Когда тебя нет

Под потолком вагона раскачивалась керосиновая лампа, отбрасывая тёплый, рыжеватый свет, и казалось, что вместе с ней покачивается всё вокруг: люди, стены, тени, даже ночь за окном. Деревья медленно скользили мимо, чёрные облака тянулись по небу, и в какой-то момент возникало странное ощущение, будто качается не поезд, а сама страна — огромная, тяжёлая, потерявшая равновесие.

Пока Мария спала, Анфиса решила поесть, потому что день выдался тяжёлым, а впереди ждала неизвестность, и ложиться на пустой желудок казалось неправильным. Она достала из чемодана узелок с салом и сухарями, аккуратно расстелила тряпицу, нарезала сало небольшими кусочками, раскрошила сухари, и дети тут же потянулись к еде.

Всю дорогу они питались скудно: сало, сухари, кипяток из общего бака. Но жили. Держались до станции Ивдель. Оттуда — на подводах, по разбитой дороге, через лес, в деревню Малая Талая.

***

Их привезли прямо на площадь перед правлением колхоза. Люди уже ждали. Стояли молча и смотрели.

— Тпру-у... — протянул возница, натягивая вожжи. — Доставил... в целости...

Никто сразу не ответил. Люди лишь разглядывали приезжих — не с подозрением, а с участием, с пониманием, потому что здесь хорошо знали, что такое беда.

Староста, Пётр Евсеевич, вышел вперёд.

— Из Белоруссии?

— Из Могилёва... — тихо ответила Мария.

Он кивнул и, обернувшись к односельчанам, сказал:

— Ну что, так и будем стоять да смотреть? Или кто-нибудь хочет слово сказать?

Из толпы вышла женщина. Звали её Марфа Ивановна.

— Пусть ко мне идут. Дом большой. Места всем хватит, — сказала она тихо и ободряюще подмигнула съёжившимся детям.

Люди начали расходиться, но вскоре стали возвращаться — с узелками, банками, одеждой. Кто принёс мёд, кто крупу, кто хлеб, кто ещё что-нибудь. Делились не лишним — своим, потому что всё было понятно без объяснений.

В избе пахло хлебом — тёплым, ржаным, домашним. Марфа достала из печи чугунок с распаренной редькой, поставила его на стол рядом с картошкой, луком и хлебом и просто сказала:

— Ну вот... теперь заживём.

И Мария вдруг почувствовала, как внутри, где всё это время было сжато и напряжено, что-то медленно, осторожно отпускает.

Анфиса прикрыла лицо платком и тихо заплакала. В этом плаче было не только горе. Было облегчение. Они добрались. Они выжили. Их не бросили на произвол судьбы.

Глава 6. Краткое описание жизни в эвакуации

Появление семьи Коноваловых в Малой Талой пришлось на самый жаркий месяц лета — июль.

В Свердловской области это время года вступало в свои полные права. Леса стояли могучей стеной: густые ельники теснили березняки, березняки переходили в заросли орешника. На полянах белели стройные стволы осин, а внизу шумела высокая трава. По оврагам поспевала земляника, в тенистых местах темнели морошка и черника — настоящее раздолье для детворы. Солнце не обжигало, но светило долго, не уходя за горизонт до позднего вечера. Воздух был густо пропитан запахом хвои и прогретой земли.

Жизнь в деревне сразу втянула их в свой размеренный, трудовой ритм. Старшие дети помогали по хозяйству. Сыновья Марфы Ивановны — Саша и Коля — были ещё совсем мальчишками, но уже по-деревенски сноровистыми. Саша держался степенно, словно маленький хозяин: наколоть дров, натаскать воды из колодца — всё брал на себя без лишних слов. Коля, младший всего на год, не отставал: прополет грядки, накормит кур, выметет половицы до чистоты.

Томас, Марек и Барбара, по городским привычкам ещё немного скованные, первое время держались осторожно, но быстро освоились. Они учились у Саши и Коли, перенимали деревенскую сноровку и вскоре уже работали наравне со всеми. Общий труд быстро сблизил детей, а вечерние походы за ягодами стали для них настоящим праздником. Они носились по оврагам, словно ягнята, возвращаясь домой усталыми, перепачканными черникой и счастливыми.

За это время Мария раскрылась как искусная портниха. Пока Анфиса нянчила маленькую Джульетту, она латала валенки, перешивала старые рубахи и постепенно стала обшивать почти всю деревню. За работу люди приносили ей ткань, нитки, иглы — всё, чем могли поделиться. Бедность не разъединяла их. Наоборот, она делала людей ближе. Общий труд и общая нужда постепенно превращали жителей деревни в одну большую семью.

К концу лета в воздухе уже чувствовалось приближение осени. Первыми потянулись на юг журавли. Берёзы начали желтеть, а лес наполнился грибами. Старики уходили в бор за груздями, подберёзовиками и лисичками, сушили их на зиму. В реке Талой ловили рыбу, солили её, коптили — в каждом дворе уже готовились к долгой уральской зиме. В воздухе стоял густой запах сушёных грибов и дыма.

С наступлением холодов жизнь стала ещё суровее. Зима пришла внезапно и уверенно, как это всегда бывало на Урале. Морозы доходили до тридцати, а порой и до сорока градусов. Люди закутывались в ватники, меховые полушубки и валенки, привыкали к скрипящему под ногами снегу и дверям, намертво примерзавшим за ночь. Над деревней почти постоянно висел дым из печных труб, а воздух стал сухим, прозрачным и звенящим от мороза.

Школа находилась в пяти километрах от деревни. Дорога к ней проходила через сосновый бор. Волки иногда появлялись по ночам, но деревенские уже не боялись их так, как прежде: дети подросли, окрепли, стали смелее, и даже само чувство страха словно отступило.

Отношения между Анфисой, Марией и Марфой Ивановной постепенно переросли в настоящее родство. Их объединяли крестьянское происхождение, тяжёлая судьба и отсутствие мужей. Они жили одними заботами, одним трудом, и со временем даже дети стали восприниматься как общие.

Анфиса почти всегда носила платок, скрывая обезображенное лицо. На расспросы отвечала мягко и уклончиво, объясняя, что не хочет пугать детей. Постепенно к этому привыкли, и лишних вопросов больше никто не задавал.

К концу октября зима окончательно вступила в свои права. Снег лёг плотным покровом, деревья застыли в серебристом инее, а тайга словно притихла. Солнце светило тускло и почти не грело. По ночам вокруг деревни снова стали появляться волки, и их протяжный вой в морозном воздухе звучал особенно тоскливо.

Однажды Клавдия Серафимовна, жившая в доме напротив, ушла в соседнюю деревню и не вернулась. На следующее утро в лесу нашли только следы борьбы на снегу да разорванные, окровавленные валенки, в которых не осталось даже клочка плоти. Всё было обглодано. В деревне долго молчали об этом, но жизнь, как всегда, не остановилась — она лишь стала тише и осторожнее.

Джульетта тем временем росла. Свои первые шаги она сделала быстро, торопливо, словно спешила навстречу миру. Первой подхватила её на руки не мать, а Анфиса, и девочка тянулась к ней с удивительным доверием. Мария, увидев это, почувствовала короткий укол ревности, но тут же поняла: сама она слишком часто была занята, чтобы дочь постоянно искала именно её.

Сыновья тоже повзрослели. Томас и Марек уехали учиться в ремесленное училище на токарей. Барбара продолжала ходить в школу и уже всерьёз мечтала стать учительницей.

Весной 1945 года всё вокруг изменилось. Снег сошёл рано, у самого крыльца появились первые подснежники. В деревне жила уже не только память о войне, но и ожидание её конца.

Анфиса не дожила до Победы. Она умерла тихо, во сне, так и не проснувшись утром. Ещё накануне сидела с Джульеттой на руках, потом вдруг тихо вскрикнула, словно увидела что-то недоступное другим, и снова затихла. Утром разбудить её уже не смогли.

А потом пришёл май.

Из репродуктора у сельсовета разнёсся долгожданный голос:

— Победа! Германия капитулировала!

Деревня ожила. Люди плакали, смеялись, обнимали друг друга. Над площадью снова зазвонил колокол. Впервые за долгие годы над деревней стоял не только дым печных труб, но и ощущение настоящей радости.

Мария держала на руках Джульетту, и девочка, словно чувствуя всеобщее ликование, старательно повторяла вслед за взрослыми:

— По-бе-да...

Вечером вынесли длинные столы, открыли самогон. Федька играл «Амурские волны», и люди танцевали прямо на сырой земле. Женщины — с женщинами. Мужчины ещё не вернулись с войны.

Но вместе с радостью пришло и время расставания.

Было решено возвращаться в Могилёв.

Утром подвода уже стояла возле сельсовета. Люди пришли заранее. Они молча наблюдали, как семья Коноваловых собирается в дорогу. За эти годы она стала для них своей.

Мария поднялась на подводу и долго не могла произнести ни слова. К горлу подступил ком. Наконец она справилась с собой и тихо сказала:

— Спасибо вам... за всё. Вы нас спасли.

Староста покачал головой.

— Это вы нас спасли, — спокойно ответил он. — Без вас и нам пришлось бы тяжело.

Подвода медленно тронулась.

И тогда вся деревня пошла следом — до самой окраины, до последней избы. Так они и расстались — будто ненадолго, но на самом деле навсегда.

Глава 7. Возвращение в Могилёв

Паровоз, постепенно сбавляя ход, подтягивал к станции «Могилёв» длинный состав пассажирских вагонов с возвращенцами. После долгой войны страна, несмотря на разруху и управляемый хаос, всё ещё находила силы возвращать людей домой — в разрушенные, но по-прежнему родные города.

Разбитые перроны и наскоро восстановленные рельсы обозначали место, где когда-то находился вокзал. Самого здания уже не существовало — на его месте зияла огромная воронка от авиационной бомбы.

Поезд остановился.

— Могилёв-Пассажирский! Конечная! — громко объявила проводница.

Это была яркая, ухоженная женщина в аккуратно подогнанной форме, с тщательно уложенными кудрями и ярко-красной помадой на губах. Её голос прозвучал слишком бодро на фоне общей усталости.

Люди зашевелились, подхватывая нехитрый багаж, и потянулись к выходу.

Ночью, во время остановки в Брянске, в вагон подсел молодой капитан пехоты — орденоносец. От предложенного чая он отказался, но всякий раз, когда проводница проходила по вагону, собирая стаканы, провожал её долгим взглядом. В этом твёрдом, уверенном взгляде читались одновременно решительность и какая-то мальчишеская мечтательность.

Позже он вышел покурить в тамбур и вернулся только под утро. Улыбнулся проснувшемуся Мареку, легко запрыгнул на верхнюю полку и почти сразу уснул.

Теперь, уже на станции, проходя мимо проводницы, он по-военному лихо отдал ей честь и пообещал обязательно написать. Она смущённо улыбнулась и скрылась за дверью служебного купе.

Марек, нагрузившись тюками до предела, первым спрыгнул на разбитый перрон и остался сторожить вещи, внимательно поглядывая по сторонам. Следом осторожно спустился Томас, удерживая на плече швейную машинку — их главную опору и единственную надежду на будущий заработок. Мария, державшая на руках Джульетту, замыкала шествие, а Барбара, оказавшись на шаг впереди, помогла ей сойти на гравий, пропитанный запахом солярки и пылью.

— Осторожнее с ней, — сказала Мария, имея в виду швейную машинку. — Это наша кормилица.

— Не волнуйся. Держу крепко, — ответил Томас.

Вокруг было шумно и многолюдно. Станция жила своей беспорядочной жизнью: перекликались люди, звенел металл, где-то грохотали доски на пилораме, раздавались свистки милицейских патрулей. Неподалёку, по запахам, шуму и многоголосому гулу, угадывался стихийный рынок — пёстрый, живой, где продавалось всё: от жареных семечек до редких трофейных вещей.

Запах жареного теста и свежих пирожков напомнил Марии, что дети давно ничего не ели. Они подняли вещи и направились на шум, ориентируясь по голосам и многолюдному гулу.

Однако далеко уйти не успели. Их остановил военный патруль.

Трое: молодой старший лейтенант и двое сержантов с автоматами.

— Здравия желаю. Гарнизонный патруль. Старший лейтенант Завьялов. Ваши документы, пожалуйста, — сказал офицер.

Мария спокойно развязала узелок.

— Вот паспорт. И проездные документы на меня и детей.

Лейтенант взял бумаги и принялся внимательно сверять фотографию с её лицом. За годы эвакуации Мария почти не изменилась — редкая, почти необъяснимая устойчивость ко времени. На её лице не было заметно следов изнурительной жизни. Только собранность, спокойствие и какая-то внутренняя строгость.

На мгновение взгляд офицера задержался на фотографии.

И только теперь Мария невольно отметила, какой он молодой — почти мальчишка. Рыжеватые брови, светлые ресницы, лицо, усыпанное веснушками, и едва заметная неуверенность, которую он старательно прятал за безупречной выправкой.

Она смотрела на него спокойно, без вызова и без любопытства — так смотрят люди, давно принявшие свою судьбу и уже не ожидающие от случайных встреч ничего особенного.

Документы он вернул чуть медленнее, чем того требовала служба.

— Где ваш муж? — наконец спросил он.

По тому, как прозвучал этот вопрос, чувствовалось, что молодого офицера он интересует не только по долгу службы.

Мария ненадолго отвела взгляд.

— Думала, он встретит нас... Последнее письмо пришло из Берлина, полгода назад. Он писал, что всё в порядке и скоро выезжает в Могилёв. После этого — тишина.

Она говорила спокойно, но в голосе слышалась усталость человека долго прожившего ожиданием.

— Почта в те годы... сами понимаете, — добавила она уже тише. — Думаю, он уже где-то здесь.

Лейтенант немного помолчал.

— Думаю, вы обязательно встретитесь, — сказал он. — Но сначала вам лучше пройти в комендатуру. Там смогут сообщить всё, что известно. А мы поможем донести вещи.

Казалось, он хотел сказать что-то ещё, но ограничился официальной вежливостью.

Военные подняли поклажу и повели семью через дворы и заросшие пустыри, сокращая дорогу к центру города.

Мария шла последней, держа Джульетту за руку. Девочка не поспевала за взрослыми, и тогда мать подняла её на руки. Джульетта сразу оживилась, прижалась к матери и, указывая пальцем вперёд, радостно повторяла:

— Туда! Туда!

Мария крепче прижала дочь к себе и молча пошла дальше —туда, где начиналась их новая, ещё неизвестная жизнь.

Глава 8. Комендатура

Могилёвская военная комендатура размещалась в одном из немногих уцелевших после немецких бомбёжек зданий, всё ещё пригодных для работы. До революции здесь находился доходный дом купца Осколкова. Во время оккупации верхние этажи немцы приспособили под общежитие для офицеров, а на нижних разместили полицейский участок. Серое, ничем особенно не примечательное здание насчитывало десятки кабинетов, где машинистки ловкими пальцами отбивали дробь на клавишах печатных машинок, а рой молодых, но уже успевших получить боевые награды офицеров непрерывно сновал по длинным коридорам, заглядывая то в один кабинет, то в другой, словно сама эта бесконечная суета должна была оправдать существование огромного аппарата, которому вскоре предстояло неизбежное сокращение.

Военный комендант, майор Загуляйко, сидел за письменным столом в прокуренном кабинете, с папиросой, зажатой в углу рта. Из-за густого дыма он щурил один глаз, почти не замечая этого, и внимательно просматривал ежедневные сводки о положении в городе. Густые брови, сошедшиеся к переносице, выдавали крайнюю сосредоточенность. Гладко выбритые щёки и подбородок отливали синевой, кончики густых усов были лихо закручены вверх, маслянисто-голубые глаза чуть выдавались вперёд, широкий нос картошкой завершал лицо человека, в котором без труда угадывался уроженец Украины.

Майор Загуляйко был настоящим героем войны. Его запорожские предки могли бы по праву им гордиться. Всю войну он прослужил в разведке, не раз смотрел смерти в глаза, но она всякий раз отступала. Коренастый, широкоплечий, он не раз пробирался в тыл противника, ловко перерезая штыком проволочные заграждения. Уже под самый конец войны, неся на себе очередного захваченного «языка», Загуляйко попал под миномётный обстрел. Взрывом ему оторвало ступню. Превозмогая боль, он оглушил пленного тяжёлым ударом кулака, чтобы тот не вырывался, и всё-таки дотащил его до своих. «Язык» оказался чрезвычайно ценным, а сведения, полученные позже на допросе, сыграли важную роль. За этот подвиг Загуляйко получил звание Героя Советского Союза и с тех пор редко расставался с Золотой Звездой, даже дома.

Секретарша Клава, привлекательная женщина лет тридцати пяти, с причёской «победные валики» и ярко накрашенными губами, неторопливо пила чай из стакана в ажурном металлическом подстаканнике и с нескрываемой теплотой наблюдала за майором через приоткрытую дверь. Какой же всё-таки мужчина... Настоящий красавец. Она бы, не раздумывая, хоть сейчас пошла с ним под венец. И плевать, что без ноги. Какой же он калека? Скорее наоборот.

Она невольно улыбнулась, вспомнив, как однажды Загуляйко, немного навеселе, постукивая тростью по протезу, скрытому в начищенном до блеска хромовом сапоге, весело сказал:

— Вот и все преимущества налицо. Ежели кому таким агрегатом под зад дать, самому больно не будет.

И громко, от души, расхохотался.

Именно в такие минуты Клава особенно ясно понимала, за что успела его полюбить. Он был настоящим.

Шум в коридоре заставил Клаву отвлечься от своих мыслей. В приёмную вошли старший лейтенант Завьялов, двое солдат, несущих поклажу, и Мария с детьми.

— Здравия желаю, — обратился офицер к секретарше. — Мне бы к товарищу майору.

— По какому вопросу?

— Из эвакуации прибыла жена фронтовика с детьми. Муж должен был встретить их, но, похоже, они разминулись.

— А жить они где собираются? — уже с видом полноправной хозяйки приёмной спросила Клава.

— В этом-то и вопрос. Пока не знаем.

Клава внимательно посмотрела на Марию и сразу поняла, отчего молодой лейтенант так хлопочет. Мимо такой женщины трудно было пройти равнодушно.

— Ясно. Подождите минуту.

Она скрылась за дверью кабинета майора Загуляйко.

Через минуту на пороге появился сам комендант. За его спиной стояла Клава.

Старший лейтенант вытянулся по стойке смирно и, представившись, коротко доложил о случившемся.

— Да знаю уже, — перебил его майор. — Не глухой.

Он выпустил струю дыма и заговорил спокойно, словно заранее обдумал всё, что собирался сказать:

— Вот что. Город разрушен почти до основания. Несколько домов уцелело, но они переполнены — люди там живут, как огурцы в бочке. Остальные ютятся в землянках, которые сами себе и роют. Правда, по ленд-лизу начали поступать сборные, так называемые финские домики. Через месяц приступим к их установке. А пока одна землянка освободилась. Временно поживёте там. Большего предложить, к сожалению, не могу.

— Вы случайно... о моём муже ничего не слышали? — тихо спросила Мария.

— Фамилия? Звание?

— Политрук первого ранга Коновалов. Василий Петрович Коновалов.

— Та-ак... Стало быть, подполковник Коновалов... Знакомая фамилия...

Майор помрачнел. Взгляд стал отсутствующим. Он словно лихорадочно искал нужные слова, понимая, что любая неосторожная фраза сейчас может оказаться слишком жестокой.

Не говоря больше ни слова, Загуляйко развернулся, слегка потеснив Клаву, и прошёл в кабинет. Ящик письменного стола заело. Он дёрнул его раз, другой, потом поддел лезвием трофейной финки. Ящик нехотя подался.

На самом дне лежал сложенный треугольником фронтовой конверт.

Майор не сразу подошёл к Марии. Несколько секунд он стоял неподвижно, держа письмо за самый уголок и едва заметно покачивая его в пальцах, словно пытался собраться с духом прежде, чем передать.

Потом молча протянул его.

— Вот... Уже почти полгода лежит у меня в столе.

Мария растерянно посмотрела сначала на письмо, потом на майора.

— Что это?

— Не знаю, — тихо ответил он. — Видимо, почта долго вас разыскивала, а потом переслала письмо в комендатуру. Лучше прочитайте сами.

Майор засунул руки в карманы галифе, отвернулся к окну и замолчал. За стеклом ветер раскачивал густые кроны деревьев.

Мария осторожно развернула фронтовой треугольник.

Народный комиссариат обороны СССР

Извещение

Ваш муж,

Василий Петрович Коновалов, подполковник, 1903 года рождения,

в бою за социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество,

в январе 1945 года пропал без вести.

Военный комиссар г. Магдебурга.

Подпись. Печать. Дата.

И всё.

В одно мгновение руки и ноги стали ватными. Перед глазами потемнело. Земля словно ушла из-под ног.

Лист выскользнул из ослабевших пальцев не сразу. Уже полностью развёрнутый, он медленно поплыл вниз, будто и сам не хотел становиться последней вестью о человеке, которого ещё совсем недавно ждали.

Стоявшие рядом солдаты успели подхватить Марию.

Письмо, едва качнувшись в воздухе, бесшумно легло на пол.

В кабинете стало так тихо, что слышно было только, как за окном шелестит листва.

Глава 9. Нежданная помощь

Резкий запах нашатыря ударил в нос. Мария открыла глаза. Она лежала в приёмной. Дети стояли на коленях, склонившись над ней. Кто-то заботливо подложил ей под голову вещевой мешок.

Барбара, едва сдерживая страх, гладила мать по волосам. Марек и Томас держали её за руки. Джульетта же, ещё не понимая, что произошло, освободившись от всеобщей опеки, весело бегала из угла в угол.

Пока Мария находилась без сознания, Барбара успела вслух прочитать извещение. Слова «пропал без вести» поселили в сердцах ещё совсем юных детей надежду. Для них это означало одно: отец не погиб. Значит, он ещё может вернуться.

Майор Загуляйко, повидавший за войну слишком многое, смотрел на случившееся иначе. Он хорошо понимал, что надежды почти не осталось. Хотя... жизнь порой преподносила и такие неожиданности. Поэтому он решил поддержать Марию.

— Очнулась, красавица, — сказал он. — Ты это... не убивайся раньше времени. Не погиб же. Без вести пропал. Подожди. Может, ещё найдётся. Всякое бывает. У меня таких случаев знаешь сколько было? Во... сколько. Уже и похоронить человека успели, а он вдруг возвращается — живой, здоровый. Так что духом не падай. Сейчас патрульные проводят вас до жилья, а я потом как-нибудь загляну, посмотрю, как устроились. Ну вот и ладно. Старшой, давай в темпе вальса. Дел у меня по горло. Адрес получите вон у неё.

Майор открытой ладонью указал на притихшую Клаву.

Обладая тонкой женской интуицией, Клава неожиданно для самой себя почувствовала лёгкий укол ревности. Слова майора о том, что он собирается навестить Марию, ей совсем не понравились.