Вспоминалки

Служба в сирийской армии

Спустя два месяца срочной военной службы в Сирии меня перевели из Дамаска в Хомс. Когда я получал обмундирование (наши специалисты носили местную форму без погон), советник командира зенитно-ракетной бригады, полковник, сказал мне:

— А пистолет не бери.

— Почему?

— Если здесь начнётся какая-нибудь заваруха (только что подавили мятеж братьев-мусульман, которые убили много сирийских и советских военных), нас всех перестреляют, а тебя подержат в тюрьме и выпустят.

В какой-то степени он оказался прав: остальным специалистам надо было дома прятать пистолет от детей, а выходя в город — класть в дамскую сумочку; оставлять дома не рекомендовалось — однажды его так и выкрали у специалиста прямо из квартиры. Впрочем, оружия и так хватало. В нашем УАЗике рядом с шофёром всегда лежал автомат с прикрученными синей изолентой запасными магазинами. Один советник, подполковник, побывавший в долине Бекаа во время ливанской войны 1982 года, вообще никогда не расставался с ним: входил в комнату и клал автомат на стол.

Хафезу аль-Асаду (отцу Башара) удалось в 1982 году с помощью войсковой операции уничтожить братьев-мусульман в Хаме и зачистить их по всей стране. Мне повезло: я приехал после войны в Ливане и событий в Хаме — ничего не было; вернулся в Москву — теракты в междугородних автобусах и поездах (1985-1986 годы); приехал — опять ничего не было.

После терактов 1982 года у всех сначала был страх. Рассказы о взрыве у Синего Дома в Дамаске (там находились Аппарат ГВС — главного военного советника и жилые квартиры), о массовом расстреле братьями-мусульманами курсантов артиллерийского колледжа в Алеппо и нападениях на советских и сирийских военных были на слуху у всех. Их сопровождал своеобразный чёрный юмор. Идём по Дамаску несколько человек быстрым шагом и в шутку называем себя «цель — Бегущий хаби́р (специалист)». В спортивной стрельбе есть мишень «Бегущий кабан».

Однажды вечером на улице началась дикая стрельба. Мы с детьми легли на пол между кроватями, затем перебрались в совмещённый санузел, где устроились на табуретках. Напротив находилось местное управление госбезопасности (мухабара́т), которое могло подвергнуться нападению. Из закрытого стеной полуподвала, где мы жили, было мало что видно, но мы почему-то не слышали звуков разбивавшегося стекла. Поэтому я включил телевизор и узнал следующее: вражеские голоса передали по радио, что умер президент Хафез аль-Асад (у него были больные почки), затем выяснилось, что это ложь, и люди так выражали радость. Другие специалисты и их семьи в точности повторили наши действия, а советника успокоил по телефону главный инженер бригады, говоривший по-русски. Обычно такая стрельба была на Новый год: тогда некоторые сирийские военные умудрялись палить со своих балконов даже из пулемётов. Однажды мы с детьми проходили мимо лавки, хозяин которой, видимо, смотрел по телевизору футбольный матч. Его команда забила гол, он выскочил на улицу и, стоя в нескольких метрах от нас, стал радостно стрелять из пистолета в небо (то же часто происходило на футбольных стадионах). В другой раз мы шли по тротуару, и навстречу нам двигалась стальная махина.

— Мама, мама, смотри, танка! — воскликнула наша младшая дочь.

Мы постоянно ожидали войны, но ничего не происходило.

— А что, если они нападут? — задал я как-то наивный вопрос советнику.

— Будем воевать, — коротко ответил он.

Мы выезжали в пустыню на стрельбы, проводили учения бригады и её дивизионов. Однажды на одном из них из-за короткого замыкания произошёл самопроизвольный пуск ракеты. Она врезалась в железнодорожную насыпь, за которой находилась школа, и развалилась на части. Я побывал на дивизионе с командиром бригады и советником, осмотрел с нашим специалистом обломки ракеты и принёс домой, чтобы показать жене и детям, маленькие стальные кубики, которыми она была начинена.

Как-то мы заехали на танкоремонтный завод, где тоже работали наши специалисты. Нас провели по цехам, показали, что там делают. По всему периметру завода стояли подбитые израильские танки с зияющими пробоинами в лобовой броне. Сказали, что иногда бронетехнику эвакуировали сюда с места боёв прямо со сгоревшими членами экипажа.

Вспоминаю Бейрут (после ливанской войны 1982 года), над которым словно пронёсся гигантской силы ураган: опрокинутый взрывом дом около аэродрома; патрульные вертолёты, которые взлетали друг за другом с борта стоявшего на рейде авианосца Шестого флота США и кружили в небе, наклонившись вбок, словно зоркие хищные птицы, высматривающие добычу; тени палаток с американским флагом возле ангаров и одинокую фигуру автоматчика у трапа нашего самолёта. Хаму (где только что подавили мятеж «Братьев-мусульман»), со следами от пуль и снарядов на домах, я видел в начале 1983 года. Нам разрешали её проехать, но нельзя было останавливаться.

Петровка, 38

Как-то в «Интуристе», ближе к концу рабочего дня, меня вызвал начальник отдела и сказал:

— Так, сейчас пойдёте на Петровку, 38.

Я вздрогнул от неожиданности, но он успокоил меня:

— Чего испугались? Им нужен переводчик арабского.

Я добрался туда пешком, благо «Интурист» тогда находился в правом крыле здания гостиницы «Метрополь». Когда я вошёл в комнату, указанную в пропуске, там за одним из столов сидели следователь и довольно молодой, симпатичный араб, который оказался ливанцем. Меня заставили заполнить бланк, где нужно было указать ФИО, паспортные данные и стаж работы (официально — немногим больше года), а также в особом протоколе поставить подпись под малоприятной фразой: «Предупреждён об ответственности за осуществление заведомо ложного перевода». Ливанец немного говорил по-русски, что облегчало мою работу. Следователь сначала задавал вопросы ему, затем входившим по очереди молодым людям, а я устно переводил всё это, потом с листа — то, что следователь заносил в протокол. Ливанец не сделал ни одного замечания к его записям и моему переводу и даже торопил нас, чтобы ускорить процесс.

Суть дела была банальной: в одном из ресторанов на Новом Арбате он, по словам молодых людей, стал приставать к девушке из их компании, и они затеяли с ним драку. В результате он частично разбил фужер и начал бегать с этим оружием за ними между столами. Удивительно, что они втроём не смогли с ним справиться. При этом он обратил их в бегство и остался невредимым.

— Странно, — сказал я следователю, — обычно арабы ведут себя мирно.

— Не скажите, — ответил тот. — Он участвовал в войне.

Это заставило меня проникнуться к ливанцу некоторым уважением, независимо от того, на чьей он был стороне.

Поначалу мне было интересно участвовать в работе следователя, которую я раньше видел только в фильмах или читал о ней в книгах, поэтому я иногда задавал ему вопросы. Показания ливанца, девушки и нескольких прекрасно одетых молодых людей сильно отличались друг от друга, и я обратил на это внимание следователя.

— Обычно так и бывает, — сказал он.

Постепенно мои симпатии полностью перешли к ливанцу. Он попытался ухаживать за нашей девушкой, но её друзья восприняли это слишком болезненно. Кроме того, так называемая «золотая молодёжь» мне ничем не импонировала.

Всё это продолжалось пять долгих часов и закончилось в одиннадцать. Когда мы вышли с ливанцем на пустынную ночную улицу, он испуганно попросил меня, говоря по-русски с сильным акцентом:

— Пожалуйста, пойдёмте вместе до метро. Они могут ждать меня.

Но никто его не ждал.

Тогда была зима, и я в течение этих пяти часов беспрерывно кашлял, отчего на следующий день в правом боку возник сильнейший миозит. Когда я пришёл на очередную тренировку по каратэ и нужно было в паре отрабатывать удары, мне пришлось на время стать левшой, так как правой рукой я прикрывал больной бок.

Хулиган

В вагоне поезда «Красная стрела», направлявшегося из Москвы в Ленинград, ко мне подошёл один из организаторов поездки.

— У нас проблема, — сказал он и повёл меня в двухместное купе, где на кровати сидела тёмноволосая девушка, напряжённо ожидая своей судьбы. Оказалось, что для делегации детских писателей и сопровождавших её лиц не было иного выбора, как разместить её с кем-то из мужчин на ночь в одном купе. Поскольку я был самым молодым переводчиком и имел невинный вид, выбрали меня.

— Вообще-то я женат, — зачем-то сказал я.

— А я замужем, — смущённо отозвалась девушка и, отвернувшись к стенке, проспала так до утра.

На международной конференции в Москве я, студент пятого курса Института стран Азии и Африки при МГУ, сопровождал двух писателей — из Сирии и Северного Йемена. К нам прибился журналист из Афганистана (там уже шла война), который слегка понимал английский, зато сыпал арабскими цитатами из Корана. Всё время находясь в возбуждённо-весёлом состоянии, он что-то выкрикивал и оказался вообще ужасным хулиганом.

По приезде в Ленинград, в просторном зале местного Союза писателей, хозяев и гостей конференции рассадили за двумя длинными рядами столов. Напротив нас устроилась молодая элегантная журналистка. Из-за произносимых речей было шумно, поэтому на вопросы мои подопечные отвечали письменно. В какой-то момент сириец приподнялся, чтобы дать прикурить журналистке. Вдруг — о боже! — этот красавец в великолепном светлом костюме куда-то исчез, и я увидел только его вверх поднятые ноги. Оказалось, сидевший рядом афганец вытащил из-под него стул. У того был свой переводчик с английского, мужчина лет сорока, который с улыбкой сказал мне: «Ну что же ты не доглядел». А я был занят письменным переводом.

Однако афганец на этом не успокоился. Он начал рваться выступить с речью. Дважды переводчик его останавливал, но в третий раз не успел. Афганец вскочил с места и стал произносить зажигательную речь. Мой коллега присоединился к нему и начал переводить в таком же тоне, потом все захлопали. Садясь, он спросил меня: «Ну как я переводил с фарси?» Позднее я узнал от более опытных арабистов, что им приходится заменять анекдоты, несмешные или с игрой слов, непонятной иностранцам, другими, заготовленными заранее.

На этом злоключения бедного сирийца не закончились. При отъезде писатель из Малайзии, у которого был перевес, уговорил его объединить багаж. Началось с того, что мы в машине долго ждали, когда он подъедет со своей переводчицей. В аэропорту, в условиях цейтнота, ему понадобилось менять обратно свои рубли на доллары, и строгая сотрудница Шереметьево-1 (тогда Шереметьево-2 ещё не было) сняла их обоих с рейса. Это не только привело в отчаяние сирийского писателя, которого в Дамаске должны были встречать пионеры (он возглавлял их местную организацию), но и нанесло психологическую травму мне самому — до сих пор я вижу одни и те же сны о том, как опаздываю в аэропорт.

Оба наших подопечных улетели вечером того же дня самолётом «Сирийских авиалиний», однако в Союзе писателей нам с переводчицей сказали, что в конце года при валютных взаиморасчётах советская сторона потеряет около тысячи рублей. К тому же раньше я, уже тогда не признававший никакого начальства, поссорился с курировавшим моих подопечных переводчиком-арабистом, который работал в здании правления Союза писателей СССР. Там же я видел Андрея Вознесенского. Он стоял, одетый по-зимнему, в коридоре и курил. Мне его показала переводчица. Сергея Михалкова я увидел там же спустя пятнадцать лет — величественного, опиравшегося на трость.

Сирийский паркур

Мы встречали Новый год в жилом доме Аппарата экономсоветника. В начале 1988 года Госкомитет по внешнеэкономическим связям и Министерство внешней торговли СССР были объединены в Министерство внешних экономических связей, и мы вошли в состав Торгпредства СССР в САР, сохранив отдельные здания офиса и жилдома. Было весело. Начальник отдела кадров пел на известный мотив: «Движение кадров, движение!», используя реально существующий у этой службы термин. Пили и танцевали. Вдруг ко мне подошла симпатичная медсестра из ЦМП (Центрального медицинского пункта) и, улыбнувшись, тихо сказала:

— Вы тут единственный трезвый. Можно вас попросить о помощи?

Оказалось, что она оставила ключ в квартире и не могла войти. Мы пошли по тёмной улице. Окна дома выходили на сирийский Генштаб, вдоль каменной стены которого прохаживался охранник с автоматом. Это было неприятно, но на мои последующие действия он не обратил внимания, так как снаружи стояла женщина, к тому же иностранка. Я взобрался на ограду дома, прошёл по узкой перегородке высотой около пяти метров, разделявшей садики нижнего полуподвального этажа, и перелез на нужный балкон. Расчёт был на то, что, выбив одно из витражных окошечек в его металлической двери, я дотянусь рукой до вставленного изнутри ключа. Я нанёс слишком сильный удар ногой (low kick), порезав лодыжку выше носка. Ключ при этом выпал из двери на пол. К счастью, снизу был зазор. Я просунул в него кусок разбитого стекла и вытолкнул ключ наружу. Затем вошёл внутрь и открыл дверь квартиры, где меня уже ждала обрадованная медсестра. Вообще-то я боюсь высоты, но, видимо, её присутствие придало мне смелости.

На земле предков

Однажды в Посольстве Казахстана в Москве состоялся круглый стол, на котором я, как и другие участники, выступил с небольшим докладом (позднее он был напечатан в газете местной диаспоры). В конце ко мне подошёл представительный мужчина и сказал:

— Когда вы к нам приедете? Я видел, у вас собрано много материалов.

Он оказался проректором по научной работе одного из алма-атинских университетов. Через год меня действительно пригласили туда на научную конференцию. В аэропорту нас вдвоём встретил мой новый знакомый. Мы остановились в гостинице рядом с университетом. После конференции, где я тоже выступил с докладом, мы поехали в небольшой город в 30 км от Алма-Аты. Там нас принимали в местном колледже. Мы отвечали на вопросы детей, а они на сцене танцевали и пели сначала на казахском, потом на русском языке. Всё это напоминало далёкие времена Советского Союза. За ужином молодой директор колледжа вдруг подошёл к нашему столу и тоже спел, удивив прекрасным голосом и артистичностью.

Утром проректор повёз на своей машине в Киргизию, где у него живут родственники, одного доктора исторических наук. Меня же (мой попутчик вернулся на день раньше) взяли под свою опеку местные кинорежиссёр и его помощник, которых я недавно принимал у себя в гостях в Москве. Мы поехали на знаменитый каток «Медео». Играла громкая музыка, но людей было немного. Задрав головы, мы смотрели, как вертолёт, предупреждая возможный сход лавины, сдувает с горы снег.

Здесь надо упомянуть забавный случай, который произошёл накануне. Заходя в учебный корпус с другими гостями конференции, я засмотрелся на стоявших по обеим сторонам небольшой лестницы девушек и ребят, которые, как по команде, поздоровались с нами. Споткнувшись о ступеньку, я стал падать. Слава богу, мои спутники подхватили меня за руки (во время другой поездки — в Чимкент — не успели). Рядом с катком «Медео» режиссёр и его помощник предложили мне сфотографироваться верхом на лошади, возвышавшейся горой над запорошённым снегом асфальтом.

— Давайте, — сказал я, — с лошади я ещё не падал.

В результате нас сфотографировали втроём на земле. Потом мы поехали на киностудию, где они работали. Режиссёр дал одному из ребят 200 евро, и я, в сопровождении двух джигитов и красивой стройной казашки (она играла в его фильме, исполняя современные танцы), пошёл на рынок через дорогу. Там они накупили кучу сладостей, урюка, фисташек и солёных орешков. Всё это на киностудии упаковали в большую картонную коробку.

По дороге в аэропорт мы пообедали в маленьком ресторанчике. Официантка узнала режиссёра, который снял несколько известных художественных фильмов, и мы вчетвером сфотографировались. Затем поехали дальше, и нас остановил местный гаишник (я забыл пристегнуться ремнём безопасности). Режиссёр издалека что-то крикнул ему на казахском, тот переговорил по рации с начальством и отпустил нас. В зале ожидания аэропорта помощник отошёл и вернулся с моей коробкой, зашитой в материю. Потом мы распрощались, я сел с вещами на лавочку и стал ждать объявления о регистрации на рейс. Их делали в следующей последовательности: на английском, казахском и русском языках. Я прислушивался к началу всех объявлений и поэтому в очереди на регистрацию оказался первым. Спустя четыре часа полёта я уже был в Москве.

Так прошла моя первая в жизни поездка в Казахстан. Затем было ещё несколько, сопровождавшихся интересными приключениями.

Бросок через горный перевал

Поездка на другую конференцию, которую на этот раз я совершал в одиночку, — в Тараз (бывший Джамбул) с остановкой в Алма-Ате — с самого начала пошла не по плану. Я забыл дома мобильник, и моя младшая дочь догнала меня на такси, успев поймать у стойки оформления багажа в Шереметьево-2. Выйдя ночью из алма-атинского аэропорта, я взял такси, которое кругами и зигзагами повезло меня в гостиницу. Содрав внушительную сумму в рублях, шофёр пообещал отвезти меня на следующий день в аэропорт. Утром выяснилось, что он находится в пятнадцати минутах ходьбы от гостиницы, и я понял, что такси за мной не заедет.

В аэропорту я встретил знакомого проректора по научной работе одного из местных университетов, который ехал со мной на ту же конференцию (см. вспоминалку «На земле предков»). Пока мы пили кофе и разговаривали, пропустили объявление на посадку, думая, что вылет задерживается. Вдруг я слышу голос по радио и в потоке казахской речи улавливаю свою фамилию. Мы бежим вниз по лестнице, перескакивая через ступени, и садимся в уже отъезжавший к самолёту автобус. После этого на маленьком «Боинге» добираемся около часа до Тараза. Мой спутник тут же засыпает, а меня всё ещё трясёт от волнения.

На обратном пути мой маршрут вдруг изменился. Все гости уехали на поезде, а мы, трое мужчин и женщина, отправились на «Ладе» в Чимкент. Для этого надо было преодолеть горный перевал. На основном шоссе движение застопорилось, и по совету местного гаишника мы свернули на пустую старую дорогу. Потом узнали, что через час перевал вообще закрыли из-за снежного бурана. Когда он начался, машина стала неуправляемой, и её потащило в кювет. Сквозь щели в закрытых окнах нам в лицо полетели крупные снежинки. С трудом мы продвигались вперёд. Несколько раз нас чуть не сдуло ветром на обочину (здесь бывало, в буран опрокидывались самосвалы). Слава богу, мы как-то добрались до Чимкента. Там разделились. Меня и заведующего кафедрой одного из местных вузов забрал к себе в машину его сослуживец по армии. Мы хорошо посидели в ресторане, затем переночевали в большом номере гостиницы и на следующее утро поехали на такси в аэропорт. Днём я вернулся домой, в Москву. Вся поездка заняла трое с половиной суток.

Мастер

Это был известный шахматист, участник чемпионатов Москвы и нескольких первенств СССР. Наверное, сейчас он стал бы гроссмейстером, но тогда их было не так много, как в наше время, и имена их знали все любители шахмат. Уже пожилой человек, солидный и требовательный. Он давно умер, да и времени с тех пор прошло много, однако я назову его «Мастером».

Он вошёл в зал Московского дворца пионеров, чтобы дать сеанс одновременной игры нашей группе. Обычно здесь проводились турниры, мы сидели за столами по три пары в каждом ряду, но сейчас они были выстроены в форме буквы «П». Мастер прохаживался вдоль них и, почти не задумываясь, делал ходы. Вообще мне очень нравились сеансы. Видимо, такой темп игры был идеален для меня, склонного к спешке. К тому же они проводились без часов, кроме ничейной партии с международным мастером Джоном Нанном, о которой я расскажу отдельно. Против двух других, менее опытных сеансёров, я сыграл ещё лучше — победил обоих.

Казалось, и на этот раз я ухватил птицу счастья за хвост. Сеансёр вдруг стал делать рискованные ходы. Вначале он отдал за мою ладью коня и пару пешек, затем я выиграл у него ещё две. На ферзевом фланге ладья и конь (чёрные) блокировали его короля, на другом — картина сложилась совершенно фантастическая. Четыре проходные пешки выстроились в ряд на третьей горизонтали, за ними стоял мой король, а его две ладьи притаились где-то в тылу. К этому времени другие партии закончились с предсказуемым результатом, и мы остались вдвоём с Мастером. С высоты своего роста он грозно навис над доской и выражал неудовольствие тем, что я долго думаю. Вокруг собрались наши ребята и старшеклассники, ожидая момента, когда я проведу хотя бы одну из четырёх пешек в ферзи и Мастер сдастся. Но не тут-то было. Когда я в очередной раз замер над доской, он вдруг громким, строгим голосом сказал:

— Однажды, во время сеанса, Ласкер просто смешал фигуры, когда его соперник долго думал.

«Неужели и он смешает?» — мелькнуло у меня в голове. Представьте, какой психологический удар он нанёс мне, тощему восьмикласснику, к тому же из интерната. Это сейчас школьники ведут себя, как хотят, а в то время авторитет взрослого, особенно учителя, был очень высок. Мне противостоял целый мастер, которого нам представили как детского тренера. Я занервничал, стал играть слишком быстро и через десяток ходов получил линейный мат двумя ладьями. Птица счастья была упущена.

— Не хватило техники, — снисходительно произнёс Мастер, и все молча разошлись.

Однако через пару недель в нашу комнату заглянул один из старшеклассников, наблюдавших за тем сеансом.

— Что ты здесь делаешь? Пойдём, — сказал он мне и отвёл в другую группу. Мы сыграли несколько партий, потом я и три старшеклассника пошли к метро. Спуск был крутым (всё-таки Ленинские горы), и мой новый знакомый заботливо поддерживал меня, тогда ещё неспортивного, за локоть. Они учились в десятом классе, и для них я был просто маленьким.

Как нас держали в заложниках (лихие 90-е)

Это был мой первый из четырёх банков, куда меня взяли в качестве пресс-секретаря благодаря знанию иностранных языков. Спустя два месяца меня повысили до заместителя, а ещё через пятнадцать дней — до начальника отдела. Мы арендовали помещение у владельца компьютерной фирмы. Когда банк стал испытывать трудности (а в то время они лопались, как мыльные пузыри), он сначала отключил нам телефоны, а затем выселил всех в подвал, где располагались бухгалтерия и спрятанный за железной дверью сейф. Поскольку мы долго не платили за аренду, он повесил на решётку у входа в эту большую комнату цепь с замком, но мы перепилили её напильником, взятым у строителей, работавших на крыше соседнего дома.

Раз нам позвонили, я открыл металлическую дверь и увидел четверых молодых людей. Они спросили председателя правления, затем нового владельца банка. Я, не отпирая решётку, ответил, что их нет (это была правда), и они ушли. Через пару недель те же ребята пришли с арендодателем, который числился у нас заместителем председателя правления. Он впустил их в подвал, после чего они, выражаясь по фене, начали угрожать нам и сидевшей в комнате солидной женщине — председателю правления. Когда им не удалось ничего от неё добиться, один из них, выглядевший поприличнее, обратился ко мне:

— Вы охранник?

— Нет. (Вряд ли очкарика взяли бы на работу охранником, просто ему запомнилось, что в первый раз я им открывал дверь).

— А кто?

— Начальник отдела.

— Тогда записную книжку на стол!

Не успел я возмущённо что-то сказать о нарушении прав человека, как другой, с самой бандитской рожей, крикнул:

— Ё.ни ему!

Пришлось отдать им свою записную книжку. В ней они нашли телефон старого, ныне покойного хозяина банка и обрадованно переписали его. Однако это было совершенно бесполезно: он, не вернув их банку кредит, уже сбежал с женой и дочерью за границу. Так прошёл час, в течение которого тот, кто забрал мою записную книжку, даже извинился за то, что они действовали со мной так жёстко. Однако обстановка оставалась тревожной, и мы не знали, чего ещё от них ожидать. Наконец появился владелец банка, и его отвели куда-то наверх. Он вызвал свою «крышу». Они приехали, попили с непрошеными гостями чай, и на этом всё закончилось. В момент этих переговоров наш компьютерщик выглянул на улицу и заметил через открытую дверцу только что подъехавшего автомобиля лежавший на сидении рядом с водителем миниатюрный пистолет-пулемёт типа израильского Узи.

Через несколько дней владелец банка попросил меня в целях личной безопасности поехать с ним в банк наших обидчиков. Председатель правления опасалась, что они могут возбудить против неё дело, но я успокоил её следующей фразой:

— Нет оснований: это были всего лишь риски предпринимательской деятельности.

Спустя несколько месяцев по поводу невозвращённого кредита приходил адвокат, а потом наш банк купила одна большая фирма. Но с тех пор я держал справа, под крышкой стола, свои самодельные нунчаки — на всякий случай.