П-117

Глава 1.

Погода стояла сообразно старым деревенским домам – хмурая и грустная. Серая, непрерывная облачная простыня застилала небо. Внизу, под окном, смородиновый куст судорожно вздрагивал, сопротивляясь ветру, не желая отдавать листья. Воздух пах прелыми досками и далеким дымком – кто-то, невзирая на угрозу дождя, жёг в конце улицы свою ботву. Удаленность от той самой загадочной цивилизации в совокупности с мрачным видом из окна создавала у Никиты ощущение неопределенности и тревоги.

– Вот-вот, ливанёт, – пробормотал он, отходя от стекла, на котором уже появились первые жирные капли. Ветер, гулявший в щелях, заныл тоньше и злее. – Ветер поднимается, небо темное, как вести огородные дела сегодня? Не хватало заболеть – потом и вовсе всех дел не нагнать.

Он повернулся к комнате и взглянул бегло на уютную геометрию быта: массивный стол с отполированными до медового оттенка краями, застеленный выцветшей клеенкой; буфет с помутневшим стеклом, за которым стояли банки с пузатыми боками. Пахло воском от недогоревшей свечи на подоконнике и сушеным чабрецом.

– Дим, а что у нас на завтра запланировано, может, поменяем задачи местами?

Старший брат отложил книгу, корешок которой потрескался от времени, и подошел к окну. Напротив, стоял брошенный дом, когда-то добротный, с резными карнизами, теперь смотрел тоскливо пустыми глазницами окон. Сквозь дыру в облупленной кровле виднелись клубы серого неба. Возле покосившегося крыльца буйно разросся бурьян – темно-зеленая щетина лебеды и репейника хватала влагу и блестела. На единственной уцелевшей ставке, сорванной с петель и болтающейся, сидела нахохлившаяся ворона. Она каркнула разок, глухо и безнадежно, и сорвалась в низкий полет над мокрой, утоптанной дорогой.

Пейзаж за окном был фантастический в своем мрачном противоречии. Вокруг сиротливого дома, будто в насмешку или в утешение, тесным кругом стояли крепкие, могучие березы. Их стволы, белые даже в этот беспросветный день, казались колоннами какого-то живого храма. Ветвистая, хорошо развитая крона, шумела высоко над прогнившей крышей, будто ведя неторопливый и безучастный разговор с небом. Капли, скатываясь с гладких листьев, стекали за воротники облупленных стен – природа медленно и методично хоронила творение рук человеческих.

Такой контраст – неукротимой природной силы и обветшалости фасада – заставлял задуматься. Дом сдавался, втягиваясь в землю, а березы лишь набирали мощь, их корни, невидимые и цепкие, подтачивали фундамент старой жизни. Они не враги, они просто – сила. Безличная, вечная, не знающая сомнений.

– Главное не лениться и таких домов в поселении больше не станет – подумал про себя Дима. Он отвернулся от окна, и его лицо, освещенное теперь не серым светом, а теплым светом дома, стало решительным и спокойным.

– Послушай, облака-то слоистые и расположены низко, тонкие, похожи на туман, – продолжил он уже вслух, деловито подходя к столу. – Так что не выдумывай, вряд ли лить сильно будет, максимум небольшая морось. Без дела сидеть нельзя – родителей подведем.

Он потянулся за кружкой, стоявшей на тумбочке. Движения его были привычными, точными и дом, отвечал на каждое движение тихим, устроенным звуком: легким скрипом половицы под шагом.

– А мама давно ушла? Может, ей в теплице надо помочь? – Дима бросил взгляд на часы с маятником, мерно отбивавшие секунды в углу. – Потом дождь кончится, и она нам поможет с сорняками. Главное – выполнить свой план.

Пока за окном ветер гнул березы и терзал пустой дом, здесь, внутри, царил свой порядок, утверждаемый простыми действиями: наточить косу, перебрать картошку в погребе. Каждое такое дело было тихим, но несгибаемым противостоянием тому самому упадку, молчаливому и всепоглощающему.

– Тебе виднее – грустно вздохнув, ответил младший, – сначала свою работу выполни, маме помоги, потом посуду всегда младший моет, когда вокруг столько вопросов, да я бы давно что-нибудь полезное изобрел. У нас каждый день план – то сорняки, то ремонт, то уборка территории. Скорее бы уже зима – забот меньше, будет время на свои занятия. Я вообще-то, если тебе интересно, придумал приспособление для сбора плодов. В конце лета, когда надо будет урожай собирать с деревьев – я обойдусь без лестницы.

– Хватит уже страдать, – голос Димы прозвучал резко и устало. Он не кричал, но каждое слово было тяжелым, как мокрое полено. – Весь этот план кормит семью. В том числе и в зиму. Всё запланировано и отработано до мелочей не для красоты, а, чтобы выживать. Да, работать не просто. Тяжело. Но посмотри вокруг – к чему приводит лень! – Он резко махнул рукой в сторону окна, в сторону темного силуэта брошенного дома. – Наше поселение – капля в море. Исчезающая капля. Сколько городов стерто с лица земли? Сколько знаний потеряно навсегда? Ты так много книг проглотил, а простой сути не уловил: выживает тот, кто пашет. Кто не дает сорнякам душить свой порог.

Никита вспыхнул, его глаза, только что тоскливые, загорелись обидой и жаром.

– Нет же! Города стерты не потому, что сорняки не убирали! – выпалил он, и голос его задрожал. – А по совсем другим причинам. И что ты вообще знаешь о городах? Только то, что на кухне пересказывают! А они-то сами откуда знают? Ни в одной твоей умной книге по хозяйству ничего об этом нет! Мы, получается, знаем только одну сторону – ту, которую здесь приняли за правду. Неужели тебе неинтересно? – Он сделал шаг вперед, сжимая кулаки. – Чем Цивилизация опасна? Если там сплошная смерть и ужас, зачем же отряд туда выходит каждый месяц-два? И почему тогда они тащат оттуда всю эту… эту презренную и опасную технологичность? От консервов до генераторов! Двояко получается – ругаем её, а жить без неё и не можем. Так где же правда?

– Ты прав, вопросов много, – Димка вздохнул, и суровая складка между бровей немного разгладилась. – И мне тоже всё это интересно. Но нужно расставлять приоритеты, Никита. Заниматься всем сразу – результат не получится нигде, только силы растрясёшь. Поэтому и есть план. Он всё учитывает и интересы, и силы нашей семьи. Ты же сам вносил правки. Помнишь? Каждый вечер – время на саморазвитие и творчество. Вот и используй его.

Он подошел ближе и обнял брата за плечи, уже без раздражения, а с той грубоватой заботой, которую Никита знал с детства.

– Успокаивайся, умник. Моросишь вместо облаков – всему своё время. А своё изобретение для плодовых – вечером покажешь. Это здорово, что ты такой пытливый, – Димка хлопнул его по плечу, и в его голосе прозвучала редкая, скуповатая похвала. – Действительно здорово.

Чтобы избежать неловкой паузы, которая всё же повисла в воздухе после этих слов, Никита лишь коротко кивнул, вздохнул и вышел в кухню. Он остановился у стола, прислушиваясь к мерному стуку капель по жести за окном. Мысли путались, но обида понемногу отступала, сменяясь привычным, хоть и неспокойным, чувством дома. Ссора отгремела, день продолжался.

Кухня в доме Плотниковых была огромной – почти пятьдесят квадратных метров, наполненных светом, запахами и тихим гулом былой и нынешней жизни. Всё здесь было срублено из светлой, почти медовой сосны, грубовато, но на совесть: массивные лавки вдоль стен, широкий буфет, полки, гнувшиеся под тяжестью глиняной и деревянной посуды. Во всей отделке, выдержанной в пастельных, выгоревших на солнце тонах – песочном, молочном, блекло-голубом, – сквозила лёгкая, небрежная рука мастера-хозяина: где-то остался неотшлифованный сучок, где-то стык досок не идеален. Но именно это и согревало душу, как старая, поношенная, но любимая рубаха.

Эту лаконичную основу смягчали и наполняли душой детали, созданные заботливыми женскими руками: яркие лоскутные подушки на лавках, разноцветные коврики-кругляши под ногами, расшитые полотенца на вешалке у рукомойника. Они вносили в строгий интерьер тепло и цвет, как полевые цветы на опушке.

В самом центре, тяжёлый и непоколебимый, как семейный уклад, стоял мощный деревянный стол из того же массива сосны. Его столешница сияла тёплым блеском. В центре, словно символ домашнего очага, восседал дуэт заварочных чайников – один побольше, потемнее от частого использования, другой поменьше, с отбитым краем носика. Количество стульев вокруг – шесть – безмолвно говорило о полноте семьи и о том, что по вечерам здесь, под мягкий свет, собирались все для неспешных, душевных чайных церемоний, где решались дела и делились мыслями.

Традиционно, как полагается деревенскому дому, угол у восточной стены занимала печь – истинное сердце комнаты. Это была не громоздкая русская, а небольшая, аккуратная каменная конструкция, выбеленная известью. Её ровное, тёплое дыхание согревало всё помещение. Над печью был устроен дощатый настил – полати, прикрытые в данный момент пёстрыми ситцевыми занавесками в мелкий цветочек. Это было своего рода спальное место, очевидно, пользовавшееся спросом в лютые морозы или, когда кто-то болел. Сейчас на одной из занавесок беззаботно сушился вязаный носок.

А на противоположной от печи стене, где свет из большого окна падал ровнее всего, висел тот самый план, о котором с самого утра спорили братья. Это была настоящая школьная грифельная доска, аккуратно вписанная в деревянную раму. Ровным, уверенным почерком отца на ней были выведены поручения по хозяйству на неделю в столбик: «Погреб – проветрить», «Западный забор – подлатать», «Картофель – просушить и перебрать». Рядом другим, более округлым почерком, мама добавила: «Смородину собрать для варенья». По самому виду расписания – обстоятельному, детальному, без пустот – было ясно: дети привлекались к работе не от случая к случаю, а на равных, как важная часть общего механизма. Тут же располагался и календарь, на котором отмечался возможный досуг – 3-4 варианта на выбор.

Никита, стоя посреди этого продуманного, дышащего пространства, чувствовал, как внутренняя буря понемногу стихает, поглощаемая ясным, простым порядком вещей. Здесь каждый предмет, каждая запись на доске говорили не о давлении, а о заботе. О попытке удержать хрупкий мир и тепло в этом конкретном доме, пока за окном ветер и дождь вели свою вечную работу по возвращению всего сущего в прах.

Гладкая темная поверхность грифеля встретила его чистым, нетронутым перечнем дел. Ни одной галочки – день только начинался, и все задачи висели в воздухе, ожидая своего часа. Его взгляд скользнул к отрывному календарю. «25 июля 2224 года». И три пункта, написанные маминой рукой под заголовком «Досуг на сегодня»:

Саморазвитие

Миропознание

Рукоделие

Он мысленно прокрутил каждый вариант.

Саморазвитие. Это когда ты остаешься дома и сам решаешь, чем занять свободные часы. Такой досуг предпочитал отец, Роман Плотников. Для него «с пользой» значило «для дома». Его вечера проходили в небольшой пристройке на дворе – он называл это строение мастерской, где пахло деревом, олифой и паяльной кислотой. Он мастерил мебель, укреплял скрипевшую ступеньку, чинил инструмент. Но главной его страстью было техническое творчество. Он ковырялся с кусками техники, сломанными устройствами и загадочными механизмами. Творил. Аккуратно, с терпением мудрого часовщика, он разбирал, чистил, паял, пытаясь заставить забытые технологии служить простым деревенским нуждам – сделать генератор чуть эффективнее, например. Никита, с его бьющей через край фантазией, часто предлагал отцу дикие, на первый взгляд, идеи по применению той или иной детали. Одно, но, чтобы реализовать такие идеи, требовалась усидчивость, которой у Никиты был выраженный дефицит. Зато сам процесс – магия оживления железа – была по душе Димке. Старший брат меньше философствовал, но с почтительным сосредоточением водил паяльником или шлифовал металл. В такие вечера мастерская становилась местом сбора отличной, слаженной команды.

Миропознание. Это были долгие, серьёзные беседы у костра или в большом доме у старейшин. Обсуждали факты, слухи и теории о том, что привело мир к текущему состоянию. Что-то похожее на обсуждение глобальной политики и мировой ситуации, если бы политика и мир свелись к выживанию в радиусе ста километров. Мужчины из отряда приносили не только трофеи, но и новости, впечатления, обрывки знаний из той самой цивилизации. На такие собрания вход был строго с четырнадцати лет. Никита, которому до заветной цифры оставалось ждать еще целый год, представлял их себе как нечто сакральное: приглушенные голоса в дымном мареве, серьезные лица, карты, начертанные углем на камне. Он ловил обрывки разговоров потом, по отрывочным репликам отца или старших товарищей, и мысленно достраивал картину, которая от этого становилась только таинственнее и страшнее.

Рукоделие. Самый демократичный и, пожалуй, самый тёплый вид досуга. Творчество в приятной компании. Через день, обычно в том же большом доме за вышивальными пяльцами, собирались женщины, старики и дети практически любого возраста. Здесь плели корзины из ивовой лозы, шили одежду, вышивали узоры на полотенцах. За неторопливой работой велись тихие беседы, передавались семейные истории, сплетничали и смеялись. Это было место, где развивалось не только ремесло, но и доброжелательность, эмпатия, чувство общности. Никита, хоть и считал себя уже почти взрослым, иногда заходил туда – ему нравилось наблюдать за ловкими движениями рук и слушать старинные песни.

Стоя перед доской, он чувствовал, как каждый вариант досуга тянет его в свою сторону. Любопытство жгло изнутри вопросами о Миропознании. Руки чесались что-нибудь смастерить в Саморазвитии, чтобы доказать Диме свою состоятельность. А спокойное Рукоделие манило возможностью просто быть среди людей и послушать сплетни. Но сначала – этот длинный список дел на доске, где еще не стояло ни одной галочки. День требовал начала.

– Дим, ты куда сегодня вечером? – натянуто засмеялся Никита, прислонившись к косяку. – На рукоделие небось собрался – мебель делать, да девчонок слушать?

– Если задачи не выполним, – отрезал Дима, и его голос стал ровным, занудным, как скрип несмазанной пилы, – никакого досуга не будет. Точка. А ты, как я смотрю, на работу и не настроен. Продолжаешь лениться. – Он сделал шаг вперед, и его тень накрыла Никиту. – А лень, между прочим, отец всегда говорил, первый признак равнодушия. Взгляни на доску. Уже десять утра, а мы только с утренней уборкой закончили. Картошку ворочать? Крышу над сараем смотреть? Дрова? Что на тебе? Бегом давай, философ!

Он не кричал, но каждое слово падало со звонкой, ледяной четкостью. В его тоне не было злости, лишь сухое, не терпящее возражений раздражение практика, вынужденного разгребать за мечтателем. Он щелкнул пальцем по списку на грифельной доске, где пункт «Утренняя уборка» был помечен небрежной галочкой, а остальное ждало своего часа.

– Или ты вдруг решил, что березки напротив сами собой плодоносить начнут, пока ты о высоком размышляешь? – добавил он уже тише, но от этого слова вонзились еще глубже. – Беги за мешками. Погреб ждет.

К десяти утра дом Плотниковых сиял чистотой, пахнувшей не просто сыростью и деревом, но еще и свежим воском, мятным мылом и теплом от плиты. Полы, выскобленные до светлого дерева, блестели влажным блеском. На полках, где обычно копилась тонкая вуаль пыли, теперь аккуратно стояли банки с соленьями, их стекло искрилось. Посуда после завтрака была вымыта, высушена и расставлена по местам, готовая к следующей трапезе. Даже медная ручка на входной двери ловила и отражала скупой серый свет из окна.

Дима, осматривая результаты их утреннего труда, кивнул – коротко, деловито. Но в уголке его губ дрогнуло что-то, похожее на удовлетворение.

– Ну вот, – сказал он, и в его голосе уже не было ледяной строгости, лишь усталая констатация. – Тоже ведь работа. И никто, кроме нас, её не сделает. – Он посмотрел прямо на Никиту. – А теперь погреб. На размышления о вечном там, считай, идеальные условия: тихо, темно и прохладно. Можешь параллельно тренировать концентрацию. Димка подошел к стене с планом и поставил отметку напротив строки «Уборка в доме» и отправился к выходу, серьёзно, по-отечески взглянув на Никиту, который молча с улыбкой побежал следом.

В деревенском антураже их быта были свои, едва заметные постороннему глазу, но важные нюансы. Выйдя из дома на крыльцо, Дима не просто прикрыл за собой дверь. Он вытащил из незаметного считывающего устройства у косяка плоский, похожий на камень, магнитный ключ и повесил его себе на шею, заправив под рубаху. Раздался тихий, но отчетливый щелчок – электрическая цепь замкнулась. Теперь дом и вход в периметр участка были заблокированы сигнализацией. Щелчок за спиной прозвучал как точка, поставленная в утреннем домашнем уюте. Теперь начиналась другая работа.

Перед ними расстилался бесконечный огород в двадцать соток. Слева, у самого забора, начинали атаку на обоняние кусты клубники и смородины, от них тянуло сладковатым, пьянящим духом. Справа высились две длинные теплицы под мутным поликарбонатом, откуда сладкий аромат ягод и пряных трав тщетно пытался перебить крепкий, влажный и землистый запах томатных грядок. А дальше, как полагается главному кормильцу, волнами уходила вглубь участка зеленая поросль картофеля, разделяемая иногда стройными рядами капустных кочанов.

– Ну что, философ, – сказал Димка, – Начнем с самого любимого. С картошки. И давай без разговоров о вечном, а то до вечера не управимся.

Без заминок братья принялись за работу – рыхлили землю, удаляли сорняки. Трудились бережно и ответственно, словно огород главное богатство семьи. На обработку картофельных грядок ушло без малого два часа. Еще столько же – на остальные культуры, полив из тяжелых леек. К полудню, когда спины ныли, а руки были в земле по локоть, основные огородные дела были завершены.

Братья, скинув перчатки, направились к теплицам. Войдя в первую, их обволокло густое, почти осязаемое тепло и терпкий, зеленый запах томатной ботвы. Растения стояли стеной, увешанные гроздьями еще зеленых помидоров. Во второй теплице царила влажная духота, а непослушные плети огурцов вились по шпалерам, пряча в своей чаще темно-зеленые плоды. Но ни одного спелого овоща, чтобы сорвать и тут же съесть, не находилось – мама, видимо, уже успела собрать утренний урожай. Да и её самой здесь не было.

– Ушла, значит, – констатировал Димка, вытирая лоб. – Наверное, в доме дела есть. Или в мастерскую занесло что-то. Давай и мы, передохнем малость. Чайку попьем.

Вернувшись с огорода в дом браться почувствовали запах обеда. Никита побежал в кухню отмечать выполненные задачи, Дима отправился в небольшую комнату рядом с кухней, которую называли чуланом. Там была мама, довольная своим урожаем – два ведра с огурцами, корзина помидор и три ведра с ягодой.

Её русые, с проседью у висков, волосы, собранные в небрежный пучок, были слегка растрепаны. Она машинально провела по ним пальцами, приглаживая и поправляя выбившиеся пряди. Её одежда – растянутые в коленях штаны и запачканная землей футболка – могла бы создать образ неряхи, но в каждом её движении читалась такая спокойная, хозяйская уверенность, что наряд казался не признаком беспорядка, а боевым снаряжением, в котором она только что одержала очередную маленькую победу над природой.

– Димка, посмотри, какая красота, – мама с гордостью провела рукой над ящиком с ровными, румяными помидорами, которые она только что принесла. – Совсем немного, нальются еще, покраснеют. Я вечером точно дома, буду консервацией заниматься. А вы что на вечер решили? – Её взгляд скользнул с одного сына на другого, и она тепло улыбнулась. – Ну, пойдём обедать, у меня всё готово. Суп сегодня, наваристый.

Никита, не удержавшись, тут же подхватил, бросив лукавый взгляд на старшего брата:

– Мам, а Димка на рукоделие собрался, ему точно Аленка нравится! – выпалил он, явно наслаждаясь моментом.

Дима покраснел не от смущения, а от мгновенной досады. Его брови сдвинулись.

– Какой же ты болтун! – отрезал он, и в его голосе прозвучала металлическая нота, похожая на стук топора по полену. – Я дома сегодня останусь. Заготовкой дров займусь. – Он бросил на брата взгляд, полный предупреждения, и шагнул в сторону кухни.

Мама лишь покачала головой, но в уголках её глаз заплясали смешинки.

– Ну, разобрались. Значит, у нас сегодня вечером творческая мастерская, – сказала она. – А сейчас всем мыть руки. Обед стынет. Никита, позови своего друга из мастерской. И не забудь ключ у двери снять, когда зайдёте.

Отец вошел в кухню последним, и комната словно на мгновение затаила дыхание. Он сел за стол, заняв свое привычное место во главе, и этот простой жест был полон молчаливой весомости. Его лицо действительно было грубоватым и угловатым, словно вытесанным топором из крепкого дубового корня: выступающие скулы, твердый подбородок, нос с легкой горбинкой. Хмурые, широкие брови, почти сросшиеся на переносице, нависали над глазами, создавая постоянное выражение сосредоточенной, недовольной озадаченности, будто он непрерывно решал в уме сложную задачу по укреплению целого мира. Глаза, серые и холодные, как речная галька, смотрели из-под густых прядей волос с привычным прищуром – то ли от вечной усталости, то ли от привычки вглядываться в суть вещей, мимо которой другие проходили.

Ему было слегка за сорок, но седина, щедро проступившая в его коротко стриженных волосах и особенно в светлой, аккуратно подстриженной бороде, прибавляла ему лет. Эта борода была не просто растительностью на лице – она была его доспехами. Она скрывала линию губ, смягчала овал щек, пряча от остальных людей мгновенные искорки улыбки, гримасу утомления или вспышку неподдельного волнения. За ней он казался каменной глыбой – невозмутимым, непоколебимым и строгим.

Но тот, кто знал его давно, читал иное. Читал в том, как эти строгие глаза, обводя стол, на секунду дольше задерживались на сыновьях – на загорелой, напряженной шее Димы, на мечтательном лице Никиты. В них, в глубине за прищуром, жило недовольство не ими, а миром, который заставлял их так быстро взрослеть. Каждый день он видел в мальчишках новые перемены – уверенную силу в плечах старшего, пытливый блеск в глазах младшего – и с гордостью, пуще прежней, расцветала в нем отцовская любовь. Он никогда не говорил о ней вслух – не потому, что хотел казаться суровее, а потому, что слова казались ему ненадежной валютой, ведь куда важнее дела и поступки. Его любовь была в наточенной косе, что ждала Диму у порога, в странной детали от старого прибора, которую он неделю назад молча положил на стол Никиты. Её знали все без сомнений – в крепком, кратком «молодцом» после тяжелой работы, в том, как его большая, исчерченная царапинами и следами пайки рука невзначай, но точно ложилась на плечо сына, ощупывая твердость мышц, проверяя, крепко ли стоит его опора.

Он молча кивнул жене, приняв от нее дымящуюся тарелку, и его взгляд, встретившись с её, смягчился на долю секунды, став просто усталым и родным. Суровость оставалась на лице, как рабочий шрам, но в тишине, наполненной лишь звоном ложек и запахом горячего супа, его присутствие было не грозой, а крепкой, надежной стеной, за которой можно было позволить себе устать, поспорить и мечтать.

После работы в огороде у ребят проснулся волчий аппетит, и они с нетерпением ждали, когда мама накроет на стол. Делала она это безупречно и тщательно – не возникало сомнений, что еда приготовлена с любовью и заботой. На обед были ароматные щи из своей молодой капусты и свежий хлеб.

– Дима, хлеб на тебе, – сказала мама, передавая теплую, душистую краюху старшему сыну. – А я пока печенье из духовки достану к чаю. – Ее руки, ловкие и уверенные, расставляли тарелки с густым, дымящимся супом. Она кивнула головой, обводя взглядом стол, – призыв и разрешение сесть одновременно.

Устроившись на своих местах, все взялись за ложки. Только Никита слегка откладывал начало трапезы, вертя в пальцах краюху хлеба.

– Никита, а ты сам куда, сынок, собрался вечером? – спросила мама, уже присаживаясь и оглядывая его.

– А я к Древнему пойду, – тихо, почти в тарелку, пробормотал Никита. – Но я ненадолго. Можно я ему печенье отнесу с молоком? Он любит очень, – добавил он уже чуть громче, но все равно стеснительно, ожидая неодобрения или вопросов.

За столом на секунду повисла пауза, нарушаемая лишь тихим хлюпаньем супа в тарелке отца.

Свет из окна, смягчённый облаками, падал на Димку. Его лицо было светлой поляной: фарфорово-бледная кожа, сквозь которую угадывался легкий румянец, светлые, почти прозрачные русые волосы, падающие на лоб, и глаза – не ярко-зеленые, а цвета молодой прибрежной травы. Черты лица были мягкими, но уже с мужской структурой – челюсть становилась тверже, скулы обозначились. На этом светлом фоне особенно заметными казались следы бушующей юности – красноватые высыпания на лбу и щеках. Его широкие плечи и развитая грудная клетка, казалось, с трудом умещались за столом, тело перерастало само себя. Он пил бульон спокойно и неторопливо, стараясь не издавать ни звука, подражая отцовской сдержанности. Взгляд его светлых глаз был прикован к маме – он ждал, когда она начнет разговор. В его молчаливой позе чувствовалась непривычная, но уже освоенная роль: он старший, и в отсутствие отца именно он – тихая, но незыблемая опора.