«Новые речи» Лу Цзя: перевод, комментарий, исследование
- -
- 100%
- +
В настоящее время подлинность большей части текста обычно не оспаривают, в целом следуя мнению редакторов Сы ку цюань шу 四庫全書 («Полного собрания книг из четырех хранилищ», 1773–1883), которые полагали, что в тексте возможны интерполяции, но они были сделаны – самое позднее – во времена ранней Тан (VII в.). Первый достоверно описанный ксилограф «Новых речей» относится к началу XVI в.; как и во всех последующих версиях, в нем немало лакун и перестановок. Значительная часть текста Синь юй включена в свод VII в. Цюньшу чжияо 群書治要 («Важнейшее [для управления], отобранное из множества книг»[1]), который был утрачен в Китае в эпоху Сун и снова стал известен там по японскому переизданию в 1780-х годов [Loewe, 1993].
По Цюньшу чжияо цинским текстологам удалось восстановить смысл многих неясных пассажей в минских изданиях. Ван Лици в своем критическом издании в тех случаях, когда версия Цюньшу чжияо отличается от других редакций, склонен следовать именно ей.
Переводы, история исследованияПервое критическое издание Синь юй, подготовленное знаменитым текстологом Ван Лици 王利器 (1912–1998), вышло в 1986 г. в серии Синь бянь чжуцзы цзичэн 新編諸子集成 («Собрание сочинений всех мудрецов в новой редакции»). Авторам переводов, которые были выполнены до этого времени, приходилось решать текстологические проблемы самостоятельно, опираясь на наработки цинских филологов (на которых и была в большой степени построена в дальнейшем работа Ван Лици) или предыдущих переводчиков.
Полный текст «Новых речей» был впервые переведен на европейский язык – немецкий – А. фон Габайн [Gabain, 1930]. Первая версия английского перевода Гу Мэйгао 辜美高 появилась в 1974 г., когда он был защищен в качестве магистерской диссертации в Австралийском национальном университете. В переработанном виде он вышел как книга десятью с лишним годами позднее [Ku, 1988], через два года после критического издания Ван Лици, и уже успел учесть исследовательские наработки последнего.
С 2003 по 2012 г. вышли три перевода на французский: [Levi, 2003; Mo, 2006; L’Haridon, Feuillas, 2012], два последние с параллельным китайским текстом. Э. Сабаттини выпустила перевод на итальянский язык [Sabattini, 2012], на основе которого позже появился самый новый на сегодняшний день англоязычный перевод [Goldin, Sabattini, 2020].
Есть как минимум два перевода на японский язык [Кодзима, 1921; Миядзаки, 1993]. Переводы на современный китайский язык выполнены Ван И [Ван, 1995] и Цзян Айлинем [Цзян, 2015].
На русский язык трактат полностью не переводился. В 1990 г. в составе хрестоматии «Древнекитайская философия. Эпоха Хань» (сост. Ян Хин-шун), задуманной как продолжение вышедшего в серии «Философское наследие» двухтомного сборника переводов «Древнекитайская философия» (1972), были изданы переводы гл. 1, 4, 8 и 10, выполненные Е.П. Синицыным [Синицын, 1990]. Можно предположить, что перевод был выполнен до выхода в свет работы Ван Лици, поскольку о ней даже не упомянуто во вводном пояснении к переводу.
Философия Лу ЦзяДошедший до нас текст Синь юй включает ряд рекомендаций по управлению государством, построенных по большей части на противопоставлении политическим принципам империи Цинь. Для автора (авторов) власть циньских правителей утратила легитимность, поскольку, максимально отделенная от народа, положила в основу политики неверные принципы: не гуманность и справедливость, а насилие. К краху государства вели также последовательный милитаризм циньских правителей, их склонность затевать строительные мегапроекты, для которых требовалась регулярная мобилизация рабочей силы, близорукая кадровая политика. Синь юй не предполагает изначальной нелегитимности Цинь и не изображает основателя этой империи безнравственным чудовищем, но показывает, как череда неразумных выборов приводит к падению власти. Для этого памятника стартовая точка Хань, судя по всему, не особенно отличается от стартовой точки Цинь. Лю Бан и его наследники получили в свое распоряжение империю, созданную не ими; им предстояло не творить новый мир, но понять, где их предшественники свернули не в ту сторону, и избежать тех же ошибок, реализовав потенциал созданного Цинь государства.
Лу Цзя предлагает начать с идеологических изменений, считая, что гарантией успеха для государства могут быть только конфуцианские ценности и правитель – благородный муж, который «управляет, зажав в руке Путь; действует, ухватившись за Добродетель; сидит на гуманности, как на циновке; опирается на справедливость, как на посох» (1.18). Государь, который ведет репрессивную политику и полагается на военную силу, обеспечивает крах собственной власти. Эти тезисы подкрепляются примерами из событий недавней истории: князья, ценившие добродетель, становились гегемонами (для Лу Цзя это слово отнюдь не несет отрицательных коннотаций), а те, кто не обращал внимания на нужды народа и заботился только о строительстве грандиозных сооружений и войнах, погибали.
При этом в русле вездесущей в этот период натурфилософии Синь юй объясняет, что гуманность и справедливость/долг (мы используем оба этих перевода для слова 義 yì в зависимости от контекста) – не умозрительные конструкты и даже не блага, ограниченные сферой человеческого общества. Они находят себе соответствия в структуре мироздания, и об их эффективности свидетельствует не только историческая практика, но и самое устройство мира.
Теоретический фундамент трактата, объединяющий космологию с философией истории, – это первая глава, Дао цзи («Основы Пути»). Она говорит о принципиальной познаваемости мира на всех уровнях. Первая половина главы содержит краткое описание вселенной и истории человечества, а вторая объясняет, как именно человек управляет всем миром, и утверждает, что даже триграммы Цянь и Кунь – символические обозначения Неба и Земли – сочетаются в гармонии с помощью гуманности и все восемь триграмм связаны друг с другом отношениями долга/справедливости (1.20). Лу Цзя утверждает, что для завершения космогенеза необходимы совместные действия Неба, Земли и человека (точка зрения, которая встречается, в частности, еще в Си цы чжуань и в Сюнь-цзы, но была доведена до логического завершения только Дун Чжуншу 董仲舒, II в. до н.э., и Ян Сюном 揚雄, 53 до н.э. – 18 н.э.). Совершенномудрые правители и их советники и есть представители всего человечества, постоянно участвующие в становлении мировой гармонии. Ответственность правителя, таким образом, огромна – не только перед народом, но и перед вселенной.
Интересна схема исторического процесса, предлагаемая Дао цзи. История человеческого уровня вселенной трехэтапна и представляет собой постепенное изобретение пути царя. Первые совершенномудрые отучают людей от хищничества, объясняя, что они могут питаться плодами растений, строят для них дома, вводят земледелие и ткачество, создают современный ландшафт (Юй во время усмирения потопа), изобретают транспорт, ремесла, суды и пр. Следующие, «средние» совершенномудрые сосредоточивают внимание на ритуале и образовании (закон уже был создан на предыдущем этапе). Поздние совершенномудрые создают систему канонов, и с этого момента у человечества есть все необходимое для дальнейшего существования. Прогресс остановился, и теперь процветание или упадок общества и государства зависят от того, верные ли выборы будут делать верхи в каждой очередной точке бифуркации.
В других главах космологических элементов практически нет. Но они содержат многократные отсылки к заданной в первой главе схеме и неоднократно возвращаются к образу совершенномудрого как представителя центрального уровня мироздания, наблюдающего за Небом и Землей и адаптирующего свои действия к полученным от них сигналам.
Для того чтобы каждый раз выбирать благо для общества, страны и вселенной, людям нужна не только информированность и правильные ценностные установки. Синь юй постулирует необходимость внутреннего спокойствия, баланса жизненных сил, которые обеспечивают устойчивость воли. Здесь сказывается влияние даосизма. Элементы даосского взгляда на мир, как было сказано выше, для ханьских конфуцианских текстов дело нередкое. Тем более это ожидаемо для чуских текстов: даосская традиция была наиболее сильна именно в этом регионе.
При этом осуждение практики отшельничества и отказа от «пяти злаков» никак не свидетельствует о критическом отношении к даосам: в конце периода Чжаньго и в самом начале Хань, в отличие от более поздних времен, такая макробиотика еще не связывалась с даосизмом.
Готовность использовать даосские наработки, а также одновременная близость философии Синь юй к построениям Сюнь-цзы и Хань Фэй-цзы позволила Ху Ши 胡適 (1891–1962) даже отказать Лу Цзя в принадлежности к конфуцианцам, обозначив его как представителя «эклектиков» (雜家 zá jiā) [Ху Ши, 2007, с. 82]. Однако именно таким было учение последователей Конфуция в начале Хань. Едва ли в этот период можно найти конфуцианство «чистое», лишенное легистских, даосских или натурфилософских элементов.
Не случайны и многочисленные пересечения Синь юй с Хуайнань-цзы 淮南子, текстом, не поддающимся отнесению к любой из школ, названных Сыма Танем, но определенно находящимся под сильным влиянием раннего даосизма. Впрочем, связь эта не ограничивается воспроизведением обоими памятниками более ранней даосской риторики (как в Синь юй 1.18 и Хуайнань-цзы 2.1, Синь юй 2.1 и Хуайнань-цзы 16.1, 20.4 и т.п.). Как целое они обладают функциональным параллелизмом. Если Лу Цзя поднес свою книгу Лю Бану, чтобы предложить ему концептуальное основание для политики новой империи, то Лю Ань подарил Хуайнань-цзы, где излагалась теория управления на основе недеяния, собственному племяннику Лю Чэ – правнуку Лю Бана. Конечно, Хуайнань-цзы ближе по замыслу к Люй ши чунь цю, но, поскольку трактат Люй Бувэя был предназначен для того, чтобы наставлять правителей Цинь, обращение к книге Лу Цзя было для авторов и естественным, и более безопасным. Несмотря на то что в Хуайнань-цзы нигде эксплицитно не назван Синь юй, нельзя не предположить наличие в команде авторов одного или нескольких знатоков работ Лу Цзя, которые обильно оттуда черпали.
Да и в целом влияние Лу Цзя на ханьскую и раннесредневековую литературу сложно переоценить. Как политический философ он был ближайшим предшественником Цзя И 賈誼 (200–168 до н.э.), который объяснял причины падения Цинь, во многом повторяя аргументацию Синь юй. Что касается Дун Чжуншу, он продолжает Синь юй прежде всего в своей антропоцентрической концепции; cамые разные фрагменты из Синь юй, не оформленные как цитаты, содержатся во многих текстах: в Янь те лунь 鹽鐵論 («Рассуждение о соли и железе»), Лунь хэн и т.д. (см. ниже раздел «Текстовые параллели»).
Ван Чуну, как сказано выше, были известны и другие, не дошедшие до нас сочинения Лу Цзя: так, только из Лунь хэн можно узнать, что у Лу Цзя была собственная концепция индивидуальной природы человека, довольно близкая к представлениям Мэн-цзы, но не Сюнь-цзы, и какой-то свой взгляд на посмертную участь человека.
Наконец, многочисленные фрагменты Синь юй использовал для подтверждения своих тезисов конфуцианский апологет буддизма, известный как Моу-цзы 牟子 (кон. II – 1-я пол. III в.), автор трактата Ли хо лунь 理惑論.
Общая лингвистическая характеристика языка Синь юй
Любой анализ языковых особенностей того или иного исторического памятника преследует по меньшей мере две основных цели. Во-первых, это диахронический анализ, позволяющий (хотя бы в теории) поместить памятник в контекст ему подобных и тем самым помочь хотя бы приблизительно привязать его к конкретному историческому периоду. Во-вторых, структурный анализ, который, конечно, также не может быть полностью независимым от контекста, но в большей степени ориентирован на то, чтобы выявить индивидуально-художественные языковые средства, используемые автором для создания собственного «языкового колорита». Применительно к классическим китайским памятникам, таким образом, диахронический анализ предполагает в первую очередь сопоставление конкретных грамматических и лексических единиц, зафиксированных в тексте памятника, с аналогичными единицами в других памятниках (в идеале – на материале всего ДК корпуса); в свою очередь структурный анализ призван выявить такие особенности текста, как параллелизмы, рифмы, другие приемы фонетической организации слогового устройства фразы, а также отделить индивидуальные языковые средства, используемые автором (например, уникальные лексические сочетания и т.п.), от базовых, стилистически нейтральных, представляющих скорее общелингвистический интерес для изучения языка соответствующей эпохи, чем пользу для художественного анализа текста.
Применительно к материалу, предоставляемому в наше распоряжение текстом Синь юй, оба типа анализа наталкиваются на определенные (в целом предсказуемые) проблемы. Хотя общий объем текста вполне позволяет подвергать его как чисто структурному, так и диахроническому анализу, большая часть выводов, полученных в ходе исследования, может быть поставлена под сомнение ввиду:
а) испорченности текста – как видно уже из самого факта существования многочисленных редакций, а также анализа конкретных мест, трудных для понимания, текст Синь юй дошел до нас в виде, существенно отличающемся от своего оригинального прототипа, вследствие многочисленных графических описок, лексических и синтаксических ошибок при письменном копировании (или, возможно, устной передаче);
б) разнородности текста – даже если допустить, что исходная редактура Синь юй действительно принадлежит лично Лу Цзя (или как минимум одному автору), самый беглый анализ показывает многочисленные интерполяции с текстами, обычно датируемыми как более поздним (Хуайнань-цзы, Янь те лунь, Лунь хэн и др.), так и более ранним периодами (Цзо чжуань, Лунь юй, Сюнь-цзы и др.). В каких-то случаях эти пересечения подаются как эксплицитные цитаты, в других – заимствуются без указания на первоисточник или копируются с элементами перифразирования. Очевидно, что в такой ситуации разные места текста могут иметь разные лексические или грамматические особенности, отражающие ареальные и хронологические характеристики использованных первоисточников и далеко не всегда поддающиеся вычленению.
Можно, тем не менее, сформулировать несколько общих выводов, которые помогают как минимум определить примерное место памятника среди других дошедших до наших дней текстов, традиционно относящихся к классическому ДК (далее – КДК) корпусу (под этим термином мы будем понимать всю совокупность текстов, датируемых периодом от эпохи Чуньцю и вплоть до II–III вв. н.э., т.е. конца династии Хань).
В диахронически-ареальном плане язык Синь юй, несомненно, обнаруживает общие черты с тем, что можно условно назвать чуско-ханьским диалектным слоем, т.е. тем вариантом ДК языка, который впервые фиксируется в памятниках, датируемых IV–III вв. до н.э. и традиционно связываемых с южными областями Китая (царство Чу и т.п.), – таких как Чжуан-цзы, Дао дэ цзин, Чу цы («Чуские строфы»); начиная примерно с середины III в. н.э. этот вариант становится абсолютно доминирующим в литературном пространстве, и, за небольшими исключениями, на нем написаны почти все известные нам памятники эпох Западная и Восточная Хань. Сходства эти, впрочем, просматриваются скорее на лексическом уровне – использование тех или иных слов или устойчивых сочетаний, которые, например, категорически отсутствуют в КДК памятниках северного слоя, таких как Лунь юй или Мэн-цзы; сделать какие-либо серьезные выводы на основании исследования грамматических средств текста (в первую очередь служебных слов) трудно из-за его относительно небольшого объема и стилистической специфики.
Ниже, в рамках конкретных комментариев, относящихся к «лингвофилологическому» слою, будет показано, насколько ближе текст Синь юй стоит к ханьскому ДК, чем к языку раннеклассических текстов. Вместе с тем обращает на себя внимание редкость или полное отсутствие в Синь юй ряда специфических служебных слов, характерных для ханьского языка (таких авторов, как Сыма Цянь и др.), например показателя последовательности действий 即 jí, кванторного слова 悉 xī (встречается один раз во всем тексте), вопросительного слова 奈 nài и некоторых других. Какие-то из этих лакун могут быть случайными, но в целом они позволяют провести определенную разделительную черту между языком Синь юй и официальной раннеханьской литературой – что, в свою очередь, согласуется с историческими сведениями о (бывшем) царстве Чу как о вероятной родине Лу Цзя и может косвенно свидетельствовать в пользу аутентичности текста (или хотя бы его основной части).
Частично охарактеризовать фонетику языка Лу Цзя помогают обнаруживаемые в недрах текста рифмованные фрагменты; сопоставление их с рифмами различных подпериодов ДК языка показывает, что в целом рифмы Лу Цзя можно разбить на стандартные классы, характеризующие ДК поэзию I тыс. до н.э. Однако скудность материала опять-таки не позволяет сделать сколь-либо уверенных выводов о том, к какому конкретному времени или месту следует привязать язык текста. Из примерно 60–65 случаев зафиксированной в тексте рифмовки (точное число рифмованных пассажей определить затруднительно из-за смешанного характера текста) примерно две трети относятся к области «тривиальной» рифмовки (например, не менее 15 случаев рифмы на частотную ДК финаль *-aŋ), и лишь небольшая горстка случаев указывает на любопытные диалектные характеристики.
Так, например, похоже, что в диалекте Лу Цзя имел место фонетический сдвиг -e– → -ja– перед переднеязычными согласными, в результате которого старые слоги на -et, -en и на -at, -an получили возможность свободно рифмоваться (например, рифмуются слоги 缺 *khwet и 蹶 *kwat). Этот фонетический сдвиг характеризует практически всю поэзию эпохи Хань, но не рифмы Сюнь-цзы и «Чуских строф», из чего можно было бы сделать вывод, что текст Синь юй все же следует датировать несколько более поздним временем, чем самое начало II в. до н.э., – но на самом деле смешение между соответствующими классами рифм окказионально наблюдается даже в стихах Ши цзин, т.е. даже в доклассическую эпоху уже существовали диалекты, в которых имела место дифтонгизация -e– → -ja-, и на основании одного наблюдения такого рода явно преждевременно делать какие-либо хронологические выводы.
Более существенным аргументом в пользу несколько более позднего происхождения текста можно было бы считать наличие многочисленных эксклюзивных лексических изоглосс с текстами, традиционно датируемыми I в. до н.э. – I–II вв. н.э. (Шо юань и Синь сюй Лю Сяна, Янь те лунь Хуань Куаня, Лунь хэн Ван Чуна и др.; наиболее интересные из них мы старались эксплицитно отмечать в лингвофилологическом комментарии). Однако и тут нельзя сказать, чтобы такие изоглоссы категорически опровергали возможность создания базового текста Синь юй на рубеже III–II вв. до н.э.; дело в том, что реально аутентичных текстов конкретно от этого времени («смутный» период на рубеже династий Цинь и Хань) до нас дошло чрезвычайно мало, так что серьезная база для сравнения здесь фактически отсутствует – язык Лу Цзя может просто-напросто представлять собой тот же самый диалект, который лег в основу литературного ханьского языка, не говоря уже о том, что сама по себе значимость текста Синь юй легко могла привести к заимствованию многих из его пассажей в тексты последующих периодов, от Хуайнань-цзы до трудов Лю Сяна, Ван Чуна и даже Бань Гу (Хань шу).
В целом следует признать, что никаких существенных лингвистических аргументов, которые могли бы опровергнуть традиционный взгляд на происхождение текста Синь юй, диахронический анализ языка Лу Цзя не предоставляет. С точки зрения фонетики, грамматики и лексики (но не стилистики, о чем см. ниже) текст выглядит достаточно однородно (за исключением, разумеется, эксплицитных цитат из более ранних памятников, от Ши цзин и И цзин до Лунь юй), и даже расхождения, зафиксированные в разных версиях издания текста, как правило, могли возникнуть уже на очень раннем этапе его бытования. Гораздо более интересным оказывается вопрос использования автором текста соответствующих языковых средств.
Основной массив текста Синь юй написан ритмической прозой, что однозначно обособляет его от ранних конфуцианских памятников и, наоборот, сближает с (условно) «чуской» традицией, проявившейся изначально в таких высокохудожественных памятниках, как Дао дэ цзин, и впоследствии надолго закрепившейся в литературной традиции философских и беллетристических памятников эпохи Хань. Если принимать на веру датировку текста (или хотя бы его основной части, без позднейших интерполяций), главным структурным образцом для него должен был, по всей видимости, служить трактат Сюнь-цзы – первый крупный памятник отчетливо конфуцианской направленности, для которого выверенная ритмичность текста носит едва ли не столь же важную функцию, как и его философское содержание. При этом, однако, как один из первых представителей «синкретической» философской традиции на заре эпохи Хань, Лу Цзя регулярно прибегает и к тем же образным средствам, которые встречаются у даосских авторов (Лао-цзы, Чжуан-цзы).
Конкретные фонетические и грамматические параметры, обуславливающие структуру, эстетический облик и «благозвучность» текста Лу Цзя, в целом не отличаются от аналогичных параметров, свойственных и другим памятникам соответствующей эпохи, начиная от вышеупомянутого Сюнь-цзы и продолжая такими классическими текстами, как Хуайнань-цзы, Янь те лунь и др. К их числу относятся:
1) ритмическая организованность – текст поделен на отрезки разной длины, в рамках которых более или менее строго чередуются фразы размером в три, четыре, пять, реже шесть, семь и более слогов (ср. чжан 1.2: 張日月, 列星辰, 序四時, 調陰陽 zhāng rì yuè, liè xīng chén, xù sì shí, tiáo yīn yāng «[Небо] разводит солнце и луну, располагает звезды и созвездия, устанавливает очередность четырех сезонов, балансирует инь и ян» – четыре фразы по три слога; 布氣治性, 次置五行, 春生夏長, 秋收 冬藏 bù qì zhì xìng, cì zhì wǔ xíng, chūn shēng xià cháng, qiū shōu dōng cáng «распределяет пневму и регулирует природу, упорядочивает пять элементов; весной рождает, летом растит, осенью собирает, зимой хранит» – четыре фразы по четыре слога и т.д.);
2) синтаксические параллелизмы – в рамках ритмически чередующихся фраз, как правило, выдерживается симметричность их синтаксической структуры, когда слова, выполняющие те или иные синтаксические роли, располагаются строго на одних и тех же местах. Как и в других текстах такого рода, синтаксический параллелизм представляет собой желательное, но не строго обязательное условие для благозвучности. Так, в приведенном выше примере фразы, состоящие из трех слогов, идеально параллельны друг другу (каждая состоит из одного глагола, присоединяющего два однородных объекта), в то время как внутри фраз, состоящих из четырех слогов, параллелизм нарушается (布氣治性 bù qì zhì xìng «распределяет пневму и регулирует природу» – две идущие подряд синтаксические группы структуры «предикат + объект»; 次置五行 cì zhì wǔ xíng «упорядочивает пять элементов» – одна сложная синтаксическая группа, состоящая из двусложного предиката и двусложного объекта);
3) рифма – поскольку текст Синь юй не представляет собой образец поэзии (ши или фу), рифма используется автором ограниченно, как правило в пассажах, представляющих собой возвышенные описания метафизического характера (здесь особенно явно ощущается влияние Дао дэ цзин), или в отрывках, которым автор, ввиду их особой важности, мог намеренно придавать мнемоническую форму для облегчения запоминания. Хотя для раннеконфуцианских текстов использование рифмы нехарактерно, уже в Сюнь-цзы содержится значительное число рифмованных отрывков (и даже некоторое количество разделов откровенно стихотворной формы), так что можно считать, что и здесь некоторая «синкретичность» текста проявляется в одновременном влиянии на него стилистики Дао дэ цзин и Сюнь-цзы. При этом, как уже говорилось выше, автор текста, как правило, использует незамысловатые и частотные классы рифм, что говорит о сугубо вспомогательной функции этого художественного приема;