Большая советская экономика. 1917–1991
- -
- 100%
- +
«Если для создания социализма требуется определенный уровень культуры (хотя никто не может сказать, каков этот определенный “уровень культуры”), то почему нам нельзя начать сначала с завоевания революционным путем предпосылок для этого определенного уровня, а потом уже, на основе рабоче-крестьянской власти и советского строя, двинуться догонять другие народы?» [57, C. 381]
К концу жизни взгляды Ленина, в сущности, эволюционировали в том же направлении, что и марксистская мысль таких его младших современников, как А. Грамши, Д. Лукач и В. Беньямин, которые подчеркивали принципиальную недостаточность чисто экономического подхода к динамике социума без внимания к культурным аспектам. Культура у Ленина – очень емкий термин: культура вести дела, культура делового общения, культура организационная, самодисциплина, способность подчинить личные симпатии и антипатии пользе дела. Даже вопрос о концессиях Ленин трактовал не в чисто экономическом смысле (развитие производства), а в смысле обучения у иностранцев, как надо вести дела. Та же мысль стоит в центре его знаменитой статьи о кооперации: если крестьяне объединятся в кооперативы, то это объединение уже поднимет их деловую культуру на следующий уровень по сравнению с единоличным хозяйствованием. Отсюда возникает новое, но, по сути, прежнее ленинское определение социализма: если в 1918 году это была «сеть производительно-потребительских коммун, ассоциация трудовых коллективов», то в 1923 году это «строй цивилизованных кооператоров».
Появление синдикатов, развитие частной и государственной торговли привели к тому, что кооперативы давно перестали быть единственным каналом снабжения населения. 28 декабря 1923 года обязательная приписка граждан к какому-либо потребительскому кооперативу была отменена. Система снабжения «военного коммунизма» оказалась тем самым окончательно демонтирована в надежде, что граждане уже сами, добровольно, соберутся в производственные и потребительские кооперативы, когда «дозреют» до этого шага.
Развитие международной торговли
Лозунг «торговать с иностранцами, чтобы учиться у них деловой культуре» не остался на бумаге: в апреле-мае 1922 года состоялась Генуэзская конференция, посвященная возобновлению экономических отношений между Советской Россией и новыми странами Восточной Европы. В ходе конференции в пригороде Генуи Рапалло был заключен договор между Советской Россией и веймарской Германией, положивший начало сближению и сотрудничеству двух стран-изгоев. Это сотрудничество продолжалось все двадцатые годы. Для РСФСР этот договор означал окончание международной изоляции и первое признание де-юре как государства.
Стремясь не упустить российский рынок, другие страны после Рапалльского договора тоже стали развивать если не политические, то экономические связи с Россией. Во всех передовых странах мира были открыты советские торговые представительства или частные торговые фирмы с советским капиталом для международной торговли. Вероятно, самой известной из фирм такого рода была лондонская «Аркос» (All-Russian Cooperative Society Limited, Всероссийское кооперативное акционерное общество), открытая еще осенью 1920 года. Специально к Генуэзской конференции в апреле 1922 года в составе Наркомата внешней торговли (НКВТ) была создана Государственная экспортно-импортная контора (Госторг) РСФСР. Чуть позже появились республиканские и областные госторги. Некоторые тресты и кооперативы в 1922–1923 годах получили право торговать с заграницей напрямую. Таким образом, ради развития НЭПа была частично нарушена (но не отменена!) введенная в 1918 году монополия внешней торговли.
Кризис сбыта 1923 года
Появление новых буржуа и использование в государственной промышленности капиталистических методов вызвало у многих партийцев разочарование и идейный разброд. Ленин на X съезде партии предусмотрительно «продавил» не только решение о замене разверстки налогом, но и резолюцию о единстве партии, запрещавшую фракционную борьбу. На практике от «разномыслия» эта резолюция не спасла, а только дала партийному большинству, во главе которого вскоре встал Иосиф Сталин, инструмент для борьбы с противниками «по формальным основаниям».
Противоречия неслучайно обострились именно к 1923 году: государственный аппарат оказался совершенно не готов к НЭПу и фактически плелся в хвосте стихийных процессов, из-за чего первые два года НЭПа называли потом «периодом хозяйственной автономии» [56, C. 108]. Отмена хлебной монополии моментально вызывала скачок спекуляции, с которой предназначенный для «товарообмена» снабженческий аппарат был не в силах конкурировать. Основной объем предназначенной для обмена на хлеб промышленной продукции завезли в обычно самые плодородные черноземные губернии, где в 1921 году случился неурожай. Государство не смогло получить в порядке товарообмена достаточно хлеба из губерний с нормальным урожаем, а в Поволжье разразился голод. Голодающие двинулись в менее пострадавшие районы и своим спросом на продовольствие взвинтили цены на него по всей стране. Промышленность при такой конъюнктуре не смогла получить достаточно средств за свои товары, отчего в 1921–1922 годах продолжилось закрытие предприятий. Убытки государственной промышленности за первый год НЭПа составили 150–200 млн золотых рублей [56, C. 98]. Пахотные площади в стране сокращались и вовсе вплоть до 1923 года по тем же причинам: разрешение торговли само по себе еще не означало, что до крестьян дойдут по приемлемым ценам те товары, ради которых они согласятся увеличивать запашку.
Одним из главных политических лозунгов НЭПа была смычка, то есть экономический союз двух господствующих в стране классов: пролетариата и крестьянства. Смычка означала взаимовыгодные условия торговли, обмена промышленных товаров на сельскохозяйственные. Но на практике все годы НЭПа промышленность постоянно «промахивалась» мимо рыночного равновесия. По сравнению с довоенным 1913 годом цены выросли и на промышленную, и на сельскохозяйственную продукцию, но из-за голода в 1921 году цены на сельхозтовары были относительно выше. Расхождение индексов цен в литературе тех лет именовалось ножницами цен и означало, что для одной из сторон условия торговли менее выгодны, чем для другой.
Поскольку в 1921 году цены на хлеб были относительно выше цен на промтовары, голодающие были готовы платить любые деньги и распродавать личные вещи. В 1922 году был получен нормальный урожай, и ситуация сменилась на противоположную: теперь взлетели цены на промышленную продукцию. В 1923 году ситуация усугубилась: декрет ВЦИК и СНК от 10 апреля установил, что тресты действуют «на началах коммерческого расчета с целью извлечения прибыли» [58, C. 29], а 16 июля заместитель председателя ВСНХ Г. Пятаков издал приказ № 394, согласно которому вся деятельность трестов должна направляться и оцениваться «под углом зрения прибыли». Имея монопольное положение в своих отраслях, тресты немедленно взялись выполнять этот приказ самым простым способом – взвинтили цены, что привело во второй половине 1923 года к кризису сбыта: при огромном неудовлетворенном спросе склады оказались завалены продукцией, которая была не по карману населению. По оценке Т. Коржихиной, которая занималась биографией руководителя крупнейшего в стране Всероссийского текстильного синдиката В. Ногина, величина наценок на пути товара от завода к крестьянину достигла 527 % [59, C. 72–73], то есть крестьяне переплачивали за промышленную продукцию более чем в пять раз!
Кризис сбыта, в свою очередь, был одной из причин политического кризиса 1923 года, результатом которого стало появление первой организованной партийной оппозиции курсу ЦК РКП(б).
НЭП по своей сути был противоречивой экономической политикой и, разумеется, рождал споры и дискуссии о допустимых пределах использования рыночных механизмов, соотношении экономики и политики, опасности возрождения капиталистов и идейного перерождения советских руководителей, наилучших способах государственного регулирования и тому подобного. Наиболее яркие экономические дискуссии советского периода проходили именно в двадцатые годы.
Биография В. Ногина авторства Т. Коржихиной не зря называется «Из нелегалов в коммерсанты». С началом НЭПа этот старый большевик возглавил Всероссийский текстильный синдикат (ВТС, образован 28 февраля 1922 года), а затем и Всероссийский совет синдикатов (ВСС), став фактически крупнейшим (гос)капиталистом мирового масштаба. К 1 декабря 1922 года в ВТС входило 28 трестов, включавших 390 фабрик, где было занято 284,6 тысячи рабочих. Входящие в ВТС предприятия производили 43,2 % шерстяных и 44,5 % льняных тканей в СССР [59, C. 91]. ВТС имел самое большое число веретен в мире, что делало его крупнейшим мировым потребителем хлопка, а Ногин благодаря этому имел возможность диктовать свои условия и его американским производителям, и гамбургским перекупщикам [59, C. 102].
Ничего удивительного, что Ногин был сторонником полной рыночной свободы трестов и синдикатов. «Нельзя поэтому допустить и мысли, – писал он, – о каком-то бюрократическом управлении трестами», а за ВСНХ надо сохранить только «контрольно-наблюдательные функции» [59, C. 92]. Его противники с возмущением писали, что Всероссийский совет синдикатов узурпировал ценовую политику и лишь постфактум информирует государственные органы о своих решениях [27, C. 57].
Возрождение капиталистических отношений привело к появлению у трестов и синдикатов частных экономических интересов, не всегда совпадавших с государственными. Ф. Дзержинский, после гражданской войны возглавивший Наркомат путей сообщения (НКПС), в ноябре 1923 года жаловался в Совет труда и обороны, что производители топлива и металла, не считаясь с государственной целесообразностью, взвинтили цены, что увеличило издержки железных дорог и привело к их убыточности [60, C. 431]. Он же сразу после назначения в феврале 1924 года главой ВСНХ признавался, что сам три года руководил транспортом и по себе знает, «как из повседневной нашей практики возникает противопоставление интересов вверенного тебе дела общим интересам», – и требовал от хозяйственных работников изживать ведомственную замкнутость [61, C. 7]. Как глава ВСНХ Дзержинский считал, что синдикаты надо сохранить, но сделать их представителями не трестов, а государства.
Карьера Ногина оборвалась трагически: в мае 1924 года он скончался во время операции. Ненадолго пережил оппонента и Дзержинский, умерший летом 1926 года, – ради восстановления хозяйства всем приходилось работать на износ.
Денежная реформа 1922–1924 годов
В первые годы НЭПа государство воздействовало на экономику в основном методами денежно-кредитной политики, что вызвало острое соперничество между Госпланом, который делал первые шаги в составлении общегосударственных планов, и Наркомфином, который считал такие планы излишними. Укреплению позиций сторонников монетарных методов служила денежная реформа. Ее основным автором считается нарком финансов Г. Сокольников, который двумя годами ранее во время командования Туркестанским фронтом провел аналогичную реформу в Туркестане.
В течение 1922 года Госбанк копил золото и валюту для обеспечения нового платежного средства – червонца. С 27 ноября 1922 года в оборот постепенно стали вводиться золотые червонцы, количество которых было привязано к золотому запасу страны, что должно было гарантировать их от обесценения и остановить инфляцию, которая к концу гражданской войны приобрела циклопические масштабы – цены номинировались в миллионах и миллиардах. Червонец приравнивался к десяти дореволюционным золотым рублям.
Введение твердой валюты с самого начала преследовало цель обеспечения торгового оборота, поскольку червонцы не считались платежным средством, эмитировались госбанком, а не Наркомфином, и по статусу являлись банковскими кредитными ценными бумагами. Получалось, что Наркомфин эмитирует рубли (или совзнаки) (с надписью на купюрах «государственный казначейский билет»), а Госбанк – параллельную валюту, червонцы (с надписью «билет Государственного банка СССР»). Совзнаки, как и раньше, выпускались в основном для покрытия дефицита бюджета, их выпуск не был связан с объемами товарной массы, то есть инфляция в совзнаках продолжалась. При этом, так как количество червонцев в экономике было стабильным, цены в червонцах тоже оставались стабильными. Одновременное сосуществование падающих совзнаков и стабильных червонцев само по себе приводило к вытеснению первых последними: все стремились обменять обесценивающиеся совзнаки на твердую валюту. За год с момента начала выпуска червонцы заняли 78,5 % во всей денежной массе [62, C. 78]. Побочным эффектом такой схемы были спекулянты, наживавшиеся на разнице курсов.
Параллельно, чтобы снизить потребность в эмиссии совзнаков, спешно восстанавливали налоговую систему. Переходной формой тут стали государственные займы, облигации которых принимались государством в уплату налогов. В середине 1922 года был выпущен государственный хлебный заем на 10 млн пудов зерна (облигация займа обменивалась на хлеб, то есть заем был натуральным), а 31 октября 1922 года – первый денежный заем на 100 млн рублей [62, C. 77].
В феврале 1924 года начался выпуск рублей нового образца по твердому курсу, а 7 марта 1924 года совзнаки были выведены из обращения. К тому времени советские деньги (совзнаки) настолько обесценились, что за один золотой рубль давали 50 млрд (50 000 000 000) рублей совзнаками [46, C. 103]. Денежная реформа завершилась. Благодаря сокращению расходов и росту доходов с 1 июля 1924 года денежная эмиссия как способ покрытия дефицита бюджета была наконец прекращена [62, C. 81], правда, ненадолго. В стране появилась новая устойчивая валюта, размениваемая на золото. С того же 1924 года эмиссия червонцев стала проводиться Госбанком в соответствии с регулярно составляемыми квартальными кредитными планами, то есть постепенно стало происходить подчинение монетарной политики задачам наращивания инвестиций. Формально существование двух валют продолжалось до 1925 года, когда эмиссионные права Наркомфина были переданы Госбанку. Рубли и червонцы были уравнены в правах, и сейчас слово «червонец» означает не какую-то отдельную валюту, а просто «десять рублей».
Проблема инвестиций и кризисы НЭПа
В 1924 году, отреагировав на «кризис сбыта» 1923 года, правительство административно снизило цены на большинство промышленных товаров, причем «твердые» цены на товары печатались в газетах. Это моментально привело сначала к товарному оживлению, а затем и к товарному голоду. Система опять промахнулась мимо рыночного равновесия, что вызвало очередную дискуссию на тему «Кто виноват?»
Попытки взять НЭП под контроль вызывали многочисленные дискуссии о формах и силе государственного вмешательства. Зачастую позиции сторон определялись их ведомственной принадлежностью, из-за чего трудно разделить, в каких случаях на первом месте были идейные установки, а в каких – банальная ведомственная борьба. Основные противоречия возникали:
• между ВСНХ и ВСС – по вопросу, кто руководит трестами;
• между ВСС и Наркомфином – по вопросу о размерах налогообложения;
• между ВСНХ и Наркомфином – по вопросу о приоритете прямого (директивного) либо косвенного (денежно-кредитного) регулирования экономики, а также по вопросу о допустимости расширения эмиссии и кредитования для ускоренного развития промышленности.
Наркомфин во главе с Г. Сокольниковым ратовал за то, что раз государство не умеет аккуратно регулировать цены, надо отдать это право синдикатам, то есть, по сути, рынку, пусть и в таком специфическом виде. ВСНХ, напротив, стал разрабатывать более детальные планы снабжения и распределения товаров и активнее привлекать ОГПУ к борьбе со спекуляцией, а также создавать резервные товарные фонды.
Первые попытки регулирования рынка относятся к середине 1922 года, когда была создана Комиссия по внутренней торговле (Комвнуторг), начавшая выдавать патенты на право занятия торговлей, стараясь создать преимущества государственным и кооперативным торговым организациям по сравнению с частными. По новому декрету о трестах от 10 апреля 1923 года ВСНХ получал право управлять их капиталами, назначать руководителей, осуществлять контроль над их деятельностью. В том же 1924 году начинается активное вытеснение частного торговца и замена частных магазинов кооперативными. Если в 1922/23 хозяйственном году доля кооперативной торговли составляла всего 10,3 %, то в 1923/24 году – уже 26,6 %, а в 1924/25 году – 42,2 % [46, C. 101]. Считалось, что капиталы, которые зарабатывает кооперативная торговля, политически менее опасны, чем капиталы частных торговцев.
В том же 1924 году трестам для ограничения влияния частной торговли запретили выбирать себе контрагентов по своему усмотрению, заставляя ограничиваться системами плановых завозов и генеральных договоров с кооперацией [56, C. 123].
Всем было ясно, что для борьбы с дефицитами надо в первую очередь расширять производство, и в первые годы НЭПа это можно было делать, просто вновь запуская остановленные из-за нехватки сырья и топлива заводы. Благодаря наличию свободных производственных мощностей и несмотря на все дисбалансы, крупная (цензовая) промышленность быстро восстанавливала объемы производства. В текстильной, хлопчатобумажной, резиновой, кожевенной, спичечной отраслях промышленность вышла на максимальную нагрузку оборудования (исправной его части) уже по итогам 1923 года [56, C. 118]. Чем дальше, тем острее вставал вопрос: где взять инвестиции для строительства новых заводов?
Дзержинскому на адрес ВСНХ сами работники заводов присылали проекты акционирования государственных предприятий. Предлагалось закрепить приоритетное право приобретения акций предприятия за его рабочими, превратив заводы из государственных в «народные». Глава ВСНХ отметил, что идея эта «типично буржуазная», но проект в политбюро все же переслал [56, C. 122].
Кредитование промышленности за счет бюджетных средств означало бы расширение эмиссии и удар по только что введенной новой твердой валюте. Вновь создаваемая практически с нуля банковская система также не могла предоставить нужные суммы – не хватало вкладчиков. Иностранцы после аннулирования Советской Россией царских долгов также кредит предоставлять не желали. Кроме того, широкое использование кредитов грозило опять нарушить с таким трудом достигнутое относительное равновесие на рынках: продукцию новые предприятия начали бы давать только через несколько лет, а деньги их строители и поставщики материалов и оборудования получали уже сейчас. Рост количества денег, не обеспеченных товарами, означал инфляцию. Любой рецепт, таким образом, имел побочные эффекты.
Драйвером индустриализации оставалась внешняя торговля. В 1924–25 годах прошел «парад признаний» Советской России за рубежом, как называли этот процесс в советских учебниках. Кредитовать СССР иностранцы были не готовы, а торговать с ним – вполне.
В основе НЭПа лежали договорные отношения. Замена разверстки налогом, потянувшая за собой весь комплекс мероприятий по восстановлению инфраструктуры рыночной экономики, означала, что для получения нужных продуктов государство не пользуется принуждением, а старается предложить крестьянину выгодный обмен. Однако оказалось, что попытки резко поменять любой элемент такой сбалансированной системы наталкиваются на сопротивление всех остальных ее элементов. Развитие производства возможно только в той мере, в какой оно обеспечено капиталами, топливом, сырьем и спросом на продукцию. Если любого элемента не хватает, дальнейшее расширение выпуска оказывается невозможным. В западном мире эти ограничения частично обходят путем кредита, но внебюджетное кредитование для советской промышленности было малодоступно и политически неприемлемо, а бюджетное вело бы к инфляции и дестабилизации червонца. Кроме того, для модернизации промышленности и перевода ее с пара на электричество в соответствии с планом ГОЭЛРО требовались зарубежные технологии, а получить их можно было только за российские товары. Так и выяснилось, что темп реконструкции хозяйства зависит от возможностей нарастить экспорт. Партия пришла к необходимости сворачивания НЭПа после того, как два экспортных кризиса зримо продемонстрировали ограниченность такой политики [63].
Кризис НЭПа 1925 года
Программа развития промышленности, составленная Госпланом на 1925–26 годы, значительно превышала реальные возможности госбюджета, поэтому предполагалась эмиссия, против которой выступали Наркомфин и ВСНХ. Однако за неимением лучших идей был утвержден госплановский вариант.
К началу 1925 хозяйственного года (напомню, хозяйственный год был привязан к урожаю и начинался 1 октября) сворачивать НЭП никто не собирался. Наоборот, торговля мыслилась основным инструментом обеспечения индустриализации. Крестьянам были сделаны послабления и в политической, и в экономической области. Председатель ВЦИК, то есть официальный руководитель государства, М. Калинин, сам выходец из тверских крестьян (город Тверь в советское время назывался Калинин), провел через ВЦИК установку, согласно которой зажиточный крестьянин-труженик не должен считаться кулаком и подвергаться дискриминации. В статье в «Известиях» 22 марта 1925 года «всесоюзный староста» Калинин писал: «Насильственная борьба с расслоением, поскольку она будет тормозить увеличение производительности, экономически вредна и политически бесцельна» [63, C. 8].
III Всесоюзный съезд советов (май 1925 года) одобрил снижение сельхозналога, «предоставление дополнительных государственных сельскохозяйственных кредитов, облегчение найма рабочей силы, расширение права сдачи земли в аренду, снижение цен на сельскохозяйственные машины, предоставление всем крестьянам права участия в кооперации» [63, C. 7].
Подъем сельского хозяйства планировалось использовать с целью получения ресурсов для индустриализации. Планы капитального строительства были сверстаны в расчете на возможность получить определенные объемы иностранного оборудования. С учетом цен на него было подсчитано, сколько сельскохозяйственных продуктов надо продать по мировым ценам, чтобы купить все необходимое. Это, в свою очередь, сформировало требования к объемам хлеба, которые надо было купить у крестьян, чтобы выполнить план по импорту. Экспортно-импортный план на 1925/26 хозяйственный год был принят в июле 1925 года. Выпуск промышленной продукции должен был вырасти за год в полтора раза. Для этого промышленности требовалось в 2,5 раза больше капитальных вложений. А чтобы их получить, надо было увеличить объем внешней торговли в два раза по сравнению с предыдущим годом [63, C. 13], продав за границу 350 млн пудов хлеба. Всего объем государственных хлебозаготовок должен был составить 780 млн пудов [63, C. 18].
Чтобы крестьяне соглашались продавать хлеб, в планы было заложено развитие кустарной промышленности, которая производила бы нужные им товары. Таким образом, вся хозяйственная политика была подчинена цели получения нового иностранного оборудования. На бумаге все выглядело сбалансированно.
Осенью, когда поспевал урожай, хлеб был дешев, а к весне дорожал, так как запасы заканчивались. Основные объемы экспорта было решено сдвинуть на осень и зиму 1925 года, чтобы покупать хлеб нового урожая по низким внутренним ценам, а в Европе продавать задорого, пока там не появился хлеб из Канады и Аргентины. При этом договоренности о поставках хлеба за рубеж уже были заключены, и их надо было выполнять.
На практике предложение хлеба оказалось недостаточным для выполнения обязательств перед заграницей. За первый квартал заготовительной кампании удалось заготовить 160 млн пудов вместо 169 по плану, за второй – 176 млн пудов вместо 376 по плану [63, C. 16, 18]. За год удалось собрать 517 млн пудов против 780 млн по плану [63, C. 33].
Государству пришлось повысить закупочные цены, чтобы купить нужные для обмена на зарубежное оборудование объемы. Это привело к появлению у крестьян излишков денег, которые те тут же потратили на покупку промтоваров, вызвав их дефицит. Государство попыталось ввести административное регулирование цен, что немедленно привело к возрождению спекуляции. В ответ со стороны органов правопорядка было усилено давление на частных скупщиков хлеба, которые подрывали возможности экспорта, но при этом помогали снабжать хлебом города (это заложило предпосылки следующего кризиса).
В итоге экспортный план провалился: за первый квартал 1925/26 хозгода (то есть за октябрь-декабрь 1925 года) его удалось выполнить только на 1/7 часть. Промышленность не получила уже внесенные в план зарубежные машины и оборудование, оказались сорванными планы капитального строительства.
Внешнеторговыми проблемами дело не ограничивалось. Стройки, как выяснилось, не были обеспечены сырьем, топливом, стройматериалами. Промышленности были выданы кредиты на строительство, но в отсутствие необходимого количества стройматериалов это лишь привело к росту цен. Повышенный спрос на стройматериалы предъявили и крестьяне благодаря вырученным за хлеб «лишним» деньгам. Предложить вместо них крестьянам больше товаров ширпотреба промышленность не могла: выданные на строительство кредиты превратились в зарплату горожан, отчего городской спрос на товары также превысил прогноз. В конце 1925 – начале 1926 года правительство впервые остро почувствовало проблему временного лага: дополнительный спрос появляется сразу после начала строительства, а дополнительные товары – только после достройки заводов.