого.

– Даже живя так близко от нее? – спросил Берд.

– Здесь все близко, – пожал плечами Эрл. – Весь город умещается в милю от одного конца до другого. Лиззи держалась особняком. Она всегда такой была, даже когда мы жили под одной крышей.

– На свалке? – Берд проехал мимо по дороге в участок, просто чтобы поглядеть на обугленные останки трейлера, где росла жертва. – Должно быть, это было тяжело. Тесное помещение. Даже для двоих.