Морской ястреб

Глава I

Торгаш

Сэр Оливер Трессилиан вольготно сидел в просторной столовой прекрасного поместья Пенарроу, коим он был обязан предприимчивости своего родителя, оставившего о себе память, достойную сожаления, а также мастерству и изобретательности итальянского инженера по фамилии Баньоло, прибывшего в Англию полвека назад в качестве одного из помощников знаменитого Торриджано.

Этот дом, обладавший столь поразительным и сугубо итальянским изяществом для столь глухого уголка Корнуолла, заслуживает, вместе с историей своего возведения, хотя бы беглого упоминания.

Итальянец Баньоло, соединявший в себе выдающиеся художественные дарования со сварливым и взрывным нравом, имел несчастье убить человека в пьяной драке в одной из саутуоркских таверн. Спасаясь от последствий сего смертоубийства, он бежал из города и не останавливал своего стремительного бега до тех пор, пока не достиг самого края английской земли. При каких именно обстоятельствах он свел знакомство со старшим Трессилианом, мне неведомо. Однако несомненно, что встреча эта оказалась весьма своевременной для обоих. Беглецу Ральф Трессилиан — питавший, по-видимому, неистребимую слабость к обществу мошенников всех мастей, — предоставил надежный кров; Баньоло же отплатил за услугу, предложив перестроить ветшающий фахверковый дом Пенарроу.

Взявшись за дело с пылом истинного художника, он создал для своего покровителя жилище, казавшееся чудом изящества в те грубые времена и в столь диком краю. Под надзором одаренного инженера, достойного сподвижника мессера Торриджано, поднялся благородный двухэтажный особняк из мягко рдеющего красного кирпича, залитый светом и солнцем благодаря огромным створчатым окнам с переплетами, вздымавшимся почти от самого цоколя до карниза каждого из украшенных пилястрами фасадов. Главный вход располагался в выступающем крыле и был осенен массивным балконом; венчал все это великолепный колонный фронтон необычайной красоты, ныне частично укутанный зеленым плащом плюща. Над обожженной черепицей кровли горделиво и величественно взмывали массивные витые дымоходы.

Но подлинной славой Пенарроу — то есть нового Пенарроу, рожденного плодовитым воображением Баньоло, — был сад, созданный на месте диких зарослей вокруг старого дома, венчавшего высоты над мысом Пенарроу. К трудам Баньоло Время и Природа добавили свои собственные. Баньоло проложил прекрасные эспланады, возвел благородные балюстрады, обрамлявшие три террасы с широкими соединительными лестницами; сам он спроектировал фонтан и собственноручно изваял гранитного фавна, венчавшего его, равно как и дюжину других статуй нимф и лесных божеств из беломраморного камня, ослепительно сиявших среди сумрачной зелени. Время же и Природа выровняли лужайки, превратив их в бархатный ковер, сгустили живые изгороди из самшита и устремили ввысь темные, подобные копьям тополя, довершившие итальянский облик этого корнуоллского поместья.

Сэр Оливер нежился в столовой, созерцая все это великолепие, развернувшееся перед ним в мягких лучах сентябрьского солнца, и находил, что зрелище это на редкость отрадно, а жизнь — прекрасна. Ни один человек на свете, как известно, не приходит к столь благодушному взгляду на мир без какой-либо непосредственной причины помимо окружающей обстановки. У сэра Оливера таких причин имелось несколько. Первой — хотя сам он едва ли отдавал себе в этом отчет — была счастливая совокупность молодости, богатства и отменного пищеварения; второй — то, что он стяжал славу и почет как на Испанском Мэйне, так и в недавнем разгроме Непобедимой армады (или, вернее сказать, в разгроме ныне покойной Непобедимой армады), а также удостоился на двадцать пятом году жизни рыцарского звания от самой Королевы-девственницы; третьим же и последним виновником его доброго расположения духа — я приберег его напоследок, полагая сие место наиболее подобающим для самого важного обстоятельства, — был старина Купидон, на сей раз проявивший исключительное благодушие и устроивший дела так, что сватовство сэра Оливера к мистресс Розамунде Годолфин протекало на редкость гладко и счастливо.

Итак, сэр Оливер вольготно сидел в высоком резном кресле, в расстегнутом дублете, вытянув длинные ноги; задумчивая улыбка играла на его твердых губах, еще не знавших иной растительности, кроме тонкой черной полоски усов (этот словесный портрет был набросан лордом Генри значительно позже). Был полдень; наш джентльмен только что отобедал, о чем свидетельствовали блюда, остатки яств и полупустой кувшин на столе подле него. Он задумчиво потягивал длинную трубку — ибо успел перенять новомодную привычку к курению табака — и предавался грезам о своей даме сердца, с благородной и искренней признательностью благодаря судьбу за то, что та обошлась с ним столь щедро, позволив бросить к ногам Розамунды дворянский титул и толику воинской славы.

По натуре своей сэр Оливер был проницательным малым («хитер, как двадцать чертей», — по выражению милорда Генри), да и в учености отнюдь не знал недостатка. Однако ни природный ум, ни приобретенные познания, похоже, не научили его тому, что из всех богов, правящих людскими судьбами, нет никого более коварного и насмешливого, нежели тот самый озорник Купидон, в чью честь он воскурял сейчас фимиам из своей трубки. Древние прекрасно знали, что за личиной невинного юноши скрывается жестокий и лукавый плут, и не доверяли ему. Сэр Оливер то ли не знал этой крупицы древней мудрости, то ли не придавал ей значения. Ему предстояло постичь ее на собственном горьком опыте; и едва его светлые задумчивые глаза улыбнулись солнечному свету, заливавшему террасу за высоким створчатым окном, как на плиты легла тень — предвестие той тени, что уже застилала солнце всей его жизни.

Вслед за тенью явилась и сама плоть: высокий щеголь в ярком наряде под широкой черной испанской шляпой, украшенной кроваво-красными перьями. Помахивая длинной тростью с лентами, фигура проследовала мимо окон, ступая размеренно и неумолимо, точно сама Судьба.

Улыбка сошла с губ сэра Оливера. Смуглое лицо его посуровело, черные брови сошлись на переносице так плотно, что между ними залегла глубокая складка. Затем улыбка медленно вернулась, но это была уже не прежняя кроткая и мечтательная усмешка. Она переродилась в улыбку решимости и непреклонности — улыбку, сжавшую губы, в то время как брови разгладились, и зажегшую в его пристальном взоре насмешливый, лукавый и почти недобрый огонек.

Вошел Николас, слуга, чтобы доложить о приходе мастера Питера Годолфина, а следом за лакеем появился и сам мастер Годолфин, опираясь на украшенную лентами трость и держа в руке широкую испанскую шляпу. Это был высокий, стройный джентльмен с гладко выбритым красивым лицом, отмеченным печатью высокомерия; как и сэр Оливер, он обладал дерзким носом с высокой горбинкой, а возрастом был моложе хозяина года на два или на три. Свои каштановые волосы он носил несколько длиннее, чем требовала тогдашняя мода, однако в его платье не было большего щегольства, чем простительно джентльмену его лет.

Сэр Оливер поднялся и, выпрямившись во весь свой огромный рост, отвесил приветственный поклон. Но клубы табачного дыма ударили изящному гостю в горло, заставив его закашляться и скривиться.

— Я вижу, — прохрипел он, — вы усвоили эту омерзительную привычку.

— Мне случалось знавать привычки и похуже, — невозмутимо отозвался сэр Оливер.

— Ничуть в том не сомневаюсь, — парировал мастер Годолфин, с самого начала давая понять свое настроение и цель визита.

Сэр Оливер удержался от ответа, который лишь помог бы гостю достичь своей цели, что вовсе не входило в намерения рыцаря.

— Посему, — произнес он с иронией, — надеюсь, вы проявите снисходительность к моим недостаткам. Ник, кресло для мастера Годолфина и еще один кубок. Добро пожаловать в Пенарроу.

На бледном лице юноши мелькнула презрительная усмешка:

— Вы расточаете мне любезности, сэр, но боюсь, я не смогу ответить вам взаимностью.

— Будет еще время ответить, когда я сам приду к вам с просьбой, — с непринужденным, пусть и наигранным благодушием отозвался сэр Оливер.

— С какой просьбой?

— Оказать мне гостеприимство в вашем доме, — пояснил сэр Оливер.

— Именно по этому делу я и пришел к вам.

— Не угодно ли присесть? — предложил сэр Оливер, указав рукой на кресло, поставленное Николасом. Тем же жестом он отпустил слугу.

Мастер Годолфин проигнорировал приглашение.

— Вы, как мне стало известно, изволили быть в Годолфин-Корте вчера, — произнес он. Он выдержал паузу и, видя, что сэр Оливер не отпирается, сухо добавил: — Я прибыл сюда, сэр, дабы уведомить вас: от чести ваших посещений мы с радостью избавимся.

Стремясь сохранить самообладание перед лицом столь прямого оскорбления, сэр Оливер слегка побледнел под слоем загара.

— Вы должны понимать, Питер, — медленно произнес он, — что сказали либо слишком много, либо слишком мало. — Он помолчал, разглядывая гостя. — Не знаю, говорила ли вам Розамунда, но вчера она сделала мне честь, согласившись стать моей женой…

— Она еще дитя и сама не знает, чего хочет, — оборвал его юноша.

— Известна ли вам хоть одна веская причина, по которой она могла бы передумать? — с легким вызовом спросил сэр Оливер.

Мастер Годолфин сел, закинул ногу на ногу и положил шляпу на колени.

— Мне известна дюжина причин, — ответил он. — Но нужды приводить их нет. Довольно будет напомнить вам, что Розамунде всего семнадцать и что она находится под моим опекунством и опекунством сэра Джона Киллигру. Ни сэр Джон, ни я не дадим согласия на этот брак.

— Силы небесные! — вскричал сэр Оливер. — Да кто вообще просит вашего или сэра Джона согласия? Милостью Божьей ваша сестра вскоре станет взрослой женщиной и сама себе хозяйкой. Я вовсе не горю отчаянной спешкой поскорее обвенчаться, а по натуре своей — как вы изволите наблюдать — я человек на редкость терпеливый. Я вполне могу и подождать. — И он затянулся трубкой.

— Ожидание вам ничем не поможет, сэр Оливер. Лучше уясните это сразу. Мы с сэром Джоном приняли твердое решение.

— Вот как? Клянусь светом Господним! Пришлите ко мне сэра Джона с вестью о его решениях, и уж я поведаю ему кое-что о своих. Передайте ему от меня, мастер Годолфин: коли он соблаговолит дотащиться до Пенарроу, я сделаю с ним то, что палачу следовало сделать давным-давно. Клянусь своей рукой, я отрежу уши этому паскуднику!

— А пока, — язвительно поддел мастер Годолфин, — не желаете ли испробовать вашу корсарскую доблесть на мне?

— На вас? — переспросил сэр Оливер и с добродушным презрением смерил его взглядом. — Я не палач для желторотых птенцов, мой мальчик. К тому же вы брат своей сестры, а в мои намерения вовсе не входит умножать преграды на моем пути. — Затем голос его переменился. Он подался через стол: — Полноте, Питер. В чем истинный корень всей этой распри? Неужели мы не можем уладить разногласия, кои вам мерещатся? Выкладывайте начистоту. До сэра Джона мне дела нет. Он старый брюзга, не стоящий и щелчка пальцев. Но вы — дело другое. Вы ее брат. Говорите же ваши обиды. Давайте потолкуем откровенно и по-дружески.

— По-дружески? — Юноша вновь скривил губы. — Наши отцы подали нам в этом превосходный пример.

— Какая разница, что творили наши отцы? Тем больший им позор, если они, будучи соседями, не сумели жить в мире. Неужто мы должны следовать столь плачевному примеру?

— Вы не посмеете утверждать, будто вина лежала на моем отце! — вскинулся юноша с неприкрытой яростью.

— Я никого ни в чем не виню, парень. Я лишь говорю, что стыд и срам обоим.

— Клянусь ранами Господними! — вскричал мастер Питер. — Вы смеете чернить покойников?

— Если я и черню их, то обоих сразу. Но я этого не делаю. Я лишь осуждаю грех, в коем они оба повинились бы, доведись им восстать из гроба.

— В таком случае, сэр, извольте ограничить свои порицания собственным родителем, с которым ни один благородный человек не мог ужиться в мире…

— Потише, потише, почтенный сэр…

— Незачем сбавлять тон! Ральф Трессилиан был позором и бесчестьем для всей округи. Отсюда до Труро и отсюда до Хелстона нет ни единой деревушки, где бы не кишели сопляки с большими носами Трессилианов, точь-в-точь как у вас, — живые памятники вашему распутному папаше!

Глаза сэра Оливера сузились; он усмехнулся:

— Любопытно, а от кого же вам достался ваш собственный нос?

Мастер Годолфин в бешенстве вскочил на ноги; кресло за его спиной с грохотом опрокинулось.

— Сэр! — вскричал он, задыхаясь от гнева. — Вы оскорбляете память моей матери!

Сэр Оливер рассмеялся:

— Быть может, я позволил себе легкую вольность — но лишь в ответ на ваши любезности касательно моего отца.

Мастер Годолфин замер, не в силах вымолвить ни слова от ярости, а затем, поддавшись слепому порыву, перегнулся через стол, взмахнул длинной тростью и с силой ударил сэра Оливера по плечу.

Совершив сие, он с гордым величием зашагал к дверям. На полпути он остановился и обернулся:

— Я буду ждать ваших секундантов и длину вашего клинка, сэр.

Сэр Оливер снова рассмеялся:

— Не думаю, что стану утруждать себя их отправкой.

Мастер Годолфин круто развернулся к нему:

— Как? Вы стерпите удар?

Сэр Оливер пожал плечами:

— Никто не видел, как он был нанесен.

— Но я ославлю на всю округу, что отстегал вас тростью!

— Этим вы лишь выставите себя лжецом, ибо вам никто не поверит. — Тут он снова переменил тон: — Полно, Питер, мы ведем себя недостойно. Что до удара, признаю: я сам его заслужил. Память матери для мужчины священнее памяти отца. Так что будем считать, что мы в расчете. Не пора ли нам поквитаться и во всем остальном? Какой нам прок раздувать глупую ссору, вспыхнувшую когда-то между нашими отцами?

— Между нами стоит нечто большее, — отрезал мастер Годолфин. — Я не позволю сестре выйти за пирата.

— За пирата? Силы небесные! Радуйтесь, что нас никто не слышит, ибо с тех пор, как Ее Величество пожаловала мне рыцарский сан за мои деяния на море, подобные речи пахнут государственной изменой. Право же, юноша, то, что одобряет королева, может одобрить и мастер Питер Годолфин, и даже ваш наставник сэр Джон Киллигру. Вы ведь наслушались его речей, не так ли? Это он подослал вас сюда.

— Я ни у кого не служу прихвостнем! — горячо возразил юноша, оскорбленный этим намеком — и уязвленный тем сильнее, что в нем крылась чистая правда.

— Называть меня пиратом — сущая глупость. Хокинс, под чьим началом я ходил, тоже удостоен рыцарского звания, и всякий, кто клеймит нас пиратами, наносит оскорбление самой королеве. Если же отбросить это вздорное обвинение, что еще вы имеете против меня? Родом я, уповаю, не хуже любого другого дворянина здесь, в Корнуолле; Розамунда дарит меня своей благосклонностью, я богат и стану еще богаче, прежде чем зазвонят свадебные колокола.

— Богат награбленным в морских разбоях! Богат сокровищами с затопленных кораблей и деньгами за невольников, захваченных в Африке и проданных на плантации! Богат, как упырь, насосавшийся крови мертвецов!

— Это слова сэра Джона? — тихо и зловеще спросил сэр Оливер.

— Это говорю я!

— Я слышу; но мне любопытно, где вы вызубрили этот премилый урок. Сэр Джон ваш учитель? Он самый, можете не отвечать. С ним я еще посчитаюсь. А пока позвольте мне открыть вам чистый и бескорыстный источник желчи сэра Джона. Вы увидите, сколь «честен» и «благороден» сэр Джон, друг вашего покойного батюшки и ваш бывший опекун.

— Я не стану слушать ваши наветы на него!

— Нет уж, вы выслушаете — в отместку за то, что заставили меня выслушать его наветы на меня. Сэр Джон вознамерился получить королевскую лицензию на строительство в устье Фала. Он спит и видит, как над гаванью, под сенью его собственного поместья Арвенак, вырастает новый город. Он выставляет себя благородным радетелем, пекущимся исключительно о процветании края, но забывает упомянуть, что земля эта принадлежит ему и что радеет он единственно о собственном кармане и обогащении своего семейства.

По счастливой случайности мы столкнулись в Лондоне, когда сэр Джон хлопотал об этом деле при дворе. Так уж вышло, что у меня тоже имеются торговые интересы в Труро и Пенрине; однако, в отличие от сэра Джона, я говорю об этом прямо и открыто. Если бы вокруг Смитика началось строительство, то в силу его более выгодного расположения Труро и Пенрин неизбежно пришли бы в упадок, а это устраивает меня ничуть не больше, чем крушение его планов устраивало сэра Джона. Я заявил ему об этом в лицо, ибо привык говорить напрямик, и обратился к королеве со встречным прошением. — Он пожал плечами. — Момент оказался для меня благоприятным. Я был одним из тех моряков, что сокрушили Непобедимую армаду короля Филиппа. Мне отказать не посмели, и сэр Джон вернулся из Лондона несолоно хлебавши.

Удивляетесь ли вы теперь, что он люто меня ненавидит? Зная его истинную натуру, удивляетесь ли вы, что он честит меня пиратом и душегубом? Вполне естественно пытаться очернить мои морские походы, раз именно благодаря им я обрел силу, способную ударить его по карману. Для этой схватки он избрал своим оружием клевету, но я предпочитаю иное оружие, что и докажу ему сегодня же. Если вы не верите моим словам — поедемте со мной, и вы лично поприсутствуете при короткой беседе, которую я намереваюсь провести с этим святошей.

— Вы забываете, — процедил мастер Годолфин, — что у меня тоже есть интересы в окрестностях Смитика и что вы наносите ущерб и моим доходам.

— Вот оно что! — победно воскликнул сэр Оливер. — Наконец-то солнце правды проглянуло сквозь тучи этого праведного негодования по поводу дурной крови Трессилианов и моих пиратских замашек! Вы тоже всего лишь торгаш! Посмотрите, каким дураком я был, считая вас искренним и беседуя с вами, как с честным джентльменом. — Голос его загремел, а губы скривились в таком презрении, которое хлестнуло гостя больнее любой пощечины: — Клянусь, я не стал бы тратить на вас и слова, знай я заранее, сколь вы мелочный и жалкий человечишка!

— Эти слова… — начал мастер Годолфин, выпрямляясь во весь рост.

— …куда мягче того, чего вы заслуживаете! — оборвал его хозяин и громко крикнул: — Ник!

— Вы ответите за них, — прошипел гость.

— Я отвечаю прямо сейчас, — последовал суровый отпор. — Явиться сюда и разглагольствовать о распутстве моего покойного отца и давней вражде наших семейств, блеять о моих мнимых пиратских грехах и образе жизни как о благовидном предлоге запретить мне жениться на вашей сестре — в то время как единственной вашей мыслью, истинным поводом для вражды была лишь горстка жалких фунтов в год, кои я помешал вам прикарманить! Убирайтесь вон, ради всего святого!