- -
- 100%
- +
***
За окном догорал сентябрь. Воздух стал прозрачным и холодным, а небо над крышами, высоким, пронзительно-синим. Мой маленький домик, где не было роскоши, но всегда хватало тепла, медленно наполнялся вечерними тенями.
Я сидела у окна на старом деревянном стуле, кутаясь в шаль, и смотрела, как ветер гонит по саду первые осенние листья. Позади меня, в комнате мерцал экран телевизора. Звук я приглушила, и в тишине отчетливо слышался детский смех, дочка на ковре возилась с крошечным той-терьером. Собачка смешно тявкала, пытаясь отобрать игрушку, и этот возившийся рядом комочек возвращал меня в реальность, не давая окончательно утонуть в мыслях.
А мысли зудели, требуя выхода.
Что такое трансформация? — спросила я саму себя, не отрывая взгляда от пустеющего сада. — Вся моя жизнь соткана из них. С самого детства мне приходилось подстраиваться под обстоятельства, прощать там, где хотелось кричать, понимать тех, кто предавал, и стоять на ногах, когда земля уходила из-под них.
Трансформация — это когда кожа грубеет от ударов судьбы, но сердце остается живым. Это когда учишься собирать себя по кусочкам из обломков чужих ожиданий. Когда перестаешь быть жертвой обстоятельств и становишься их архитектором. Даже если строить приходится на пепелище.
Но когда-то все было иначе. До того как я узнала цену выживания. До того как мир стал сложным.
Я закрыла глаза, и сухой шелест сентябрьской листвы вдруг сменился далеким, почти забытым детским смехом...
Глава 1. Когда мир был простым
Детский смех в моих воспоминаниях всегда пахнет мамиными духами и жареной картошкой. Мне тринадцать, и мир кажется огромным, но понятным. Тогда, я еще не знала, что счастье, это очень хрупкая вещь, похожая на старый бабушкин хрусталь в серванте. Один неловкий жест, одно резкое слово, и всё разлетится на тысячи острых осколков, которые потом придется вынимать из сердца всю оставшуюся жизнь. Первая трещина прошла по нашей семье в тот вечер, под шепот прабабушки Анны. Но окончательный удар случился буднично, в обычный четверг. Я делала уроки, когда услышала, как хлопнула входная дверь. Не так, как обычно. В этом стуке было что-то окончательное.
— Я больше так не могу, Лена, — голос отца из коридора звучал глухо, будто он говорил из-под воды. — Я устал.
Я замерла, сжимая ручку так сильно, что пальцы побелели. В горле встал ком. Мама ничего не ответила. Раздался звон разбитого бокала, из которого они когда-то пили домашнее вино в нашей беседке. В ту минуту я поняла, вместе с этим стеклом разбилось моё что-то важное чем просто стекло. Я вышла в коридор и увидела маму. Она стояла у стены, медленно сползая вниз, а на полу, среди прозрачных осколков, растекалось красное пятно. Оно выглядело как кровь.
— Мам? — тихо позвала я. Она подняла на меня глаза. В них больше не было тепла. В них поселился холодный страх, который очень скоро она начнет заливать чем-то покрепче вина... Я закрыла глаза, и сухой шелест сентябрьской листвы за окном нашего дома снова вернул меня в реальность. Трансформация началась. Я больше не была ребенком. Я стала архитектором на пепелище.
В памяти этот момент всегда всплывает одинаково, жарким летом. Наша маленькая деревушка, затерянная среди пейзажных холмов, казалась сошедшей с открытки, она словно обнимала зеркальную гладь озера, берега которого утопали в березовом лесу, перемешанном с редкими соснами.
Этот лес всегда шумел по-особенному легко, наполняя воздух запахом листвы и прогретой земли. Мы переехали в этот дом всего два года назад. Он стоял на самой окраине, просторный и светлый, четыре комнаты и огромная кухня, которая всегда казалась мне сердцем всей нашей жизни. Я вышла из прохлады коридора на веранду, щурясь от ослепительного солнца.
Прямо перед домом, у зеленого дощатого забора, тянулась к небу молоденькая березка. Папа посадил её в ту самую первую весну, когда мы только получили ключи, и теперь её листва нежно трепетала на ветру, вторя далекому шуму леса за озером. Сам забор был старым, местами не хватало дощечек, но это не портило вида, он казался частью самой земли.
Напротив дома, через небольшую заасфальтированную парковку, стояла летняя кухня, сросшаяся с приземистым гаражом. Там всегда пахло бензином и свежим деревом. Но самое главное начиналось за калиткой, ведущей вглубь участка. Это был наш личный маленький мир. Сначала шли две теплицы, блестевшие на солнце, беленая баня и пара сараек, откуда доносилось негромкое копошение живности. Рядом столярная мастерская, где папа по вечерам вытачивал что-то из кедра.
Дальше тянулись бесконечные ряды кустов тяжелая черная смородина, колючая малина и грядки с сочной викторией. А за ними расстилалось картофельное поле. Всё наше семейное счастье в тот день сосредоточилось в беседке, спрятанной в тени деревьев. Там, среди аромата ягод и шума берез, мир казался невероятным.
Папа подбрасывал в воздух пятилетнего брата. Тот взлетал выше верхушек малины, раскинув руки, как маленькая птица, и его смех чистый, ничем не омраченный, колокольчиком рассыпался над нашим огородом. Папа ловил его, и в этом движении было столько силы, что казалось, он может удержать на своих плечах весь наш мир. Но когда он поставил брата на землю, я увидела, как его ладони на мгновение задержались на плечах сына. Слишком крепко. Слишком долго.
— Обедать пора, — негромко сказала мама.
Она стояла в тени беседки, накрывая на стол. Мама медленно расправляла скатерть, будто этот кусок ткани был единственным, что удерживало нас всех от падения в какую-то невидимую пропасть.
Она не смотрела на папу. Она смотрела на тарелки с молодой картошкой, на пучки укропа, на солнечные блики, танцующие на стекле кувшина. На всё, кроме него. Папа подошел к беседке, вытирая руки о джинсы. Он остановился у самого входа, и на секунду их взгляды все же столкнулись.
Это не был взгляд любящих людей, которые делят общую радость. Это был короткий, режущий обмен вопросом и ответом, который они не решились произнести при нас. Мама на мгновение замерла, её пальцы так сильно вцепились в край стола, что костяшки побелели, а папа едва заметно, почти призрачно качнул головой.
Нет. Еще нет, прочитала я в этом жесте.
В следующую секунду морок рассеялся. Папа громко прихлопнул комара на плече и натянуто улыбнулся, зазывая нас к столу. Мама засуетилась с чашками, и воздух снова наполнился обычными звуками звоном вилок, просьбами передать соль, и разговорами о том, что в лесу за озером скоро пойдут грибы.
Они старательно играли в счастливое лето. Но я уже чувствовала, эта идиллия всего лишь тонкая пленка на воде. Один неверный звук, один лишний вопрос и она лопнет. Тишину в беседке разрезал резкий скрип тяжелых ворот. Папа вздрогнул так, будто этот звук ударил его в спину. Он медленно обернулся, и я увидела, как на его шее напряглась жилка. Мама застыла с половником в руке.
— Бабуля! Баба Аня! — Тёмка сорвался с места, опрокинув табуретку. Я пошла следом, чувствуя, как внутри всё сжимается.
Бабушка Ольга и прабабушка Анна Егоровна, мамина бабушка по отцу, жили за тысячи километров. Они никогда не сваливались на голову без звонка, с огромными сумками, в которых угадывалось что-то большее, чем просто гостинцы.
— Ну, здравствуйте, родные! — слишком бодро воскликнула бабушка, обнимая брата. Папа подошел к ним медленно, его лицо казалось высеченным из камня. Мама уже суетилась рядом, забирая пакеты, но её пальцы дрожали, путаясь в ручках сумок.
— Мама? Бабушка? Что-то случилось? — тихо спросила она, и в её голосе было столько надежды на то, что это просто случайный визит.
— Всё хорошо, Леночка, просто соскучились, — отрезала прабабушка.
Она посмотрела на папу своим тяжелым, всевидящим взглядом, и я поняла, они приехали не в гости. Они приехали на что-то пугающее, чего я еще не видела. Весь день дом гудел. Мы разбирали пакеты, липкие петушки на палочках, новые машинки, книги.
Папа ненадолго отлучился и вернулся из погреба с пыльной запотевшей бутылью. Это было его фирменное домашнее вино, которое он берег годами для особых, редких случаев. Красная, густая жидкость тяжело лилась в стаканы, наполняя беседку терпким ароматом вишни. Отец поднял свой бокал, но не произнес тоста, просто молча кивнул прабабушке, и они выпили так, будто это было горькое лекарство.
Взрослые смеялись, папа принес из гаража дополнительные стулья, мама доставила тарелки, и обед превратился в шумное застолье. Казалось, тревога растворилась в запахе чая со смородиновым листом. Но я видела, как бабушка то и дело ловит взгляд папы. Как прабабушка сидит в углу беседки, сложив узловатые руки на коленях, и молча наблюдает за нами, словно запоминает каждую деталь этого дома. Когда сумерки опустились, бабушка резко встала.
— Так, мелюзга, марш в дом. Тёма, спать. Катя, проводи брата.
Я хотела возразить, но бабушка посмотрела так, что спорить было бесполезно. Она заслонила собой выход из дома, как живой щит, отрезая нас от того, что должно было произойти. Там, в темноте сада, под единственной тусклой лампочкой, остались трое мама, папа и прабабушка. На столе между ними всё еще стояла та самая бутыль, наполовину пустая, и в свете лампы вино казалось черным.
Я прижалась лбом к холодному стеклу окна в детской. В беседке не кричали. Там шептались, и этот шепот был страшнее любого скандала. Я видела только силуэт прабабушки, она сидела неподвижно, как древнее изваяние, пока мир вокруг неё рушился.
— Катя, ложись, — донесся из коридора строгий голос бабушки.
Она караулила у двери, не давая мне ни шанса выскользнуть на веранду. Сквозь приоткрытую форточку в детскую просачивался горьковатый запах табачного дыма и тягучий шепот. Ночной воздух был неподвижен, и каждое слово падало в тишину, как тяжелый камень в колодец.
— Пятнадцать лет, Сергей, — голос мамы сорвался на хрип. — И сколько из них ты жил на две семьи? Думал, я не чуяла чужих духов на твоих куртках? Не видела, как ты прятал глаза, возвращаясь из мастерской за полночь?
— Я не уходил, Лена! — взорвался отец, и я услышала, как он с силой грохнул стаканом по дубовому столу. — Я был здесь. Я строил, я пахал, я приносил каждую копейку. Я пытался сохранить этот чертов фасад, пока ты... пока ты не решила отплатить мне той же монетой.
Мама горько рассмеялась, и в этом смехе было столько боли, что мне захотелось закрыть уши.
— А чего ты ждал? Что я буду вечно греть тебе ужин, пока ты развлекаешься с другой? Я тоже человек, Серёж. Мне тоже хотелось, чтобы меня видели. А теперь мы оба в грязи. И я не знаю, как нам отмыться в одной ванной.
— Вот именно, — глухо отозвался отец. — Мы оба всё разрушили. Я не понимаю, зачем нам этот дом, если в нем нет правды. Зачем мучить детей этой постановкой?
В этот момент в разговор вмешалась прабабушка. Она приехала из своей далекой деревни не для того, чтобы слушать крики. Её голос прозвучал как удар хлыста, холодный и отрезвляющий.
— Хватит. Раскричались, как воробьи на помойке. Думаете, вы первые, кто в своей гордыне и похоти заблудился? Один изменял из трусости, другая из мести. Гнилое основание для развода, ох гнилое.
Она пыталась их образумить, задавая вопросы о будущем, о детях, о том, что нельзя вот так рушить семью. Родители в ответ лишь кивали, заверяя, что всё наладится, но в душе каждый из них уже подписал приговор этому браку. Они соглашались со всеми доводами только для того, чтобы прекратить этот допрос. В мыслях они были уже далеко друг от друга.
Она пыталась их образумить, задавая вопросы о будущем, о детях, о том, что нельзя вот так рушить семью. Родители в ответ лишь кивали, заверяя, что всё наладится, но в душе каждый из них уже подписал приговор этому браку. Они соглашались со всеми доводами только для того, чтобы прекратить этот допрос. В мыслях они были уже далеко друг от друга.
В беседке повисла тишина. Слышно было только, как в траве надрываются цикады. Родители молчали, переваривая эту перспективу, остаться один на один со своей виной в пустых четырех комнатах.
— Хорошо, — первым сдался отец. — Месяц.
— Месяц, — эхом отозвалась мама.
Я отошла от окна и нырнула под одеяло, чувствуя, как внутри всё заледенело. Нас увозят. Сначала в городскую тесноту к бабушке, потом в далекую глушь. А дом останется им папе и маме, которые вдруг стали какими-то чужими друг другу.
Я лежала в темноте, уставившись в потолок, и перед глазами всплывал вечер недельной давности. Тогда я впервые по-настоящему испугалась. Я сидела у себя, заканчивала школьный проект, клеила модель ракеты из картона. Родители думали, что я давно сплю, но в комнате горела настольная лампа, а я старалась не шуметь.
И вдруг тишину дома разрезал крик. Не просто громкий разговор, а страшный, надрывный звук, от которого у меня перехватило дыхание. Мама что-то выкрикивала папе, он отвечал ей так же громко, их голоса путались и гудели, как во время грозы. Потом что-то тяжело рухнуло. Звук упавшего стула заставил меня подскочить. Я бросилась на веранду, распахнула дверь и замерла, вытирая кулаком слезы.
— Папа... почему ты кричишь на маму? Отец обернулся резко, его лицо было таким сердитым, что я его почти не узнала.
— Иди в дом! — рявкнул он, и я отшатнулась. Но тут же его плечи опустились. Он посмотрел на мои заплаканные глаза, на пальцы, испачканные в клее, и его голос стал совсем тихим и очень уставшим.— Извини, Кать... Иди ложись. Мы не ругаемся, просто... просто спорим. Иди, это больше не повторится, обещаю.
Мама тогда стояла у окна, закрыв лицо руками. Они оба говорили, что всё в порядке, но ракета в моей комнате так и осталась недоделанной, я больше не могла ничего клеить, когда видела, как всё ломается. Теперь, слушая их шепот в беседке, я понимала, папа не сдержал обещание.
Я хотела поехать к прабабушке, ведь привыкла каждое лето проводить у нее, у меня там были друзья, но мне было до тошноты страшно оставлять их здесь вдвоем. Я не понимала всех этих взрослых слов, которые они говорили, но всем телом чувствовала, за этим коротким словом месяц скрывается что-то пугающее, из-за чего наша жизнь может никогда не стать прежней.
Глава 2. Затишье перед признанием
Утро началось подозрительно нежно. Солнце золотило края занавесок, а в воздухе плыл густой, почти приторный аромат маминых оладий. Весь наш дом в то утро казался декорацией к какому-то идеальному фильму, но я чувствовала за этими декорациями пустота.
Дом дышал спокойствием, но это спокойствие было хрупким, как тонкий лед. Папа уже вовсю хозяйничал во дворе. Через открытое окно я слышала глухие хлопки багажника, мягкий рокот мотора нашей машины и шуршание гравия под его тяжелыми ботинками. Папа готовил машину к долгой дороге с какой-то пугающей дотошностью.
Он проверял каждую мелочь, каждую сумку укладывал так, словно от этого зависела жизнь. В каждом его движении чувствовалась скрытая забота, за которой он прятал неспособность посмотреть нам в глаза. Мама накрывала на стол. Она двигалась плавно, почти бесшумно, стараясь не спугнуть это мирное утро.
— Тёмка, мой руки и садись скорее, — позвала она, и в её голосе звенела привычная мягкость, но я заметила, как она на секунду замерла у раковины, глядя в никуда.
Тёмка был счастлив. Он возился на ковре с Бетховеном, нашим огромным угольно-черным котом. Бетховен в своих белых носочках на лапах и с белым галстуком на груди всегда напоминал мне важного господина, который случайно забрел в наш дом. Тёмка осторожно гладил его пушистое пузо, а кот довольно щурился, лениво перебирая лапками в воздухе.
Они оба не знали, что это утро, последнее в их привычном мире. Я сидела в своей комнате, сжимая в руках карандаш. Я еще не знала, почему нас так спешно собирают к бабушкам на месяц, но интуиция кричала, родителям сейчас нужна зацепка. Какое-то доказательство, что мы всё еще семья.
Я бережно дорисовывала открытку. На бумаге расцветал наш сад, и мы все вчетвером стояли у крыльца, просто рядом, просто вместе. Я аккуратно вывела в углу, любимым маме и папе, чтобы не скучали. Эта бумажка казалась мне магическим щитом, который сможет удержать их от того, что они задумали. В гостиной бабушки вели свой тихий, но напряженный спор.
— Оля, у меня в деревне воздух как парное молоко, — убеждала прабабушка, поправляя платок. — Детям нужен воздух, побегать босиком по росе.
— Мама, ну какая деревня сразу? — настойчиво возражала бабушка. — У меня отпуск, я уже билеты в цирк купила, и в зоопарк мы с Тёмкой собирались. Пусть сначала побудут в городе у меня, а потом уже к тебе, в твою деревню.
Мы с Тёмкой слушали это как начало большого приключения. Куда именно нас везут и, главное, почему оставалось за кадром. Для нас это были просто внезапные каникулы, подарок судьбы посреди лета.
— Всё, завтракаем! — громче позвала мама.
Папа зашел в дом, оставляя пыльные ботинки у порога. Половицы скрипнули под его весом. Он подошел к маме и на мгновение коснулся её плеча. Этот привычный, теплый жест на секунду заставил меня выдохнуть. Лед внутри начал подтаивать. Они шутили, подкладывали нам лучшие кусочки омлета, обсуждали погоду. Они играли свои роли идеально, создавая для нас безопасный кокон. Тёмка весело болтал ногами под столом, предвкушая поездку.
— Ну что, — папа поднял кружку с чаем, глядя на притихшую меня и сияющего брата. Его голос стал чуть серьезнее. — Настало время рассказать вам, куда мы путь держим и почему в этот раз поедете только вы.
В кухне воцарилась особенная, звенящая тишина. Мама замерла с чайником в руках. Тёмка застыл с ложкой во рту.
— Пап, а куда мы всё-таки едем? Мы на море?
Папа на секунду замялся, вертя в руках пустую чашку, но мама тут же перехватила инициативу. Она подошла к Тёмке, ласково взъерошила его челку.
— У папы сейчас в мастерской очень важный заказ, малыш, нужно много работать. А мне нужно уехать по делам. Поэтому вы побудете у бабушек. Это же целое приключение!
Я снова насторожилась. Слова про дела никак не вязались с тем ночным шепотом в беседке, который я случайно подслушала накануне. Я внимательно смотрела на мамины пальцы, они нервно поглаживали край скатерти, вырисовывая невидимые круги.
— Мам, пап... — тихо позвала я. — У вас точно всё хорошо? Вы ведь не ссоритесь?
В кухне стало так тихо, что я услышала, как в саду поет какая-то птица. Родители переглянулись. В этом быстром взгляде было столько боли и усталости, что мне на мгновение стало не по себе. Но в следующую секунду мама звонко рассмеялась, а папа уверенно накрыл её руку своей.
— Ну что ты, Катюш! Конечно, всё хорошо, — заверил отец, и его голос звучал так твердо, что мне очень захотелось ему верить. И я поверила.
Я снова почувствовала себя маленькой девочкой под защитой этих стен. Тревога отступила, уступая место ожиданию дороги. Папа закрыл тяжелую дверцу машины. Глухой звук хлопка поставил жирную точку в этом утре.
Машина медленно тронулась, шурша шинами по гравию. Тёмка сразу прилип к стеклу, оставляя на нем отпечатки ладошек и отчаянно махая маме. Я тоже махала, пока наш уютный одноэтажный дом не скрылся за поворотом, утопая в зелени сада. Я еще не знала, что вернусь сюда уже совсем другим человеком.
Город встретил нас плотным, нагретым за день воздухом и бесконечным гулом машин, который после тишины нашего сада казался оглушительным. Едва папа скрылся из виду, я сразу почувствовала, как пыль оседает на губах. Бабушка, подхватив наши сумки, уверенно зашагала в сторону серых пятиэтажек, а мы с Тёмкой едва поспевали за её широким шагом.
Квартира бабушки находилась в старом доме с высокими потолками и скрипучими деревянными дверями в подъезде. Это была обычная двухкомнатная квартира, но с очень необычным уставом. Бабушка официально снимала здесь большую комнату у дяди Коли, человека широкой души и такой же широкой неопределенности в жизни.
Дядя Коля встретил нас прямо на пороге. Он сиял доброй, чуть виноватой улыбкой, а в воздухе вокруг него витал едва уловимый, но характерный аромат праздника, дядя Коля любил заглянуть в бутылочку, но делал это как-то тихо и беззлобно.
— О, приехали шпингалеты! — пробасил он, вытирая огромные ладони о несвежие штаны. — Ну, проходите, гости дорогие. Бабуля ваша уже всё тут переставила, скоро меня самого в кладовку выселит.
He привычно выудил из глубокого кармана горсть помятых карамелек и протянул Тёмке. Брат тут же расплылся в улыбке, вгрызаясь в конфету, а я осторожно переступила порог.
Внутри квартира представляла собой странное зрелище. Было совершенно непонятно, кто здесь настоящий хозяин. С одной стороны территория дяди Коли, с его старыми рыболовными снастями в углу и вечно работающим на фоне телевизором. С другой бабушка умудрилась заселить это пространство своими кружевными салфетками, которые теперь лежали на всех тумбочках, и идеальной чистотой.
На кухне всегда пахло её домашней выпечкой или жареной картошкой, полностью забивая запах старого табака, исходящий из комнаты хозяина. Дядя Коля в этом доме был кем-то вроде большого, послушного ребенка. Он безотказно чинил всё, что ломалось, таскал тяжелые сумки и покорно выслушивал бабушкины наставления о вреде алкоголя.
— Коля, ну посмотри на свои ботинки! — выговаривала она ему, пока мы разбирали вещи. — Грязь же в дом тащишь! Огурцы на рынке купил?
— Купил, Оля, купил... — гудел он из своей комнаты.
— И хлеба взял, самого мягкого, как ты просила.
Я смотрела на этот странный союз и не понимала, как они уживаются. Бабушка царила на кухне и в коридоре, дядя Коля ютился в своей маленькой комнате, но при этом казался абсолютно счастливым. Нам с Тёмкой выделили вторую комнату, ту самую, которую бабушка отвоевала у него.
День пролетел в суете. Бабушка, словно пытаясь завалить нас радостью, чтобы мы не успели опомниться и начать задавать вопросы о родителях, сразу потащила нас в парк. Она накупила горы продуктов, сочных фруктов, ярких йогуртов и целую корзину сладостей, которые дома считались роскошью.
В самом центре парка лениво плескался фонтан, рассыпая вокруг радужную пыль. Тёмка тут же умчался к горкам, влившись в толпу сверстников, а я осталась у края площадки. Я смотрела на бабушку. Она сидела на скамейке, поправляя панамку Тёмке механическими движениями, а когда думала, что я не смотрю, её лицо мгновенно гасло.
Она становилась серой и осунувшейся, подолгу глядя в одну точку. Эта её внезапная тишина пугала меня сильнее любого крика. Она словно несла в себе какую-то тяжелую, невидимую ношу, которую изо всех сил старалась не уронить перед нами.
— Бабуль, — тихо позвала я, присаживаясь рядом. — А мама... она звонила?
Бабушка вздрогнула, поправила очки и тут же натянула на лицо привычную маску бодрости.
— Звонила, Катюш, конечно звонила. Сказала, работают они. Просили, чтобы вы не скучали и слушались меня. Завтра вот в зоопарк пойдем, тигров смотреть! Ты же любишь тигров?
Я кивнула, но внутри снова кольнуло. Текст был заученным. Ложь взрослых стала в этом городе плотнее, чем смог над дорогами. Вечером, когда мы вернулись в квартиру, дядя Коля уже спал, тихо похрапывая в своей комнате. Бабушка отправила нас в душ, выдала идеально чистые полотенца, и проследила, чтобы мы съели по огромному куску пирога.
Перед сном она зашла к нам в комнату. Никаких поцелуев в макушку, бабушка не была из тех, кто рассыпается в нежностях. Она просто коротким, точным движением подтянула одеяло у Тёмки и проверила, закрыта ли форточка.
— Спите. Завтра в семь подъем, трамвай ждать не будет, — бросила она и закрыла дверь.
Я лежала в темноте, слушая незнакомый гул города за окном. В этой комнате, среди чужих вещей и бабушкиных салфеток, я чувствовала себя как в зале ожидания. Рельсы нашего приключения вели нас дальше и дальше от дома, и я всё чаще думала о том, что настоящий хозяин в этой жизни не дядя Коля и не бабушка, а тот самый телефон на тумбочке в коридоре, который сегодня так и не зазвонил.
Следующие два дня превратились в цветной калейдоскоп, которым бабушка старательно загораживала от нас реальность. Сначала был зоопарк. Огромный сосновый бор прямо посреди мегаполиса. Тёмка в восторге прилип к стеклу вольера с амурскими тиграми, а я смотрела на мощного зверя и видела в его холодном взгляде ту же тоску, что порой проскальзывала у бабушки. Мы долго стояли у белых журавлей. Они расхаживали по траве на своих тонких, хрупких ногах и издавали трубный, тоскливый крик.
— Они как будто плачут, баб, — тихо сказала я, намекая на нас и родителях и прижимая к себе рюкзак. Бабушка только резким движением поправила очки.
— Птицы не плачут, Катя. Они просто обозначают свою территорию. Ешь яблоко и не выдумывай.