Напряжение покоя

Глава 1.

— Я никогда не видел, чтобы люди что-то чинили. Сами. Своими руками. Если что-то ломается, это выбрасывают. Или обходят стороной. Или просто не замечают. Город всегда был полон сломанных вещей, которые продолжали работать вполсилы, скрежетали, искрили, но не останавливались… — Сергей Иванович говорил спокойно, без надрыва, как будто констатировал неисправность, которую давно занёс в журнал, но до которой ни у кого не дошли руки.

За тонкой стеной в технической нише что-то щёлкнуло, загудело и стихло — автоматика перезапускала контур охлаждения. Он даже не обернулся на звук. И так знал: подшипник в вентиляторе теплообменника начинает подклинивать, частота вращения упала, контроллер пытается разогнать мотор рывками, но через полсекунды сбрасывает обороты, потому что ток прыгает выше допуска. Проживёт до утра. А там видно будет. Его территория, его забота. Каждый гул, каждый щелчок в этом доме — часть знакомой с детства симфонии.

— Поломанные машины и алгоритмы под утро всегда восстанавливались — такими же машинами и алгоритмами, — вздохнул он устало и подошёл к окну.

За стеклом раскинулся кластер «Остов». Сергей Иванович смотрел на него с тем особенным чувством, с каким смотрят на собственный дом, выстроенный своими руками. Отсюда с двадцатого этажа жилого модуля, открывался вид на главные цеха: литейный корпус, где по ночам полыхали отблески расплавленного металла, механосборочный, откуда выходили новые оси для вакуумных поездов, и дальше, до самого горизонта, — эстакады, трубопроводы, краны. Всё это жило, дышало, скрипело, но работало. Его хозяйство.

— А вы заметили, что каждое утро тот уборщик пытается подмести одну и ту же плиту? — кивнул он вниз, на площадь перед проходной, где уже пятый год исправно трудился старый уборочный дрон. — У него не гнутся сочленения в левой гусенице, да и поверхность плиты совсем не та, что раньше, поэтому он описывает идеальный круг и возвращается на исходную.

Мужчина помолчал, всматриваясь в копошащуюся внизу машину.

— Подшипники в левом ведущем колесе рассыпались ещё три года назад. Я разбирал такой же в пятнадцать лет — там внутри сплошная коррозия, смазка превратилась в пасту, а пластик обоймы стал хрупким от перепадов температур. Гусеница идёт с перекосом, люфт уже градусов семь. Но алгоритм этого не видит. Для него гусеница цела, потому что датчик оборотов показывает вращение. То, что машина едет не прямо, а по дуге — это уже за пределами его сенсоров. Энкодеры на обоих моторах выдают одинаковые значения, а значит, для контроллера левая и правая крутятся синхронно. А то, что одна проскальзывает — это механика, дело тёмное...

И ведь никто вокруг не задумывается — почему. Никто не задаёт вопрос о том, кто заложил алгоритм, зачем, и как часто его требуется обновлять? — выдохнул Сергей Иванович с сожалением. — А ведь двести лет назад его создатель прописал: «Не наносить урон зелёным насаждениям». Тогда здесь было поле. Или парк. Сплошная зелень, деревья. Инженер, который писал код, вписал координаты зоны обхода, все допустимые траектории. Создатель знал, что город будет расти, и думал о природе.

— Теперь всё по-другому, — он говорил тихо, почти сам с собой. — Кругом металл, бетон и пластик. А этот уборщик всё так же выполняет свою функцию чистоты, хранит первозданный алгоритм. Видите, — Сергей Иванович кивнул в окно, — молодец какой, аккуратно объезжает пучок травы, проросший сквозь трещину в плите.

В комнате было тихо. Только шелест электронных страниц на планшетах да лёгкое гудение климат-контроля за стеной. Алиса листала какой-то контент, Мария смотрела видео — обе увлечённо, не поднимая голов.

— Когда вы были совсем маленькими, я рассказывал, что этот металлический воин чистоты верит — там трава, и будет поле. — Он говорил всё тише, будто вспоминал вслух. — И вы мне верили. Смотрели на него как на рыцаря, который сражается с пылью и мусором, но бережёт живое.

Сергей Иванович замолчал. Стоял неподвижно, глядя в одну точку. Пальцы, лежавшие на подоконнике, чуть заметно дрогнули и замерли. В стекле, покрытом тонкой плёнкой конденсата, отражалось лицо инженера — на миг оно показалось чужим, усталым до той степени, когда сил уже нет даже на то, чтобы сохранять спокойное выражение. Он смотрел на дрон, который всё описывал круги внизу, и молчал долго, очень долго.

Потом усмехнулся. Коротко одними уголками губ. Усмешка вышла горькой, почти незаметной. Девочки даже не подняли голов — привыкли к паузам деда у окна.

— На деле же, — сказал он уже совсем другим голосом — сухим, чуть насмешливым, — трава выше его сенсоров. Он её просто не видит.

Поправил очки.

— Лидары у него сканируют пространство в фиксированном диапазоне — от двадцати до ста сантиметров над поверхностью. Такой стандарт для городской навигации закладывали ещё при первых автопилотах, аж в двадцать первом веке. Диапазон выбрали с умом: чтобы не сбивать прохожих ростом ниже ста сантиметров — дети там, собаки — и не врезаться в скамейки, урны, бордюры.

Он говорил это почти равнодушно, как зачитывают техническую документацию.

— А трава пробилась в трещину лет пятнадцать назад. Сначала была маленькая, попадала в нижний диапазон, и он её просто переезжал — фильтр неровностей не давал сработать системе уклонения. Потом вымахала. Сейчас там, наверное, под два метра, а то и выше, сорняк же, живуч. Для лидаров это теперь не растение, а сплошная стена, которая начинается неизвестно где. Нижнюю границу дрон не видит — она ниже двадцати, в мёртвой зоне. Верхнюю не идентифицирует — она выше ста, но без детализации, просто пятно на карте. Для навигационного алгоритма это «неопознанный объект с неопределёнными границами».

Усмехнулся снова, жёстче.

— А правило у всех машин старой школы одно: «неопознанный объект — обойти по радиусу полтора метра и продолжить движение по исходному маршруту». Вот он и обходит. Каждое утро. Уже лет десять. Потому что в коде прописан приоритет: зелёные насаждения — оберегать, не наносить урон, не давить. А то, что вместо насаждений там просто сорная трава, которая забила коммуникации под плитой и скоро пустит корни в дренаж — этого он не знает. Его сенсоры не способны отличить культурный газон от дикой поросли. Для уборщика любая зелень — священна.

— Так что, не воин он, девочки, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — И не рыцарь. Просто старая машина с устаревшими сенсорами и кодом, который никто не обновлял больше века. Он не верит в поле. Он просто выполняет инструкцию, которая давно потеряла смысл.

Из глубины комнаты донеслось неопределённое «угу» — то ли Алиса, то ли Мария. Планшеты шуршали, картинки сменяли друг друга, и дрон внизу всё ехал по кругу, объезжая невидимую траву, в которую никто, кроме старого инженера, уже давно не всматривался.

Сергей Иванович снова уставился в окно, но теперь взгляд его скользнул дальше, за пределы родного кластера.

Там на горизонте, где небо чуть светлело от множества огней, расположился «Заслой» — кластер приборостроителей. Хорошие ребята, толковые. Без их датчиков и контроллеров «Остов» давно бы встал. Но всё же механика — это основа. Можно построить двигатель без единой микросхемы, на чистой механике, а вот прибор без железа — просто набор бесполезных деталей. Инженер-механик уважал их, но с лёгкой снисходительностью: пусть возятся со своим тонким миром, главное, чтобы поставляли качественные комплектующие.

Сергей Иванович окинул взглядом территорию «Заслоя» — насколько её вообще можно было разглядеть с такого расстояния. Там всё было иначе. Не чета «Остову», конечно. Цеха небольшие, рассредоточенные, больше похожие на лаборатории, чем на производственные корпуса. Чистые комнаты, испытательные стенды, горы оборудования для калибровок. Специфика — приборы требуют точности, а не размаха. В «Остове», мощности совсем другие: литейные корпуса, где за смену переплавляют тонны металла, механосборочные цеха с многометровыми станками, эстакады, по которым ползут мостовые краны с деталями весом в сотни тонн. Вот это сила. Это основа.

И за эту основу он отвечал. «Остов» держался на поколениях механиков — его дед начинал здесь ещё при старом заводе, отец поднимал кластер в трудные времена, теперь он сам. Примкнувшие к ним люди — пара тысяч человек, считая семьи, — каждый день смотрели на своего инженера с надеждой. И он нёс за них ответственность. Каждое утро, выходя из дома, Сергей Иванович знал: от его решений зависит, будет ли у них тепло, будет ли свет, будет ли работа.

«Заслой» — моложе. Разрастаются помаленьку, молодцы. Там не преемственность поколений, как у них, а ставка на обучение. Берут всех, кто хоть немного способен к их премудростям, и пытаются выучить. Дело сложное, здесь Сергей Иванович отдавал должное. Приборостроение — штука тонкая, не каждому дано. Он уважал их за упорство, хотя выхлоп, надо сказать, сомнительный.

Название своё они выбрали не случайно. Сергей Иванович размышлял: «Заслой — будто за слоем чего-то важного, понимают свою второстепенность. Может, за слоем, который отделяет работающую систему от хаоса». Сами же «заслойцы» считали иначе: какой бы уникальной ни была технология — химия, механика, что угодно, — под ней основным слоем лежит то, что гарантирует успех: автоматизация. А автоматизация невозможна без приборов и оборудования конструкторов. Без них любой процесс — лишь сырая идея. Поэтому они не просто «за слоем» — они и есть тот самый слой, на котором держится всё остальное. Вот здесь глава кластера фыркнул, отвернувшись от окна, но потом снова приник к стеклу.

Большая часть обученных в «Заслое» так или иначе сбегала. Куда? В «Синтетику». На поклон к химикам. Выучится человек на приборостроителя, получит специальность, а потом его сманивают туда, где воздух чище и гранулы текут рекой. И ведь не удержишь — «Заслой» не может предложить таких условий, у них самих фильтрация попроще, и жилые модули поскромнее. Вот и получается: учат, вкладываются, а кадры уплывают в «золотую жилу».

Сергей Иванович перевёл взгляд направо, в ту сторону, где даже смог казался гуще и чернее. Там, насколько хватало глаз, раскинулась та самая «Синтетика» — кластер химиков.

Она опоясывала и «Остов», и «Заслой» со всех сторон, её территория была в несколько раз больше. Трубы, башни, газгольдеры, эстакады — всё это уходило за горизонт, теряясь в темноте. Гораздо больше, сильно опаснее. Химия — она всегда такая: сегодня работает, завтра бабахнет. И когда бабахает, мало никому не кажется.

И ведь протяни руку помощи — могли бы жить спокойно. У «Синтетики» есть гранулы, без которых никуда. У «Остова» — металл и механика. У «Заслоя» — приборы и автоматика. Идеальная связка. Но нет, им всё неймётся. Вечно они рвутся чем-то новым удивить, какие-то технологии внедрить, воздух очистить, будущее построить. Зачем? Работает же. Работает — это бы поддержать.

За всем хаосом идей, за этими бесконечными разговорами о будущем, об экологии, о регенерации — стоит женщина. Елена. Сергей Иванович встречал её несколько раз на общих совещаниях. Умная, спору нет, даже слишком. Глаза горят, говорит быстро, увлекается. Но какая-то… не такая. Слишком много эмоций. Оттого и идеология у «Синтетики» такая — мечтательная.

— Им бы гранулы штамповать побольше, выработку наращивать, цену держать, — проворчал он, качая головой. — Но это дело мужское: план, тоннаж, стабильность. А она? «Планируйте заказы заранее», «если потребуется больше — то на моё усмотрение», «у нас сейчас активные испытательные работы», «пуско-наладка нового оборудования»... Тьфу ты. Испытания у неё, видите ли. Пуско-наладка. Каждый раз что-то новое, каждый раз процессы какие-то непонятные.

Инженер-механик представил, как эта женщина командует целым кластером, самым большим, — и по спине пробежал холодок. Отдаёт распоряжения, утверждает графики, согласовывает поставки, а вокруг неё эти химики, лаборанты, технологи — все с умными лицами, все обсуждают какие-то реакции, катализаторы, селективность. Страшно представить, какой там хаос на самом деле. Наверняка каждое утро начинается с истерик, а каждый вечер — со слёз. Женщина же, куда без эмоций.

Хорошо хоть «Остов» далеко от такого соседства. У них своя территория, свои порядки. Здесь всё по-мужски: ясно, жёстко, предсказуемо. Если что-то сломалось — чини. Если нужно произвести — производи. Никаких тебе «испытательных работ» на пустом месте, никакой «пуско-наладки» ради непонятных идеалов. Металл не обманешь: он либо есть, либо нет. Либо держит нагрузку, либо идёт в переплавку.

Само слово «инженер» — мужского рода. И неспроста. Испокон веков инженерами становились те, кто умел мыслить конструктивно, жёстко, без лишних эмоций. Кто мог сутками сидеть над чертежом, проверять расчёты, грызть металл зубами, если надо. А здесь — женщина. И не где-нибудь, а во главе кластера, который по размерам в несколько раз больше «Остова».

Сергей Иванович вспомнил свою сноху Светлану. Хорошая женщина, заботливая, детей поднимает, мужа любит. Но доверить ей даже кухню без присмотра — страшно. То пересолит, то суп переварит, то забудет выключить конфорку. И это в быту, где ничего сложного нет. А здесь — химические процессы, реакторы, давление, температуры. Как можно доверить такое женщине?

И ведь не доверили бы, если б не времена такие. Просто некому больше стало. Мужики вымерли как класс, разучились думать, разбежались по контенту. Вот она и сидит в своём кластере, рулит.

Он почувствовал привычный укол раздражения, смешанного с чем-то, что он не хотел признавать даже себе. Завистью. Потому что при всей своей идеологии, при всех этих разговорах о будущем и экологии, «Синтетика» росла. Быстрее, чем «Остов». Быстрее, чем «Заслой». Туда шли люди, туда шли ресурсы, там строили новые цеха, там воздух был чище, там дети не носили респираторы с пелёнок.

Не сходилась картинка. Сергей Иванович попытался найти объяснение. Химики. Химики-технологи — это же не совсем инженерия, это другое. Они не создают новое, они просто соединяют то, что уже придумано до них. Смешивают, нагревают, охлаждают, ждут реакции. Процесс, а не создание. И гордятся при этом: «За нами процесс». Мол, без них всё встанет. А что встанет-то? Без металла встанет, без механики встанет, а без их гранул... ну, придумали бы что-то другое. Наверное.

Он снова посмотрел на дрон внизу, всё описывающего бесконечный круг вокруг невидимой травы.

— Каждый занимается своим делом, — пробормотал он себе под нос. — Кто-то траву охраняет, кто-то гранулы штампует, кто-то приборы паяет. А кто-то держит всю эту махину, чтобы не развалилась.

Глава кластера окинул взглядом свои владения: литейные корпуса, эстакады, краны, огни в окнах жилых модулей. Тысячи людей, которые спят спокойно, потому что знают: утром «Остов» заработает снова. Потому что есть кому проследить, чтобы подшипники не рассыпались, чтобы трубы не лопнули, чтобы металл лился ровно.

И пока их инженер здесь, у окна, пока смотрит и видит — так и будет.

Он перевёл взгляд на ближайшую транспортную ветку, что связывала «Остов» с соседями. Труба, по которой каждые пять минут проносились грузовые капсулы с деталями для «Заслоя» и сырьём для «Синтетики», тоже была его заботой. Он знал каждый её стык, каждую заплатку.

Когда-то блестящий металл обшивки покрылся рыжими подтёками ржавчины, особенно в местах стыков, где вечная вибрация разбалтывала крепления, и защитное покрытие слезало лоскутами. Из одного такого стыка сочилась густая, тёмная жидкость — то ли масло, то ли конденсат топливной магистрали — и медленно ползла вниз по трубе, застывая коррозийными сталактитами. Вдоль всей трассы, на изгибах и сочленениях, горели сигнальные огни. Они должны были мигать ровно, ритмично. Сейчас половина из них либо погасла, либо моргала вразнобой, создавая ощущение лихорадочного пульса больного сердца. Завтра утром гайки будут закручены, а на местах течи появятся новые хомуты. Все алгоритмы прописаны. Только вот меняются обстоятельства...

Капсулы проносились мимо с привычным шелестом. Их корпуса, когда-то зеркальные, теперь были матовыми от вечной копоти. Выхлопные отверстия старых, не прошедших диагностику дронов-курьеров выплёвывали в воздух сизый дым, смешиваясь с выбросами цехов где-то в промышленном поясе. Воздух за окном давно уже нельзя было назвать просто воздухом. Это была взвесь: частицы сажи, оксиды, микроскопические капли кислоты, которые оседали на стёклах мутной плёнкой даже сквозь работу электростатических фильтров. Такими алгоритмами никто в своё время не занимался, и даже великий ИИ не сможет комплексно решить задачу от начала до конца — слишком уж тернист путь от изобретения в конструкторском бюро до выпуска, испытаний, пуско-наладки и выхода на режим.

— Никто не починит, — сказал он тихо, почти шёпотом, стеклу. — Никто даже не видит, что надо ремонтировать. Потому что машины делают вид, что работают, а люди давно разучились наблюдать. Разучились думать. И когда однажды рухнет главная магистраль, или вспыхнет этот уборщик, или просто встанут все насосы разом — никто не поймёт почему. Скажут: «сбой». А это не сбой. Это усталость материала. Это двести лет без развития. Это время, которое мы выиграли и проиграли.

Он провёл пальцем по стеклу, оставляя полосу на плёнке конденсата.

— Да и как тут открывать что-то новое, если ты не разбираешься в том, что происходит вокруг? Никаких шансов. Техническое поприще кажется чем-то недосягаемым — здесь нет равных ИИ. Что такое инженер сегодня? Маг. Своего рода власть, при которой как-то спокойнее.

Дожди шли часто. Они не смывали грязь — они размазывали её, превращая город в липкое, текучее месиво.

Ремонтные дроны зависли в бесконечном цикле перезагрузки, потому что их сенсоры забились грязью, а ИИ не мог принять решение в нештатной ситуации. Они висели там, как мухи в янтаре, мигая аварийными огнями.

Температура за окном скакнула на пять градусов за последние полчаса — климат-системы города уже не справлялись с такими резкими и частыми перепадами. То, что когда-то называли «погодой», превратилось в хаотичные качели: утром могли ударить заморозки, днём — влажная духота, вечером — кислотный ливень. Планете было плохо. Она задыхалась в этой идеально отлаженной, но давно не обновляемой системе жизнеобеспечения.

Двести лет человечество гнало машину. Автоматизация процессов, оптимизация производств, безупречная логистика под управлением Искусственного Интеллекта. Это была гонка без технического осмотра, бесконечный марафон без планово-предупредительного ремонта. Зачем останавливать конвейер, если можно заменить деталь на ходу? Зачем чистить трубы, если можно поднять давление? Зачем думать об отходах, если можно скинуть их в овраг за городом и забыть?

Мы забыли. Но планета — нет.

Сергей Иванович повернулся от окна.

В комнате, на широком диване, устроились девочки. Марии было пятнадцать, Алисе — двенадцать. Они сидели рядом, каждая со своим планшетом, погружённые в экраны с той особенной глубиной, какая бывает только у детей, выросших в мире, где весь контент доступен по первому требованию.

— Смотри, у неё волосы светятся, — Алиса ткнула пальцем в экран сестры. — Я такую причёску вчера видела в ролике, там ещё эффект такой, знаешь, с неоновым переливом...

— Это не причёска, это фильтр, — поправила Мария, не отрываясь. — Нейросеть дорисовывает. Там в описании было, технология называется «голографическая проекция на биологическую основу».

— А как это работает?

— Откуда я знаю? — Мария пожала плечами. — Работает же. Какая разница?

Алиса согласно кивнула и снова уткнулась в планшет. Через секунду оттуда полилась музыка — быстрая, синтезированная и совершенно пустая.

Он смотрел на них из полумрака у окна. Свет от планшетов освещал их лица снизу, делая черты чужими, незнакомыми. Мария — уже почти взрослая, с серьёзным взглядом, в котором читалась та же пустота, что и в бесконечном цикле уборочного дрона. Алиса — ещё ребёнок, но уже с той пугающей покорностью принимающая правила мира, где не надо учиться, не надо пробовать, не надо понимать.

Мужчина снова повернулся к окну.

За стеклом, в липкой духоте переработанного дня, дрон всё ехал по кругу. Идеальный цикл. Бесконечный. Бессмысленный.

Где-то вдалеке снова взвыла сирена и стихла — аварийная система сбросила давление в магистрали. В этот раз снова справилась сама.

Глава кластера смотрел на внучек в отражении стекла — две фигурки, освещённые голубым светом планшетов, такие далёкие, такие чужие. И Сергею Ивановичу было по-настоящему страшно. Не за трубы, не за город, не за ржавеющие магистрали.

За них.

Из соседней комнаты послышался приказной тон, от которого на лице Сергея Ивановича сама собой появилась лёгкая улыбка:

— Сергей Иванович, будьте любезны, светило светил, порадовать нас своим присутствием! Иначе Михаилу Сергеевичу будет просто не с кем разговаривать! При всём желании его никто и не поймёт!

Тон хоть и был приказным, на самом деле его сноха, Светлячок, шутила. Светлана. Она всегда называла его по имени отчеству, когда хотела вытащить из бесконечных мыслей о задвижках, алгоритмах и усталости металла. И сейчас, судя по голосу, у неё это получалось.

— Иду-иду, — отозвался он, но ещё на секунду задержался у окна, глядя на отражение девочек в стекле.

Потом отлепил ладонь от тёплого подоконника и пошёл на голос.

На кухне было светло и шумно. За столом, заваленным наполовину разобранным контроллером, стопками распечаток и двумя чашками давно остывшего чая, сидел его сын. Михаил — тридцать два года, инженер, в отца пошёл и внешностью, и упрямством. Те же широкие плечи, та же привычка поправлять очки, когда думает, те же глубокие морщины на лбу, которые в тридцать выглядят почти неуместно, но появляются от постоянного напряжения мысли. Сын был его гордостью — тоже инженер, редкий экземпляр. Не такой, как он, конечно, с уклоном в АСУТП, но всё впереди, наверстает, была бы база, было бы желание.

Сергей Иванович задержался в дверях, глядя на сына. Повезло. Очень повезло. Сын — это продолжение рода, продолжение дела. Инженерная династия — штука редкая в наши времена и определяющая. Большинство давно растеряли преемственность, разменяли знания на контент и развлечения. А у них — держится. Дед начинал, отец подхватил, теперь Михаил. Внучки подрастают, глядишь, и в них что-то проснётся. Хотя вряд ли.

А если бы не сын? Если бы, как у многих сейчас, только девочки? Он невольно поморщился от этой мысли. Кому тогда передавать «Остов»? На кого оставлять людей? Пара тысяч душ, которые каждый день смотрят на тебя с надеждой. Они-то думают, что кластер будет стоять вечно, что так и будет: утром встал, пошёл на работу, вечером вернулся. А кто за этим стоит? Кто будет стоять, когда его не станет?

Женщина во главе кластера — это даже представить страшно. Не потому, что глупее или слабее, а потому... ну, не женское это дело. Слишком много жёсткости надо, слишком много ответственности, слишком много решений, где сердце выключать приходится. Женщина так не может. Она эмоциями живёт, переживаниями. Светлана вон на кухне командует — и то иногда смотришь и думаешь: господи, как она вообще детей вырастила?

Хотя... Он снова вспомнил Елену. Вот ведь исключение из правил. Сидит там, в своей «Синтетике», и рулит. И рулит так, что кластер растёт быстрее всех. Но это же исключение, оно только правило подтверждает. На таких, как она, система не держится. На одном исключении династию не построишь, преемственность не создашь. А у них — династия. Отец, сын, внук на подходе. Это надёжно. Это по-настоящему.

Главный инженер отогнал тревожные мысли и шагнул в кухню, к столу, где его ждали сын, ужин и привычный спор о седьмом узле.

— Ну что, — Сергей Иванович тяжело опустился на стул, мельком глянув на разобранный контроллер, — опять маешься?

Михаил поднял голову, поправил очки — жест, который у них двоих выглядел одинаково, будто наследственная печать.

— Останавливать надо, участок. Серьёзно говорю. — Сын отложил планшет и повернулся к нему. — Я на прошлой неделе прогоны делал, металл на поворотах уже не тот. По всем признакам усталость накопилась, микротрещины пошли. Если сейчас не заменить секцию, через полгода — год встанем аварийно. Заодно с заменой и автоматику усилим? У «Заслоя» новые контроллеры, с предиктивной диагностикой. Поставь — и сами знать будем, где что тонко.