Когда тебя нет

Виктор видел её фотографию — маленькую карточку с узорчатой рамкой. Серый фон. Женщина смотрела прямо. Светлые, глубокие глаза, в которых словно застыли и грусть, и упрямство. Плотно сжатые губы. Волосы, аккуратно уложенные на прямой пробор. Шаль на плечах. Казалось, что она смотрит на него под любым углом. Родства он не чувствовал. Но чувствовал притяжение.

— Ба... а что с ней было? — спрашивал он, хотя уже знал ответ.

— Оговорили её, — спокойно отвечала бабушка. — Сказали — любовник.

— А кто это?

— Подрастёшь — поймёшь.

Он замолкал, а она продолжала, уже не останавливаясь.

История текла тяжело, словно густая вода: муж, прииски, подозрения, возвращение раньше времени, ружьё, выстрел. Филимон — так звали приказчика — мёртв. А её... не убил. Схватил за волосы, рванул вместе с кожей. Лицо оказалось изуродовано навсегда.

— Так и ходила... в платке... до самой смерти, — тихо завершала бабушка.

— А он?

— Каторга. Двадцать лет. Не дожил.

После этого она всегда говорила одно и то же:

— Всё. Спать. Поздно уже.

Часы били полночь. Виктор слезал с деревянной лошадки и поднимался в свою комнату. Кровать тихо поскрипывала. Лоскутное одеяло было тяжёлым. Он сбрасывал на кресло большие и маленькие подушки, оставляя только одну, раздевался и нырял под одеяло.

Дверь оставалась открытой. Он слушал дом: скрип половиц, шаги, щелчок замка. Мама возвращалась.

Платок — на вешалку. Пальто — следом. Валенки — в сторону.

— Холодно, — говорила она, потирая руки.

Бабушка смотрела поверх очков.

— Ты время видела?

— Не надо мне нервы трепать. Я устала.

И уходила в свою комнату.

Дом затихал. Снаружи завывал только ветер, как дикий зверь, ищущий пристанища.

Виктор всё ещё не спал. Мысли текли потоком, обрывками: фразы, лица, запахи, звуки. Иногда вспоминался сегодняшний день, иногда — то, что произошло много лет назад. И он всё яснее понимал вещи, до которых многие доходят лишь с возрастом.

Например, что с девочками ему всегда было проще, а с мальчиками — нет. Среди них он неизменно чувствовал себя чужим. Мать он любил сильно. Она была для него как те девочки, только ближе. И никогда не отталкивала.

Отец — другое.

Страх. Раздражение. И ещё что-то неприятное, почти физическое. Очень рано он понял, что эти чувства лучше не показывать, и спрятал их так глубоко, что, как оказалось, навсегда.

Ему три года. Ночь. Он стоит в кроватке, держится за перекладину. За окном серебрится река, освещённая луной. Он долго смотрит на неё, и вдруг из глубины коридора раздаётся тихий, зловещий голос, приказывающий ему спать.

— Ты кто? — спокойно спрашивает он.

— Бабай, — отвечает голос.

— Ты злой?

— Ложись спать.

Он ложится и думает:

«Это папа. Он меня не любит».

И в этой мысли не было ни страха, ни отчаяния. Только вывод. Точный. Опустошающий.

Глава 4. Начало

Шёл 1937 год. Пятнадцать лет назад победой красных закончилась Гражданская война: Белая армия была разгромлена, буржуазия как класс — уничтожена, хотя и не до конца, оставив после себя тень прежнего мира.

Формально наступило мирное время, но это спокойствие было далеко не для всех.

Многие противники советской власти не исчезли — они просто ушли в тень, растворились по огромной стране и, оказавшись на нелегальном положении, начали создавать подпольные сети, мешая новой власти окончательно закрепиться. Бандитизм, диверсии, саботаж постепенно переставали восприниматься как нечто исключительное и всё чаще становились частью повседневной жизни, к которой людям приходилось привыкать.

В то время многие молодые, убеждённые в своей правоте рабочие по рекомендациям коллективов вступали в ряды ГПУ, искренне считая, что помогают новой власти очистить страну от её врагов.

Бабушке Виктора, Марии, в то время не было ещё и тридцати лет. Молодая женщина, уже замужняя, с тремя детьми — мал мала меньше, — она жила быстро, как и всё вокруг неё.

Повезло хотя бы в одном: её муж, Стефан Михайлович Данович, обрусевший поляк, оперуполномоченный ГПУ, исправно обеспечивал семью, и в их доме, несмотря ни на что, сохранялось ощущение относительного порядка.

Однажды вечером он вернулся поздно. Пьяный. И не один.

— Вот, знакомься... мой товарищ. Вместе беляков били, — сказал он, слегка запинаясь и небрежно кивнув в сторону гостя. — Ты это... собери нам что-нибудь поесть. И бутыль из погреба тащи.

Тон его звучал довольно мягко, но в этой мягкости не оставалось ни малейшего пространства для отказа.

— Да бог с тобой... куда уже пить-то... — тихо, почти шёпотом, возразила Мария, скорее по привычке, чем надеясь быть услышанной.

— Цыц. Не твоего ума дело. Быстро.

Она не стала спорить.

Тихо, стараясь не разбудить детей, Мария накрыла на стол: расстелила белую скатерть, достала из печи горшок с варёной картошкой, из буфета — соленья, а из погреба принесла тяжёлую пятилитровую бутыль самогона — мутного, как известь, закупоренную тряпичной пробкой.

Подкрутила фитиль керосиновой лампы, добавив света в комнату, и, несмотря на вялые, почти формальные протесты товарища, ушла к детям, оставив мужчин одних.

Ночь тянулась долго и не становилась тише.

Из комнаты доносились голоса — то приглушённые, то вдруг резкие. Смех переходил в спор. Звучали слова, которые невозможно было разобрать, но в самой их интонации уже чувствовалось нарастающее напряжение. А потом раздался выстрел. За ним — второй.

Глухо загрохотали падающие на пол тела, словно что-то тяжёлое сорвалось с высоты и рухнуло разом.

Дети проснулись, сели на кровати, прижались друг к другу, подтянули одеяло к подбородкам и молча смотрели на мать широко раскрытыми глазами.

Мария застыла.

Происходящее было похоже на внезапный, необъяснимый конец всего — на обрыв, за которым разверзлась бездна.

Она не понимала, что делать: бежать, звать кого-нибудь или просто ждать.

Медленно подойдя к двери, Мария прислонилась к ней ухом. За дверью стояла тишина. Глухая. Страшная.

Она осторожно приоткрыла дверь. И закричала.

Дверь, распахнувшись настежь, с грохотом ударилась о стену. Открывшаяся её взгляду картина заставила сердце сжаться от ужаса.

На полу лежал Стефан. Из груди толчками била кровь — тёмная, густая, почти чёрная в свете керосиновой лампы. Он тянул к ней руки, словно ещё пытался подняться.

Мария бросилась к нему, упала на колени, приподняла его голову.

— Тише… тише… сейчас… дыши… слышишь…

Но он только моргал и захлёбывался собственной кровью, не в силах произнести ни слова.

Через мгновение всё было кончено.

Рядом лежал «товарищ». В руке у него был зажат «наган». Один висок оказался обуглен, с другой стороны зияла рваная дыра. Кровь и куски ткани разметало по полу, смешав всё в одну липкую, тяжёлую массу.

Позже всё сведут к одному: бытовуха.

Сначала он выстрелил Стефану в грудь — прямо в сердце. Потом, не раздумывая, пустил пулю себе в висок.

Так Мария стала вдовой.

А трое её детей — наполовину сиротами, хотя ещё не до конца понимали, что это значит.

Недолго она носила траур.

Время было другим — быстрым, жёстким, не оставлявшим человеку права на долгую скорбь.

Её заметил сослуживец Стефана — Коновалов Василий Петрович, начальник детской исправительной колонии, человек с характером и, как тогда говорили, с будущим.

Он, недолго думая, взял Марию в жёны.

А её детей — Томаса, Марека и Барбару — оформил как своих, без лишних разговоров.

Джульетта тогда ещё не родилась.

Она появится позже — уже в другой жизни, которая начнётся после всего этого.

***

Накануне войны, в конце тридцатых — начале сороковых годов, в СССР разговоры о возможной войне велись крайне осторожно — в основном на кухнях, вполголоса, с постоянной оглядкой на стены. Собственное мнение предпочитали держать при себе, не вынося его даже в круг близких знакомых, где, казалось бы, можно было доверять друг другу.

Военные в большинстве своём считали, что войны быть не должно: в Москве, в Кремле, руководители позаботятся о мире, а значит, и им, как и всему народу, волноваться особенно не о чем. С Германией, считавшейся потенциальным противником, был подписан пакт о ненападении, а её пролетариат, как авангард социалистического движения, по тогдашней логике не мог допустить нападения на Советский Союз — страну, где социализм уже победил и которая считалась форпостом борьбы с мировым капитализмом.

Домохозяйки же политикой почти не интересовались. Они кормили семьи, стирали, воспитывали детей, а по выходным выбирались за город, ходили в народный театр, радовались мирной жизни, смеялись, любили и старались не думать о тревожном.

Летом солнце вставало рано и даже по выходным не давало как следует выспаться. Птицы, подчиняясь своему простому, неосознанному ритму, начинали щебетать во всё горло, не задумываясь о том, что будят людей, и этим настойчивым гомоном вырывали домохозяек из сна.

Воробьи и дрозды разбудили Марию. Она откинула руку и нащупала рядом мужа. Василий крепко спал на спине, тихо посапывая. Будить его в такую рань казалось жестокостью: утренний сон самый крепкий, да и был воскресный день — редкая возможность отдохнуть.

Стрелки каминных часов с вращающейся балериной, стоявших на столе, накрытом кружевной скатертью, показывали четыре часа.

Мария привстала, опираясь на локоть, и с тихим, почти детским интересом рассматривала ставший таким родным профиль Василия: короткие торчащие волосы, широкий лоб, изогнутую бровь, прямой нос с едва заметной горбинкой, впадину под ним, тонкие губы и упрямый, волевой подбородок. Он казался ей необыкновенно красивым, и где-то глубоко внутри она даже немного ревновала его к своим подругам.

На мгновение ей захотелось, пока он спит, забраться к нему под одеяло и разбудить по-своему — ласково и настойчиво, но она тут же остановила себя: это было бы слишком эгоистично.

Мария закрыла глаза и с тихим удовлетворением подумала, что счастлива.

В соседней комнате спали трое её детей, а трёхмесячная Джульетта мирно сопела рядом, в маленькой кроватке.

Вдруг, без всякой видимой причины, в груди кольнула тревога — короткая, едва уловимая, — но так же быстро исчезла.

Мысли о семье успокоили её: все живы, все рядом, значит, волноваться не о чем. На прибитом к стене календаре выделялась красная дата — 22 июня 1941 года. Мария улыбнулась, потянулась на мягкой перине и снова уснула. Во второй раз её разбудили уже не птицы.

Дети носились по квартире, играя в догонялки, громко смеялись и сбивали всё на своём пути. Воздух был пропитан запахом цикория.

Василий, покачивая на руках маленькую Джульетту, кормил её молоком из бутылочки с каучуковой соской и, заметив, что Мария проснулась, посмотрел на неё с тёплой улыбкой.

— Который час? — спросила она, всё ещё не до конца проснувшись.

— Десятый, моя принцесса, — спокойно ответил Василий.

— О боже, так поздно... Почему ты меня не разбудил?

— Не хотел. Ты так сладко спала, что было жалко тебя будить.

— Но мы же собирались сегодня ехать на речку...

— Боюсь, сегодня не получится.

— Это почему ещё?

— Мне нужно идти на работу. Машина будет с минуты на минуту.

— А что случилось?

— Ты только не волнуйся... Возможно, это учебная тревога.

— Вася, не мучай меня. Скажи прямо, что произошло?

— Ну... понимаешь... вроде как война.

— Какая война? С кем?

— С немцами. Но я не уверен. Может быть, просто учения. У нас же с ними договор о ненападении.

У Марии внутри всё внезапно оборвалось. Она почувствовала, как по груди медленно разливается холод.

— О господи... — едва слышно прошептала она, вспомнив ту странную утреннюю тревогу.

Последний раз Мария увидела мужа, высунувшись из окна. Он стоял внизу и махал ей рукой, прощаясь так, словно собирался вернуться к вечеру. Через минуту служебная машина увезла его в колонию, где подчинённые уже ждали своего начальника.

— Ну что, товарищи, — как говорится, повоюем немца?

— У нас же договор с ними! О ненападении! — выкрикнул кто-то из прокуренного зала.

— Получается, нарушили.

— Брехня всё это! Не будет войны, и думать о ней нечего!

— Я тоже так думал… Но сегодня пришла депеша с приказом действовать по плану на случай войны.

— Так что же это — опять в окопы? Только жить начали…

— Товарищи! — громко прервал их Коновалов. — Не время для разговоров. Война — значит война. Пойдём, будем воевать и победим. Или что, наша Красная Армия с какой-то немчурой не справится? Это дело нескольких дней, если не часов. Прошу без паники. Всем взять себя в руки и работать в режиме военного времени. Всем всё ясно?

— Ясно!

— Тогда за работу, товарищи.

В двенадцать часов дня советский народ во всех уголках страны услышал из репродукторов голос Молотова. Он сообщил о нападении Германии и начале войны.

Первый удар пришёлся по Белоруссии. Враг оказался недооценён. Стремительными ударами немецкие войска уже в первые дни разрушили главное — уверенность в непобедимости Красной Армии. Хаос и паника, охватившие войска, помогали противнику быстро продвигаться вглубь страны. Ни личный героизм солдат, ни решения командиров уже не могли остановить этот натиск. Люди отступали, бросая технику, оружие, имущество и стараясь спасти хотя бы собственную жизнь.

Мирное население подлежало срочной эвакуации — на Кавказ, в Узбекистан, Казахстан, за Урал. Так семья Коноваловых оказалась в относительной безопасности. Но прежде им предстояло пройти через испытания, о которых никто из них ещё не мог даже подумать.

Товарные вагоны, наскоро приспособленные для перевозки людей, длинными составами тянулись вдоль перронов. С вокзала Могилёва Мария с четырьмя детьми и престарелой матерью — той самой Анфисой с перекошенным лицом — отправилась за Урал.

Во время посадки творилось настоящее безумие. Люди были уверены, что немцы уже рядом. Женщины, старики, дети с узлами и чемоданами карабкались в вагоны, сбивая друг друга, толкаясь, ругаясь. Иногда дело доходило до драк и ножей.

Втянутая в этот человеческий поток, Мария оказалась у двери вагона, который показался ей ещё не до конца заполненным. Обрадовавшись, она ухватилась за скобу и уже поставила ногу на ступеньку. Джульетта была туго завёрнута в платок, которым Мария крест-накрест примотала её к себе. Мать и трое старших детей остались внизу, прижавшись к составу и стараясь не попасть под обезумевший поток людей.

И вдруг из темноты вагона высунулась рука, резко разжала её пальцы. Мария не удержалась и упала обратно на щебёнку.

Следом показалось лицо пьяного мужчины.

Он зло бросил, что мест больше нет, и посоветовал убираться, пока не передушил их всех.

Пришлось искать другой вагон.

Помогли незнакомые люди. Они втянули Марию с детьми к себе.

Путешествие длилось почти месяц. Каждый день мог стать последним. Немецкая авиация бомбила эшелоны, не обращая внимания на красные кресты, нанесённые на крыши вагонов. Самолёты пикировали, расстреливали людей из пулемётов, а затем сбрасывали бомбы, разрушая железнодорожные пути и уничтожая всё вокруг.

Поезда останавливались. Люди выбегали — в лес, в поле — падали на землю, вжимались в неё, закрывая головы руками. Взрывы рвали воздух со всех сторон, и спасение зависело только от удачи.

Во время одного из налётов Мария, схватив Джульетту, побежала к лесу. На бегу она оглянулась. Дети и мать бежали следом.

И тогда она увидела тот самый вагон. Тот мужчина всё ещё копался внутри, собирая вещи. В следующее мгновение раздался пронзительный свист падающей бомбы. Она ударила прямо в вагон. Взрыв разнёс его в щепки. Никто не выжил. Когда самолёты улетели, наступила тишина.

Ночевать пришлось в поле, не разжигая костров.

Наутро подошли ремонтные бригады. Они восстановили пути, убрали обломки вагона, похоронили погибших в общей могиле, и состав снова тронулся, увозя оставшихся в живых всё дальше от надвигавшейся бойни.

Колёса мерно отбивали свою железную чечётку, а за пулевыми отверстиями в стенках вагонов медленно уплывала земля.

На какое-то время Марии показалось, что всё самое страшное уже позади, что враг сделал своё дело и новых налётов больше не будет.

Но самолёты возвращались снова и снова.

И каждый раз Марии везло. Ей и её детям удавалось выжить.

Под Смоленском стало спокойнее. Бомбёжки прекратились, но люди, несмотря на это, продолжали с недоверием поглядывать в небо.

И вот однажды по репродуктору объявили, что через десять минут поезд прибывает в Москву.

Глава 5. Урал

Осмотреть Москву, как когда-то в мирное время, у Марии с семьёй не было ни сил, ни желания. Да и само слово «осмотреть» теперь звучало почти нелепо в той реальности, где даже оглянуться по сторонам было трудно: тебя в любую секунду мог унести хаотичный, беспорядочный человеческий поток.

Москва превратилась в огромную перевалочную станцию — живой, шумящий узел, через который непрерывно проходили эшелоны, прибывавшие из западной части страны. В этом гуле, криках, паре и копоти человеческая жизнь ощущалась чем-то временным, случайным, почти ничего не значащим. Пока паровозы осматривали, заправляли углём и водой, люди метались по перронам, отчаянно высматривая своих — детей, матерей, мужей, — по нескольку раз пересчитывали их, будто боялись, что кто-нибудь исчезнет прямо у них на глазах. И боялись не зря: уследить за всеми было невозможно.

Дети, впервые за долгое время почувствовав относительную безопасность, вырывались из рук, бегали, разминая затёкшие ноги, смеялись, кричали, словно стараясь выплеснуть всё напряжение, накопившееся за этот бесконечный путь. Взрослые же, наоборот, были сжаты, сосредоточенны и усталы: кто искал туалет, кто с закопчённым чайником метался в поисках кипятка, а кто просто стоял, потерянно глядя перед собой.

Главное было — не потеряться, заранее приметить свой вагон, колонну, табличку — хоть что-нибудь, за что можно будет зацепиться взглядом и вернуться назад. Поезда уходили быстро, без предупреждения, никого не ожидая. Если отстал — значит, сам виноват. Выкручивайся как можешь.

И всё же, несмотря на эту жестокую, беспощадную суету, Мария вдруг с холодком внутри представила, что было бы, окажись она здесь одна, без матери, без этой тихой, незаметной опоры рядом. От одной этой мысли ей стало по-настоящему страшно, и она поспешно отогнала её, почти упрямо повторяя про себя, словно заклинание, словно единственную возможность не рассыпаться изнутри: нельзя... нельзя думать так. Нужно держаться за хорошее. Всё устроится. Должно устроиться.

Мысли невольно вернулись к Василию. Где он сейчас? Что делает? Жив ли? Сначала она привычно, почти автоматически ответила себе, что, конечно, с ним всё хорошо. Он сильный. Он справится. Он всегда справлялся. За ним было спокойно, как за каменной стеной. Но уже в следующую секунду что-то внутри резко оборвалось: нет. Его нет рядом. И это была единственная правда.

Мария глубоко вдохнула, стараясь собраться. Она понимала, что теперь всё лежит на ней: решения, ответственность, дети, дорога, неизвестность впереди. Помощи ждать неоткуда. Мать уже стара, и эта бесконечная дорога, переезды, неустроенность могли окончательно её сломать. Значит, рассчитывать приходилось только на себя.

Поглядывая на засыпающую Джульетту, Мария сама не заметила, как начала клевать носом. Усталость накатила внезапно, будто кто-то просто выключил внутри неё силы. Она прислонилась спиной к холодной стенке вагона, закрыла глаза и уже сквозь сон вдруг подумала, какое всё-таки странное и красивое имя у её маленькой дочери — Джульетта.

Это, конечно, Василий придумал. Он был настоящим театралом. Не пропускал почти ни одного спектакля в их народном театре, особенно если ставили «Ромео и Джульетту». После тяжёлого рабочего дня, проведённого среди малолетних преступников, он всё равно шёл в театр, сидел, затаив дыхание, а потом ещё долго рассказывал об актёрах, о сценах, о смысле увиденного. Мария не всё понимала в его рассуждениях, но чувствовала, что театр был для него чем-то очень важным, почти необходимым, как воздух. Наверное, именно так он спасался — от серости, от постоянного напряжения, от того, о чём никогда не говорил.

Она вообще мало знала о его работе и не спрашивала, потому что интуитивно чувствовала: не надо. Но иногда у неё всё же возникала мысль: как он вообще оказался на такой должности, такой молодой? Ведь это требовало образования, опыта, чего-то большего, чем просто способность командовать. А он был рядом — понятный, простой и вместе с тем словно скрывавший в себе какую-то глубину, до которой она так и не сумела добраться.

Однажды, перед стиркой, проверяя карманы его гимнастёрки, она нащупала командирскую книжку — обычную, потёртую, обёрнутую в самодельную обложку, чтобы не истрепалась. Когда Мария раскрыла её, из-под обложки выглянул уголок плотного картона. Она осторожно потянула его. Это оказалась фотография.

Мария замерла.

С фотографии на неё смотрел мужчина, удивительно похожий на Василия. Только значительно старше. Лицо было почти тем же: вытянутое, с такими же крупными миндалевидными глазами, тем же тонким носом, той же складкой у губ, появлявшейся всякий раз, когда он сдерживал эмоции. Но в этом лице было что-то ещё — тяжесть прожитых лет, опыт, какая-то внутренняя сила. И форма на нём была белогвардейская: эполеты, аксельбанты, галуны, на груди — кресты.

Сначала Мария тихо усмехнулась, прикрыв рот ладонью. Конечно... театр. Роль. Вася вполне мог надеть такой маскарадный костюм. Да и возраст легко объяснить гримом. Но чем дольше она всматривалась в фотографию, тем меньше её устраивало такое объяснение. Это было не переодевание. Не игра. Не грим. Перед ней был другой человек. И всё же — тот же.

И тогда впервые в ней шевельнулась осторожная, почти испуганная мысль: а вдруг это не он, а его отец? Это слово прозвучало внутри неожиданно ясно. Мария поспешно убрала фотографию обратно, словно боялась, что она способна что-то изменить, если подержать её в руках ещё немного, и решила не спрашивать — не потому, что не хотела узнать правду, а потому, что почувствовала: есть вещи, которых лучше не касаться.

Равномерный стук колёс убаюкивал. Анфиса осторожно сняла Джульетту с рук Марии, стараясь не разбудить ни мать, ни ребёнка. Тук-тук... Тук-тук...