Коэффициент живучести
- -
- 100%
- +
— Где мы? — спросил Руслан. — Это... Москва?
— Это «Везде», — Пашка стоял рядом, сдвинув маску на пояс, и смотрел на руины без всякого выражения, как смотрят на рабочее место. — Майор тащит сюда куски мест, где ему было больно. Или будет — он в таких вещах не делает разницы. Сталинград. Грозный. Донецк. Пригороды Берлина. Он мешает их, как в бетономешалке, и заливает в свои формы. Видишь стену с мозаикой?
Он указал на обломок, где сквозь копоть угадывались счастливые пионеры с горном — кусок школьного фасада, отломанный, как корка от хлеба.
— Школа. Не спрашивай какая: здесь все школы — одна. А вон тот пролёт моста — из-под Киева. География этого места — не карты, свежак. География этого места — болевые точки. Запоминай не улицы. Запоминай, где болит.
И тут воздух изменился.
Тяжёлая, вязкая темнота, в которой они прожили ночь, начала сереть — но не так, как сереет ночь перед рассветом. Она не отступала и не рассеивалась. Она становилась прозрачной изнутри, стекловидной, как мутный раствор, в котором пошла реакция, — и в глубине этой прозрачности, слой за слоем, начало проступать.
ДЗЫНЬ.
Звук ударил по ушам — тонкий, высокий, на грани ультразвука, словно кто-то тронул исполинский камертон, и камертоном был весь мир. Струны — Руслан теперь знал это слово — отозвались все разом, единой нотой, от горизонта до горизонта.
Он инстинктивно вжал голову в плечи.
— Началось, — Пашка натянул маску на лицо; влажный чвак прозвучал буднично, как щелчок тумблера. — Не смотри туда, где должно быть солнце: его нет, а привычка искать — есть, и она тут дорого стоит. Смотри на структуру.
Руслан поднял глаза к небу.
Неба не было.
Там, где положено быть облакам, из серой мути проступала Сетка.
Сначала — основные тросы: толстые, как магистральные трубы, туго натянутые, уходящие за горизонт во все стороны разом. Они проявлялись медленно, тон за тоном, как проявляются на снимке самые тёмные места, — и просвечивали сквозь муть, как вены под бледной кожей запястья. Потом пошли поперечные — тоньше, чаще, они переплетались с продольными, скручивались в узлы, узлы держали новые нити, и через минуту весь небосвод, от края до края, стал тем, чем был всегда и что ночь милосердно скрывала.
Гигантской ржавой сеткой-рабицей.
Ржавчина на ней разгоралась в лучах невидимого источника — не золотом, не багрянцем, а грязно-оранжевым, воспалённым, цветом старого железа и несвежей крови. Этот свет и был здешним днём.
Тени от сетки легли на землю.
И мир стал клетчатым.
Каждый камень, каждый обломок, перевёрнутая башня, пионеры на стене, сам Руслан и его вытянутая рука — всё оказалось расчерчено на ровные, спокойные, аккуратные ромбы. Он стоял и смотрел, как тень узла медленно ползёт по его рукаву, и чувствовал себя товаром, на который нанесли разметку.
— Геометрия, — голос Пашки из-под маски звучал глухо, как из бочки. — Порядок. Майор любит порядок: война — это хаос, а армия — это устав. Квадратное катать, круглое носить, всё по линеечке. Мы в клетке, папаша. Просто у нашей клетки прутья не по бокам, а над головой. Многим так даже спокойнее — не видно, куда бежать, значит, и бежать не надо.
Он шагнул вперёд — странно, боком, виляя, — и Руслан не сразу понял, что Ищейка обходит линии теней. Не наступает на ромбы. Идёт по швам.
— За мной. След в след. И вниз смотри: видишь блеск у земли?
Руслан прищурился. Зрение перестраивалось под этот графичный, штриховой свет — и перестроилось: в десяти сантиметрах над землёй, между тенями рабицы, натянутые от руины к руине, блестели тончайшие серебряные нити.
Струны. Десятки. Сотни. Целая нотная запись, разложенная по земле, — и все они мелко, непрерывно вибрировали, издавая на пределе слышимости тот самый звук.
— Нервы, — сказал Пашка. — Периметр. Ты одну уже дёргал — дважды, я слышал. Повезло: ночью он спит вполуха. Днём заденешь — сигнал уйдёт в Центр, Майор проснётся и почешет это место. Артиллерией. Или просто сожмёт квадрат — это когда воздух становится бетоном. Двигайся аккуратно, свежак: считай, что весь мир под сигнализацией, а ты — вор без сноровки.
Руслан встал в след Пашки. Его шатало, рука горела, но он поймал знакомую рамку и вцепился в неё:
«Полоса препятствий. Лазерная сигнализация в хранилище. Принцип известен: не пересекать луч. Скорость — вторична, траектория — всё».
Они пошли. Пашка двигался, как танцор в минном балете, — и Руслан копировал: шаг, разворот плеч, пауза, шаг. Выходило неуклюже; полы пальто цеплялись за углы обломков, и он в конце концов подвязал их узлом на животе, наплевав на остатки кашемирового достоинства.
Один раз он всё-таки почти задел струну — носком единственного ботинка, на волос.
— Стоп! — шикнул Пашка, не оборачиваясь: услышал. — Глаза разуй. Хочешь стать как Лёнька?
— Кто?
— Вон он. Слева по курсу. Передай привет.
У обочины тропы, между двумя обломками стен, стояла статуя.
Сначала Руслан решил: памятник. Плохой, самодельный, — человек в позе бегущего: одна нога поднята и не опустится никогда, корпус в наклоне, рука выброшена вперёд, к чему-то, до чего оставался метр. Рот открыт в крике, которого не слышно восемьдесят лет.
Он был из бетона. Грубого, серого, с вкраплениями гравия, — и бетон не облеплял его, а был им: складки ватника, шнуровка ботинка, жилы на вытянутой шее — всё серое, всё каменное, всё одно.
А из бетонной кожи — из шеи, из запястий, из глазниц — выходила ржавая колючая проволока. Не обвивала. Выходила изнутри, как выходит из ствола осколок, который дерево решило пережить.
— Лёнька Харон, — представил Пашка. — Хороший был мужик. Перевозчик — потому и Харон: водил людей через периметры, как я вожу. Только я такты нюхаю, а он их считал. Математик. Говорил: у сжатия есть ритм, семь секунд запас, я успею.
Пашка подошёл и постучал костяшками по бетонному плечу. Звук был глухой, каменный, окончательный.
— Не успел. На полшага. Рабица сомкнулась, квадрат затвердел — и он теперь часть архитектуры. Несущая конструкция. — Ищейка помолчал и добавил без всякой интонации, отчего вышло только страшнее: — Здесь так со всеми, кто решает, что понял систему. Система не против, чтобы её понимали. Она против, чтобы на этом экономили.
— Он... мёртв? — спросил Руслан.
— Кто знает, — философски отозвался Пашка. — Может, он до сих пор думает, что бежит. Время внутри бетона течёт медленно. Может, для него ещё и полшага не прошло. — Он повернулся. — Идём. И вот что, свежак...
Маска смотрела не в лицо Руслану. Ниже. На правую руку.
— Ты фонишь.
Руслан опустил взгляд.
Тряпка — оторванная подкладка пальто, которой он замотал обрубок пальца, — пропиталась насквозь и почернела. Но страшно было не это. Над повязкой, в оранжевом свете дня, поднимался дымок. Тонкий, красноватый, слабо светящийся — не дым и не пар: он не рассеивался, а таял, как тает след трассера.
— Это не дым, — сказал Пашка. — Это свет. Ты вытекаешь, папаша. Жизненная сила испаряется через дырку. Ты сейчас — лампочка в тёмной комнате, и с каждым часом ватт прибавляется.
Он присел, глядя на тропу позади них, и Руслан проследил за маской: на камнях, там, где он проходил, темнели капли. Его капли. И каждая — он видел это теперь ясно — слабо, ровно светилась изнутри. Дорожка. Пунктир из маленьких маяков, честно указывающий: прошёл здесь, шёл туда.
Пашка молча зачерпнул горсть серой пыли и присыпал ближние капли — одну за другой, привычным движением, каким затирают следы. Свет под пылью гас нехотя, как угли.
— И что это значит? — спросил Руслан, хотя уже считал сам.
— Это значит, что ты притягиваешь всех, кто голоден. А здесь, — Пашка выпрямился и повёл маской по руинам, по клетчатому мёртвому городу, — здесь голодны все. Тени идут на свет, как мошка. Ищейки — я не один такой красивый — чуют за версту. Если не найдём медика и не закроем утечку, к вечеру тебя сожрут. Или сам дотечёшь до донышка и станешь пустышкой. Серым. Видел ночью колонну? Вот. У них у всех когда-то была дырка, которую не заткнули.
Руслан стиснул зубы. В голове, поверх боли и дурноты, щёлкнуло привычное:
«Ресурс ограничен. Пробоина в баке, топливо уходит, скорость утечки растёт. Задача: дойти до ремонтной базы до полной остановки двигателя. Всё остальное — потом».
— Где бункер? — спросил он жёстко, деловым голосом, которым двадцать лет открывались любые двери.
Маска повернулась к нему — и Руслану показалось, что под ней усмехнулись.
— Ожил, — сказал Пашка. — Хорошо. Рядом бункер, километр по прямой, полтора — по швам. Только учти: там не любят ярких. Яркий — это или еда, или неприятности, третьего у них не заведено. Готовься торговаться.
— У меня нет денег.
— Деньги, — Пашка издал под маской короткий звук, который у людей называется смешком. — Ты ещё визитку предложи. У тебя есть мозги, свежак. Надеюсь. Потому что, кроме мозгов и дырки в пальце, предложить тебе нечего, а дырка спросом не пользуется.
Он развернулся и двинулся дальше — вихляя, по швам, между струн, и Руслан пошёл следом, прижимая светящуюся руку к животу, кутая её в полу пальто, пряча свой предательский свет, как прячут за пазухой краденое.
Позади, на обочине, остался бетонный человек, бегущий никуда. Впереди, за грядой руин, над приземистым серым горбом — не то дотом, не то холмом с дверью — поднималась в клетчатое небо единственная на весь мёртвый город струйка настоящего дыма.
Там что-то горело. Там что-то грели.
Там были живые.
Ржавая рабица над головой гудела ровно и бесстрастно, как гудит трансформатор, — отсчитывая свет, тепло и минуты, которых у Руслана оставалось меньше, чем ему хотелось бы знать.
ГЛАВА 6. АУДИТ
Бункер прятался в подвале разрушенной панельной хрущёвки, от которой остался скелет первого этажа — рёбра перекрытий да пара оконных проёмов, глядящих в клетчатое небо пустыми глазницами. Вход был замаскирован грамотно, с пониманием дела: нагромождение бетонных плит, между ними — чёрный зев провала, в провале — куча мусора, а под мусором, если знать, куда смотреть, угадывался ржавый массивный танковый люк, вваренный прямо в арматуру фундамента.
Дверь, которую не найдёт тот, кто ищет дверь.
Пашка присел на корточки, подобрал обрезок арматуры и выбил по металлу ритм: два коротких удара, пауза, один длинный — не удар даже, а шаркающий провод железом по железу. Код. Здесь даже стук был документом с подписью.
Скрежет.
Люк дрогнул и пошёл вверх с тяжёлым маслянистым вздохом, и из отверстия ударил клуб тёплого спёртого воздуха. Он врезался Руслану в лицо, и голова закружилась — не от вони: от того, что за трое суток он впервые вдохнул воздух, в котором жили. Застарелый пот. Табак-самосад. Оружейная смазка. Сладковатый душок гнилых тряпок. Дым. Люди.
— Ныряй, — Пашка подтолкнул его к краю. — И запомни правило номер один, свежак, оно тут вместо «здравствуйте»: здесь нет пассажиров. Здесь все — экипаж. Хочешь жить — докажи, что полезен. Балласт сбрасывают. Быстро и без сожалений — у них на сожаления пайка не выделена.
Руслан нащупал скользкую от конденсата перекладину и полез вниз — медленно, одной левой, прижимая пульсирующую правую к груди. Перекладин было одиннадцать. Он посчитал их машинально, как считал всё, — и на одиннадцатой подошва единственного ботинка встала на утоптанный земляной пол.
Внизу царил полумрак.
Единственным источником света была керосиновая лампа — старая закопчённая «летучая мышь», подвешенная к потолочной балке. Её жёлтый дрожащий огонёк выхватывал из темноты угловатые тени, и тени плясали по бетонным стенам, создавая иллюзию движения там, где никто не двигался. В центре, под лампой, стояла буржуйка, в которой едва тлели угли — не грели: обозначали, что огонь здесь в принципе бывает. Вокруг, на снарядных ящиках, сидели люди.
Руслан ступил с лестницы — и кожей почувствовал, как пространство сгустилось.
Взгляды. Тяжёлые, немигающие, они ощупывали его, как лучи досмотровых сканеров: сверху вниз, по карманам, по рукам, по единственному ботинку. Он знал такие взгляды — так на таможне смотрят на груз без документов. Оценивают не «кто ты». Оценивают «сколько с тебя можно взять и во сколько обойдётся утилизация».
И он сделал то же самое. Рефлекторно, раньше страха: провёл встречный аудит.
Помещение: бетонная коробка шесть на восемь, сухая, обжитая. Нары в два яруса — четыре спальных места на пятерых, спят посменно. Инвентарь: буржуйка, лампа, самодельный стол из двери. В углу — гора пустых консервных банок, и банки вылизаны. Не вымыты — вылизаны, до зеркального блеска, как вылизывает жесть только очень терпеливый голод.
Активы: люди. Пятеро. Пассивы: он сам.
— Ну и кого ты нам притащил? — раздался женский голос. Звонкий — и стёртый по краям, как монета, которая долго ходила по рукам.
Из тени, отделившись от стены, вышла девушка. Короткая стрижка «под ёжик», через щёку — старый шрам, тонкий, аккуратный, почти украшение. Растянутый свитер с горлом, варёные джинсы, каких Руслан не видел с детства. В руках — перочинный ножик и деревянная щепка: она строгала её, судя по стружке под ногами, уже давно и без всякой цели. Руки, занятые бесцельной работой, — руки, которые нельзя оставлять пустыми.
Она подошла, сощурилась на него в свете лампы — без злобы, с усталым профессиональным любопытством.
— Ну и вид у тебя, — протянула она. — Как будто алкаша из сугроба выкопали. Грязный, трясёшься... — Она заглянула ему в глаза, и взгляд у неё оказался неожиданный: умный, быстрый, каталогизирующий. Взгляд человека, который привык анализировать, а не бить. — Растерянный. Домашний. Сразу видно: не боец. Долго такие здесь не живут, парень. Тут характер нужен, а у тебя в глазах одна тоска и опись имущества.
— Свежак, — сказал Пашка, спрыгивая следом и отряхивая ладони. — Жанна, я долг закрыл. Целый, ходячий, с головой — принимай по описи. Мы в расчёте. Дальше — ваша головная боль.
В самом тёмном углу, куда свет лампы не доставал вовсе, зашевелилась гора.
Она поднималась долго — так встаёт то, что очень большое и очень экономное в движениях. Человек. Гигант в тельняшке, поверх которой был надет самодельный разгрузочный «лифчик» с подсумками, — и когда он выпрямился, его тень накрыла половину бункера, включая Руслана целиком.
Лязг.
Звук передёргиваемого затвора в этой тишине прозвучал как приговор, зачитанный без вступительной части. Гигант поднял пулемёт — тяжёлый ПКМ с потёртым до белизны цевьём — и чёрный зрачок ствола уставился Руслану в грудь. Прихватив заодно, отметил Руслан краем сознания, и Пашку: сектор огня был выбран грамотно, на двоих.
Гигант не сказал ни слова. Лицо его было неподвижно, как высеченное, — но в глазах стояла холодная, простая, зоологическая готовность, и Руслан понял без перевода: этот не будет задавать вопросов. Этот выстрелит, если ему не понравится, как кто-то дышит. И промахнуться с трёх метров из пулемёта ещё никому не удавалось.
— Спокойно, Ваня, — раздался властный голос из глубины. — Отставить. Дай поглядеть.
Из-за буржуйки вышел мужчина.
Ватник, наброшенный на плечи. Галифе, сапоги, широкий офицерский ремень со звездой на пряжке — всё ношеное до последней степени и при этом в порядке: подшито, подтянуто, на местах. Лет пятьдесят на вид — и что-то в осанке подсказывало, что «на вид» здесь ничего не значит.
Но сначала командир посмотрел не на новичка. На жёлтый лоскут, висевший у Пашки на поясе.
— Правила помнишь?
— Под крышей не надеваю, — Пашка поднял ладони, разом растеряв половину своей вихлявости.
— Вот и не надевай. Пока она на поясе — ты гость. Наденешь — станешь функцией. А в функцию я стреляю. — Сказано было без нажима, скучно, как зачитывают пункт устава, и от этой скуки веяло такой практикой, что Руслан поверил сразу и навсегда.
Пашка козырнул двумя пальцами — вихлявым, дворовым движением, — скользнул вверх по лестнице, и люк мягко лязгнул за ним. Расчёт закрыт. Ищейка ушёл в свою ночь.
Командир подошёл к Руслану вплотную, полностью игнорируя наведённый пулемёт — так ходят под своей артиллерией. Взгляд у него был цепкий, колючий, приёмочный.
— Кто таков?
— Руслан.
— Не имя спрашиваю. Звание. Часть. Документы есть?
— Гражданский.
— Год на дворе — какой был? Там, у тебя.
— Две тысячи двадцать пятый.
Что-то прошло по лицу командира — не удивление: сверка. Цифру приняли, занесли, использовали.
— Восемьдесят с гаком, — сказал он непонятно и грубовато взял руку Руслана — левую, здоровую, — повернул ладонью вверх, провёл большим пальцем по подушечкам. — Кожа мягкая. Мозолей нет. Окопа не рыл, у станка не стоял. Интеллигенция? Снабжение?
— Управляющий, — сказал Руслан. — Бизнесмен.
— Торгаш он, Клим, — вставила Жанна, не отрываясь от щепки. — По-вашему — нэпман. Или ростовщик.
— Спекулянт, значит, — Клим сплюнул на земляной пол. — Начальство. Бумажная душа. Толку от тебя здесь ноль: винтовку не удержишь, ходишь как цапля, жрать просить будешь.
Его взгляд скользнул ниже — и остановился на правой руке Руслана, замотанной чёрной от крови тряпкой. Сквозь слои ткани пробивалось слабое, болезненно-розовое свечение. Как тлеющий уголь, завёрнутый в ветошь.
Лицо Клима потемнело в одну секунду. Он отступил на полшага — не отшатнулся: именно отступил, как отступают от гранаты с выдернутой чекой, выбирая, куда падать.
— Ранен?
— Порезался. Там, в яме. Светлячок сел, пришлось...
— Не ври мне про «порезался», — жёстко оборвал Клим и сделал короткий знак; ствол ПКМ поднялся на палец выше. — Это не порез. Ты фонишь, гражданский. Ты сейчас — кусок мяса в клетке с волками, и на твою лампочку сбегутся все ищейки округи. А вместе с ними — то, от чего и ищейки бегают.
— Мне нужно перевязать...
— Ваня. Сколько у нас свинцовой ленты?
Гигант, не опуская пулемёта, медленно отнял одну руку от цевья и показал два пальца.
— Два мотка, — перевёл Клим. — Это НЗ. Неприкосновенный запас на прорыв к Эпицентру — единственная вещь в этом мире, которая гасит такую засветку. И я не буду тратить его на гражданского, который сдохнет на первом же переходе. — Он посмотрел на Руслана в упор, и в глазах его не было ни злости, ни жалости — только сухая арифметика офицера, у которого мало ресурсов и много ртов. — Уходи. Топай лесом, подальше от нашего сектора. Не хватало, чтоб нас накрыло из-за твоей иллюминации.
Руслан почувствовал, как сердце ухает вниз, в пустой желудок.
Его выгоняли. Обратно — в клетчатый мёртвый город, к струнам и бетонному Лёньке, с одной рукой, без воды, без оружия, светящегося, как новогодняя витрина. Он прикинул это как маршрут — и маршрут не строился: все ветки заканчивались одинаково, разница была только в сроках. Это смерть. Не метафора — логистическая неизбежность.
Страх качнулся и начал подниматься — и упёрся в привычку. Двадцатилетнюю, вбитую в рефлекс привычку человека, у которого срывалась не одна сотня сделок: когда позиция слабая — не защищайся. Ищи их проблему. У всех есть проблема. Найди — и ты уже не проситель. Ты поставщик решения.
Руслан начал смотреть. По-настоящему, рабочим взглядом, вторым проходом аудита.
Гора вылизанных банок в углу — раз. На столе-двери — ни крошки, ни очистка: сюда давно не приносили ничего, что имеет очистки, — два. Парень у печки — молодой, в накинутой на плечи шинели — сидел, уткнувшись носом в колени, и плечи его мелко, непрерывно дрожали; рядом лежала брезентовая сумка с выцветшим красным крестом, и руки парень держал зажатыми между колен — прятал. Три. У гиганта Ивана скулы выпирали так, что кожа на них казалась пергаментной, — четыре. А у старика в очках с перемотанной проволокой дужкой, что весь разговор писал что-то в толстой тетради, карандаш в пальцах ходил ходуном — не от холода. От слабости. Пять.
Они голодали. Давно, жёстко, по-настоящему — и держали строй из последнего.
— Я не уйду, — сказал Руслан.
Ствол ПКМ сместился на ладонь. Теперь он смотрел Руслану в лицо.
— Ты плохо расслышал приказ? — тихо спросил Клим.
— Вы голодаете, — быстро, ровно, переговорным темпом сказал Руслан. — Банки в углу вылизаны — не вымыты, вылизаны. На столе неделю не было еды. Ваш пулемётчик потерял килограммов пятнадцать от боевого веса — разгрузка сидит на нём, как с чужого плеча, а шил он её по себе. Вы все двигаетесь по короткой траектории — экономите калории. У вас ноль припасов и, судя по тому, как вы на меня смотрите, ноль идей.
— А ты глазастый, — Жанна перестала строгать. Нож замер в её пальцах. — И что дальше, глазастый? Накормишь нас? Из рукава?
— Мы искали, — глухо сказал парень у печки, не поднимая головы. Голос у него был молодой и стёртый. — В округе пусто. Все подвалы перерыли, все точки. Вычищено ещё до нас. Годы назад.
— Или вы искали не там.
— Самый умный выискался? — Клим шагнул к нему, и рука его легла на кобуру — жёлтую, командирскую, с тяжёлым содержимым. — Тут война, лавочник. Тут снабжение не работает. Тут жрут то, что найдут, а находят то, что плохо спрятано.
— Снабжение работает всегда, — сказал Руслан. — Даже на войне. Особенно на войне: армия без подвоза кончается за трое суток, это знали ещё до вашего призыва. Значит, где-то в этом секторе есть узлы, склады, брошенные плечи подвоза. Думаю, я могу помочь их найти.
— Чем? — Клим не снимал руки с кобуры. — Ты карту читать умеешь? Минные поля знаешь? Может, ты у нас сапёр в пиджаке?
И в этот момент из дальнего угла — самого тёмного, куда «летучая мышь» не доставала вовсе, — донеслось бормотание.
Руслан только теперь разглядел: там, у стены, сидел человек. Неподвижный, прямой, с закрытыми глазами. На голове — огромные наушники от танковой радиостанции, и провод от них уходил не к рации.
Провод уходил в стену. Вмурованный в бетон, вросший, как корень.
— ...ноль-восемь... отбой... Б-двенадцать... пусто... возврат... семь-девять... запрос...
Голос был ровный, монотонный, без единой человеческой интонации — так читает цифры машина, которой всё равно.
— Кто это? — тихо спросил Руслан.
— Высосанный, — старик в очках впервые оторвался от тетради. Голос у него оказался мягкий, учительский, с той особой чёткостью, с какой говорят люди, привыкшие диктовать. — Бедняга. Нашли его таким три цикла назад — уже с проводом. Он служит антенной: ловит эхо. Обрывки эфира, память, мысли Майора — я, признаться, до конца не разобрался, что именно. Он не спит. Никогда. Мы кормим его с ложки, и он глотает, не прерывая... вот этого. Мы пытались засечь по его цифрам хоть что-то полезное, но там бред: квадраты, запросы, отказы...
Руслан сделал шаг к радисту. Ствол пулемёта повёл за ним, как стрелка компаса, — он не обратил внимания. Он слушал.
— ...квадрат В-четыре... заявка... отказ... переполнение... возврат на базу... — бубнил Высосанный. — ...заявка... отказ... переполнение...
Что-то щёлкнуло. Знакомое. Родное до дрожи.
— Слышите? — Руслан обернулся. — «Заявка. Отказ. Переполнение. Возврат». Это же связка. Это не бред — это регламент.
— Отказали в поддержке, — буркнул Клим. — Обычное дело на войне.
— Нет. Это не про огонь. Это диспетчерская, — Руслан говорил всё быстрее, чувствуя, как впервые за четверо суток встаёт на свою землю. — Я двадцать лет слушаю такие переговоры. Так говорят, когда склад забит под завязку и машины разворачивают от ворот, потому что некуда сгружать. Заявка на выгрузку — отказ — переполнение — возврат на базу. Классический затор. — Он повернулся к стене, где углём была начерчена карта: сетка квадратов, кресты, штриховка. — У вас В-четыре помечен жирным крестом. Что там?
— Передовая, — сказал Клим. — Мясорубка. Туда не ходят.
— Значит, там пробка. Логистический тупик: туда всё везут, но принять не могут. И система, — он кивнул на бормочущего радиста, — прямо сейчас, восемьдесят лет подряд, ищет, куда сбросить груз, чтобы не гнать машины назад под удар.