До мурашек
- -
- 100%
- +
Да и нужны ему мои приветы? Конечно, нет.
Что он тут забыл вообще? Десять лет не появлялся, и вдруг как черт из табакерки. Приведение.
Профиль жгло, шею ломило от желания повернуться и проверить, не почудился ли он мне всё-таки.
Но гордость перевесила. На автомате, мало что соображая, закончила разговор с Ксюшей и Павлом, и трусливо сбежала из кафе, прилагая неимоверные усилия идти ритмичнее, чтобы не заметил мою хромоту.
Только не он. Не знаю почему, но только не он. Глупо.
Судорожно выдыхаю, прикладывая ладонь ко лбу. С нажимом провожу по похолодевшей коже пальцами.
Так…
Надо успокоиться. И я дышу – дышу, пока тело не наливается привычной, равнодушной ко всему усталостью. У постоянной меланхолии есть свои плюсы – в ней сонно и спокойно.
Приехал, значит? Что ж…
Интересно, один или с семьей? За столиком был один, но может жена в туалет вышла?
Впрочем, какая мне разница, Господи?!
Главное теперь узнать, как долго он тут пробудет, чтобы на это время к дедушке в гости не приходить – можем нечаянно встретиться. Мы ведь – одна семья.
В этой мысли губы кривит холодная усмешка, и я, прежде чем начать выезжать с парковки, лезу в сумку за телефоном, чтобы прикрепить его на приборную панель. Но смарта не нахожу. Чёрт. Похоже, забыла его на барной стойке – так спешила побыстрее ретироваться.
Это что же? Мне опять идти туда?!
Чё-ё-ёрт!
От подобной перспективы стону в голос и бьюсь головой о руль. Замираю, прижавшись лбом к кожаной оплетке, сильнее стискиваю её пальцами. И, выдохнув, снова выхожу из машины.
Просто зайду и выйду, да?
Время близится к полуночи, и на улице царит зябкая ночная прохлада, пробирающаяся под тонкое платье. Обхватываю себя руками, просовывая ладони подмышки, пока бреду обратно к кафе. На ступеньках террасы приходится расцепить руки, чтобы схватиться за перила. Лестницы теперь – мой отдельный личный ад. Каждая ступенька как гвоздь в крышку гроба всего, чем я раньше жила.
Одна, вторая, третья…
На четвертой я застываю, перестав дышать, потому что дверь кафе распахивается и на пороге появляется Лёва.
Прямо передо мной.
Я вскидываю голову от неожиданности. Мой взгляд упирается в кадык на мужской шее, задевает твердую линию подбородка, плотно сомкнутые губы и останавливается, не в силах подняться выше, к глазам.
Повисшая тишина больно звенит в ушах. Лёвка засовывает одну руку в карман джинсов, а в другой сжимает пачку сигарет. Чувствую, как смотрит в упор. Лицо горит. Между нами каких-то пара метров, и это невероятно глупо – делать вид, что я его и сейчас не узнала или не заметила.
– Здравствуй, – произношу глухо, зачарованно смотря, как дергается его шея, когда сглатывает.
Звук моего голоса будто взрывает эту плотную тишину вокруг. Она рушится и осыпается осколками вокруг, возвращая миру его реальные будничные очертания. Это просто случайная встреча и всё. Ничего больше.
Наконец смотрю Лёве в глаза. В них отстраненность и показная скука.
Так и надо, да. Всё правильно.
– Привет, – бросает он насмешливо и хрипло.
Делает пару шагов от двери, уходя вглубь небольшой террасы. Опирается одним бедром о деревянные перила и достает из пачки сигарету, продолжая разглядывать меня.
А мне нужно преодолеть еще шесть ступенек. Чёрт. Под его взглядом и без того слабые колени превращаются в желе. Щеки пощипывает злой румянец. Не хочу при нем ковылять…Не хочу!
Сука, а…Может подождать, пока докурит? Нет, это просто смешно. Мне что теперь, всё время при нём застывать?
Лёвка выпускает вбок густое облако сизого дыма. Щурится, чуть склонив голову.
– Помочь?
– Я сама, – почти рычу и делаю шаг.
Он неловкий, я в курсе, но мне уже давно его помощь не нужна.
– Как хочешь, – расслабленно пожимает плечами, скользя оценивающим по моей фигуре, – Что, с танцами всё?
– Бестактный вопрос, – тихо огрызаюсь, переступая еще одну ступеньку.
– Вопрос или факт? – хмыкает.
– Тебя это радует?
– Мне плевать. Просто поддерживаю беседу.
– Для поддержания беседы принято говорить о погоде, – выдыхаю, так как еще одна ступенька позади.
– Или справиться о здоровье, – холодно улыбается.
– Я вполне здорова. На венок можешь не собирать, – зеркалю его улыбку, которая сползает с губ, когда перехватываю его тёмный взгляд.
Мурашки бегут по предплечьям, поднимая волоски, и хочется поежиться и закрыться. О чем он думает, так смотря? Что до сих пор ненавидит меня? Или ему меня жалко? Резко отворачиваюсь, обрывая зрительный контакт. Лучше бы первое…
Последняя ступенька. Преодолев, чувствую себя гораздо уверенней, хожу я уже хорошо…
Ощущая на себе пристальное мужское внимание, от которого покалывает всё тело, делаю было пару шагов ко входу в кафе, но что-то тормозит, а потом и вовсе разворачивает меня за плечи и толкает в Лёвкину сторону. Я не знаю, я …Просто хочу еще поговорить.
И украдкой рассмотреть его поближе. Он так изменился. Он – совсем мужчина, совсем другой. И я хочу его разглядеть. Пока медленно подхожу к нему, Лёва молчит, но вижу, как напрягаются его плечи, хоть он и пытается это скрыть, как снисходительно щурит глаза. Не хочет, чтобы ближе была.
Ему неприятно? Наверно. Но мне плевать. Переживет каких-то пару минут.
Останавливаюсь совсем рядом и упираюсь ладонями в перила. Левая рука оказывается так близко от его бедра, что чувствую жар чужого тела, покалывающий кожу. Нос щекочет терпкий аромат геля для душа и чего-то такого, что только его – мужского, пряного, на уровне энергии, которая плотным коконом окутывает меня.
– Сигаретой угостить? – Левка смотрит на меня вполоборота, выгибая светлую бровь.
– Я не курю.
– А я курю, – хмыкает, затягиваясь.
– Насколько ты приехал?
– Около месяца.
– Почему так долго?
– Хотела бы, чтобы меньше? – чуть наклоняется ко мне, криво улыбнувшись.
– Просто интересно, у тебя же работа.
Не отвечает.
– А ты? – спрашивает вместо этого.
– Я…– прикусываю щеку, медля с ответом. Не хочется его посвящать, но он все равно узнает, – У меня на прошлой неделе закончилась реабилитация. Потом будет еще одна, но в перерыв пока тут. У родителей.
– Ясно, – отзывается ровно, – Какие прогнозы?
Кидаю на него выразительный взгляд. Кивает, молча. Он уже самое главное сказал – на сцене мне больше не танцевать. Остальное уже не так важно.
И без того неловкий разговор совсем обрывается. В голове тягучая пустота, на языке тяжелым грузом вертятся ненужные, лишние слова. Дышать получается через силу. Даже вот так просто стоять рядом с ним мне муторно и тошно. Но я не могу пошевелиться, не могу уйти. Ноги будто к террасной доске приколотили. Опускаю голову и разглядываю свой маникюр. Секунды мучительно тянутся. Лёва делает последнюю затяжку и тушит сигарету в пепельнице, оставленной на перилах.
Внутренне подбираюсь, ожидая, что сейчас он оттолкнётся бедром от перил и коротко бросит "пока", но он тоже продолжает стоять.
Только уже не боком опирается, разворачивается к перилам спиной и просовывает руки в карманы джинсов. Не смотрит на меня – глядит себе под ноги, чуть хмурясь и, кажется, о чем-то задумавшись.
– Я не поздоровалась, потому что растерялась, – вырывается из меня само собой.
Резко поворачивает ко мне голову, смотрит в упор. В его глазах совершенно непонятная, напряженная эмоция, и у меня в груди вибрирует в ответ. По телу разливается душное тепло.
– Извини, – добавляю.
– Ничего…
– Ладно, пока, – нахожу в себе силы оттолкнуться ладонями от перил и уйти. Наконец!
– Пока, Гуль, – провожает меня долгим взглядом.
6. Гулико
Если первой моей реакцией на внезапную встречу с прошлым был шок, то спустя полчаса я ощущаю лишь давящее, плотное, как туман в низине, опустошение. Сильные эмоции накрыли и схлынули, оставив только усталость после себя.
Больше мы с Лёвой не разговаривали. Пока я забирала телефон, Лютик успел вернуться за свой дальний столик, укрытый разросшимся в больших напольных горшках диким виноградом. И я лишь коротко кивнула ему, обернувшись, прежде чем выйти из кафе. Даже взгляд не стала ловить – так и не знаю – видел он, что я попрощалась, или нет.
Это неважно.
Уже давно ни черта неважно между нами, потому что давно ничего нет.
Кинув ключи от машины на полочку в предбаннике, захожу в родительский дом. Здесь тихо, темно, пахнет старой добротной мебелью и острыми специями. Кажется, что дом спит, но это не так. Слабая полоска света пробивается в коридор из-под кухонной двери, слышен приглушенный звук работающего телевизора и мамина возня у плиты. Готовить в такой поздний час она может только по одной причине – отца дома до сих пор нет, а она нервничает и так сбрасывает едкое раздражение.
Застываю в коридоре, раздумывая, пойти к матери на кухню или прошмыгнуть в свою комнату на втором этаже, но мама всё решает за меня.
– Дочка, ты? – доносится из-за неплотно прикрытой двери.
– Да, – со вздохом отправляюсь на кухню.
У мамы заняты все четыре конфорки и даже духовка включена. Месит дрожжевое тесто с каким-то остервенелым усердием. Бросает на меня режущий взгляд.
– Ты что так поздно? – ворчливым тоном.
Присаживаюсь на высокий табурет. Устало тру ладонью лицо и подпираю кулаком подбородок, оглядывая мать. Когда-то красивая, и даже сейчас вполне привлекательная, она выглядит изнуренной. Будто устала не только сегодня, а годами копила это в себе. Темные круги под глазами, глубокие носогубные складки, поджатые губы, вертикальные морщины на лбу.
– Ты же сама мне заданий столько дала, пока везде прокатилась…– отзываюсь вслух.
– Много ей заданий, а у меня так каждый день, и ничего, живу, – с упреком.
Предпочитаю пропустить колкость мимо ушей. Рассеянно верчу солонку в руках.
– Есть будешь? – спрашивает мать.
– Двенадцатый час, не хочу, – отставляю солонку.
– Скоро костями загремишь, лица нет, вся зеленая, – на одной ноте выдает мама словно заклинание.
Этот выпад тоже игнорирую. Вступать с ней в пререкания – только дать возможность скинуть в меня негатив как в мусорный бак. А я сегодня и без того полна другими эмоциями.
– Мам, а ты что на кухне, тебе же плохо было, полежала бы, – перевожу тему.
У моей матери диабет, и сегодня с самого утра скакал сахар. Полдня она пролежала стонущим полутрупом в кровати и ближе к вечеру загрузила меня своими обязанностями, которые не в состоянии была выполнить сама. Например, ехать в кафе при их с отцом гостинице и забирать акты на алкоголь. Если бы не это, с Лютиком бы сегодня не пересеклись…
– Да не спится что-то, – отворачивается мать к плите, поджимая губы.
– Что, отца до сих пор нет? – спрашиваю очевидное.
Мама молчит, не сразу отвечает, а потом всё-таки цедит сквозь зубы.
– Пришел около девяти, а в десять опять ЭТА позвонила, что-то у нее с газовой колонкой там…Других же мужиков нет, только мой. А он и поперся, хвост распушил, спасатель хренов. И вот до сих пор…
– Звонила?
– У меня по-твоему совсем гордости нет? – тут же вскидывается мать.
И на это я тоже предпочитаю ничего не отвечать.
В кухне повисает вязкое тяжелое молчание. На сковородке начинает шкварчать первый чебурек, я снова задумчиво кручу солонку в руках. ЭТОЙ моя мама называет тетю Надю, бывшую или настоящую любовницу моего отца (я предпочитаю не лезть в эти дебри) и маму моего единокровного брата Гоши, которому уже четырнадцать.
Все эти бразильские страсти, развернувшиеся в нашем доме пятнадцать лет назад, прошли как-то мимо меня, потому что на тот момент, когда отец изменил матери с тетей Надей, с родителями я уже не жила – поступила в хореографическое училище и уехала в Краснодар. И мне кажется, мама до сих пор не может простить мне то, что я не стала принимать ничью сторону и вообще к новости о том, что у меня будет брат, отнеслась достаточно спокойно.
Тогда для мамы мир рухнул, а мне было совершенно не до того – я танцевала и была безумно, в первый раз влюблена…
– Кстати, я в кафе Лёвку Лютика встретила, – выпаливаю неожиданно для самой себя.
Наверно, мне необходимо было хоть с кем-то поговорить об этом, пусть даже с ней, с самым неподходящим для этого человеком. Новость так и вертелась на языке, зудя.
Стоит произнести Левино имя вслух, как мой пульс сразу подскакивает, переходя в частый и нитевидный, а дыхание затрудняется, так как ком сковывает гортань. Смотрю на спину матери и чего-то жду.
Замечаю, как у нее мгновенно каменеют плечи после моих слов, как застывает она на секунду и подчеркнуто аккуратно переворачивает чебурек.
– В нашем что ли кафе? – не оглядываясь на меня, интересуется.
– Да.
– Что это он…Приехал что ли? С женой?
– Был один, – пожимаю плечами.
– Вы не говорили разве? – все-таки оборачивается и цепко смотрит.
Так цепко, что я невольно ежусь и отвожу глаза.
– Так, поздоровались только…– бормочу.
Становится совсем неуютно, лицо жарко вспыхивает, атмосфера давит. Помедлив с пару секунд, отталкиваюсь от стола и встаю с табурета.
– Ладно, мам, я устала, спать пошла, спокойной ночи, – подхожу к матери и целую ее в прохладную щеку. Она перехватывает мое плечо и пару раз успокаивающе похлопывает.
– И тебе спокойной. Конечно, дочка, иди.
___________________
У Лёвы и Гули теперь есть шикарный буктрейлер! Кто не видел в блоге, посмотрите во вкладке "буктрейлер" на странице книги.
7. Гулико
Окна в моей спальне настежь распахнуты, ароматная и свежая майская ночь будто дышит, колыша легкие занавески. А меня мучает фантомная духота, не давая уснуть. В голове вязкий сумбур из воспоминаний и мыслей о прошлом.
Лезет-лезет-лезет в сознание всякая ерунда. Пожелтевшими фотографиями мелькает былое, и не верится, что жизнь завела меня именно в эту точку, в этот момент.
Или это я сама себя завела…
Ведь всё начиналось совсем по-другому.
Лёвку я знала всю жизнь. Так получилось, что формально мы оба – внуки моего деда Вахтанга и члены одной большой семьи, хотя по крови – не родственники.
Мой дед овдовел достаточно молодым, оставшись с тремя дочерьми – школьницами на руках, одной из которых была моя мама. Около десяти лет он прожил один, но потом все-таки женился на прекрасной женщине, Марине Владимировне, у которой был уже взрослый сын Саша.
И хотя отцом дядя Саша называть деда Вахтанга так и не стал, но отношения у них сложились уважительные и самые теплые, по-настоящему родственные. Поэтому для Лёвы и его младшей сестры Алисы мой дед Вахтанг был самым настоящим родным дедушкой, а они для него – такие же любимые внуки, как я и другие мои двоюродные братья и сестры.
Но, несмотря на это и на то, что жили мы все буквально на одной улице, Лёву я братом никогда не называла, да и не относилась к нему так. Это забавно, потому что Алису, младшую сестру Лёвы, с которой мы учились в одном классе, я искренне считала своей любимой сестрой.
А он был мне совсем чужим и незнакомым. Дерзким мальчишкой постарше с соломенными волосами и льдистыми серыми глазами. Я даже чуть-чуть побаивалась его – слишком уж независимо, по моему мнению, вел он себя с родителями, слишком шумные компании выбирал, слишком бывал острым на язык и любил задираться.
А я была совсем не такой. Я росла тихой и спокойной девочкой, во всем слушающейся свою мать и не смеющей возразить ей. Мать, которая недолюбливала Лёвкину семью, и моё общение с Алисой и Лёвкой, мягко говоря, не приветствовала. Она не говорила это вслух, потому что такие выпады пресекал мой отец, но все было итак понятно по ее поджатым губам, когда Алиса прибегала к нам, чтобы вместе сделать уроки или просто поиграть. Поэтому потихоньку она перестала приходить, и после школы к ним в дом стала заглядывать я.
До сих пор помню, как мучительно краснела каждый раз, когда в их доме случайно натыкалась на Лёву. Как тупила глаза в пол и ни слова не могла ему сказать. Он равнодушно кидал "привет", а я сгорала от непонятного смущения и только кивала. Я для него была тихой неинтересной малышней очень долго, класса до седьмого, а потом…
Время шло, мы взрослели. Больше гуляли, чаще пересекались в общей компании. Наши отцы стали периодически брать нас в горы на маршруты полегче, и как раз в этих походах…
В какой-то момент я поняла, что Лёва всё время рядом. Рядом сидит у костра, идет именно за мной, когда топаем вереницей, занимает место в автобусе, зовет показать, если нашел что-то интересное, как бы между делом приносит цветы…
Я была совсем девчонкой, дико неопытной, но чисто женские инстинкты четко отлавливали его пристальный взгляд, направленный только на меня, в какой бы большой компании мы не находились. Сердце нервно заходилось от каждой мимолетной беседы – разговаривать у нас совсем не получалось. Казалось, что не о чем. Да и язык так и немел при нем. Я смущалась, а он быстро отставал, видимо принимая мою жгучую растерянность за холодность, ведь внешне она выглядела именно так.
Но все же упорно не переставал всегда быть рядом. Молча.
А я каждую нашу встречу теперь, затаив дыхание, ждала.
Мне его молчаливого присутствия было больше, чем достаточно. Оно давало силы мечтать, томиться о чем-то пока смутном, недостижимом в моем юном возрасте, будоражило кровь, разгоняло гормоны. Любое случайное прикосновение – повод вздрагивать потом с неделю. Зачем мне было большее, куда?
Меня все абсолютно устраивало, хоть и страшно было, что Лёвке эти наши совсем-не-отношения, основанные на одних взглядах и тонких эмоциях, скоро утомят, и он найдет себе более смелую, раскрепощенную девчонку.
Но вместо этого он внезапно уехал из Домбая, когда мне было тринадцать, а ему – почти пятнадцать. Буквально одним днем. Той зимой Левкина мама узнала об измене мужа, собрала детей и рванула в Москву в попытке начать новую жизнь.
У меня был шок.
Оказалось, мне жизненно необходимо знать, что Лёва засыпает и просыпается на той же улице, что и я. Что мы дышим с ним одним воздухом, что видим похожий пейзаж за окном. У меня будто одно легкое вырезали, и теперь, как ни старайся, уже не сможешь втянуть кислород полной грудью.
Я так тосковала, причем с каждым днем всё больше, что уже через дней десять написала ему первая. Сама. А ведь до этого он даже не был добавлен у меня в друзья в соцсетях. Мы для этого слишком часто виделись и слишком мало вербально общались. Не переписывались никогда.
А тут вдруг начали. Каждый вечер и до глубокой ночи. Писали обо всем и ни о чем, слали друг другу песни, смешные картинки, Лёвка мог и пошлости какие-то отправить, но я на это всегда показательно выходила из чата, а он потом извинялся. Мы не говорили о чувствах, казалось, болтаем как просто друзья, но ничего я так в жизни не ждала, как его "Привет, Гулёна" после десяти вечера.
Так продолжалось всю весну и июнь, а в июле он приехал с сестрой к деду Вахтангу и бабушке Марине на два оставшихся летних месяца, пока его помирившиеся после ссоры родители вместе обустраивались в новом городе – Владивостоке.
8. Гулико
Я помню нашу первую встречу тем летом так отчетливо, будто она, стоит закрыть глаза, происходит прямо сейчас.
Помню, как я онемела, зайдя в дом к деду и наткнувшись на Лёвку, помогающему бабушке Марине перебирать смородину. Как нестерпимый жар прилил к щекам, когда он вскинул свою льняную голову и уставился на меня лучистыми серыми глазами, и словно штормом их заволокло, как еле выдавила севшим голосом "привет".
Откуда ни возьмись, на меня налетела Алиска, кинулась обнимать, целовать, весело щебетать что-то взахлеб, а я так и косилась на ее брата, не в силах отвернуться и разорвать зрительный контакт. По телу токи шли, пробирали каждый нерв испуганным восторгом.
Это оно…Оно!
Мое первое чувство. И оно взаимно.
Мне и страшно было, и радостно. Я была совсем не готова, что увидимся сейчас после разлуки и переписки, и накроет так, что даже пол под ногами закачался.
Алиска все-таки утащила меня от Лёвки на второй этаж тогда, в свою комнату, и я помню, как щекотно и сладко жгло лопатки от его провожающего взгляда.
А через пару часов он зашел к нам и сказал, чтобы собирались, поедем вместе с его друзьями на озеро.
В старенький минивен отца Егора Васильева – Левкиного приятеля, рассчитанный на восемь человек, нас забилось двенадцать. За рулем был старший брат Егора, прихвативший с собой еще одного своего друга, рассевшегося на переднем пассажирском сидении, мы же набились в салон сзади как шпроты в консервную банку. Понятно, что всем мест не хватило, и разрумянившиеся от жары и хорошего настроения девчонки расположились на коленках у парней, не забывающих отпускать по этому поводу двусмысленные острые шуточки.
Меня к себе на колени затащил Лёвка. Я даже сама не поняла, как так вышло. Вот только я шагнула в забитый ребятами салон, а Лёва уже обхватывает мою талию и устраивает на своих бедрах. Беззвучно охнула от неожиданности, пересеклась на секунду с ним взглядом и замерла, боясь лишний раз вздохнуть. Такое нервное будоражащее напряжение сковывало, словно меня на электрический стул посадили, а не к мальчишке на колени. И разрядами прошивало так же, заставляя сердце в груди обезумевше тарахтеть.
Так он был близко…
Обостренные органы чувств захлебывались первыми запретными ощущениями. Юношеское горячее твердое тело, прижатое к моему, поднимающаяся от учащенного дыхания крепкая грудная клетка, сердечный ритм, отдающий мне в плечо, тонкие приоткрытые губы рядом с моими, пряное облачко пара, оседающее на моей щеке, потемневший, затуманенный взгляд, блуждающий по моему профилю, уже совсем мужские жилистые руки, незаметно трогающие бедро, когда Лёвка меня придерживал на частых кочках горной проселочной дороги, и слишком красноречивая твердость в его шортах, которую я просто не могла не замечать, вжимаясь в нее ягодицами.
Я была еще совсем девчонкой, и эта естественная, уже взрослая Левкина реакция на нашу близость, меня ошеломила.
Я дышать не могла, смотреть на него не могла, двигаться не могла, вся сгорая от смущения и первого ответного возбуждения, которое еще с трудом осознавала. Мне просто было странно и трепетно, и я молча ловила каждую секунду нашей поездки, до крови покусывая щеку изнутри.
Вокруг весело шумели наши друзья, ржали как кони, подкалывали друг друга, что-то пели, а мы тихо плавились в друг друге и своих ощущениях, лишь рассеянно улыбаясь в пустоту.
В какой-то момент, на очередном ухабе, Лёвка качнулся ко мне ближе и прижался губами к коже за ушком. И так и не отстранился больше до самого озера, влажно и тяжело дыша мне в шею. Из-за этого интимного жеста все волоски дыбом встали от бегающих по телу знойных мурашек, сами собой прикрывались потяжелевшими веками глаза. Мне стало почти плевать, замечает кто-то и нет, что мы творим, стало все равно, что наверно так неправильно. Вообще все отошло на второй план кроме этой близости.
Из машины будто пьяная вышла, колени подгибались, голос сел. На Лёвку так взглянуть и не могла. Не от стыда, нет. От будоражащего ожидания, что же будет дальше. От смутного представления, что вообще дальше бывает. От того, как это остро всё.
Небрежно расстелив на берегу покрывала, мы с девчонками скинули летние сарафаны и с визгом побежали в прохладную из-за множества бьющих горных ключей воду. Раскалённая от жары кожа будто шипела от освежающих брызг. Вода обнимала приятным тугим коконом.
Я нырнула и поплыла вперед, остывая и пытаясь прийти в себе. Была под водой, пока легкие не загорелись от нехватки кислорода, и только потом резко вынырнула. В голове звенела пустота из-за смены давления, а перед глазами снова оказался Лёвка. Близко – близко. И как только отследил.
Влажная потемневшая челка налипла на его высокий лоб, серый поплывший взгляд словно пожирал меня, по его золотистой коже ползли змейками капли воды, привлекая к себе внимание. И до зуда хотелось дотронуться пальчиками до этих мокрых дорожек на его голом теле. Просто хотелось дотронуться…
– Давай, покидаю тебя, – каким-то совсем взрослым, хриплым голосом предложил Лёва отрывисто.
– Давай.
Подплыла совсем близко. Думала, он нырнет, чтобы подставить плечи, а он за талию обнял и прижал к себе. Застыла, смотря ему в глаза. Казалось, сердце сейчас из груди выпрыгнет прямо к нему.
Так испепеляюще тлело всё внутри, и такая холодная мокрая кожа ощущалась под моими руками – головокружительный контраст. И грудь прижималась к груди, а бедра к бедрам. Мы разглядывали друг друга, словно в первый раз.
Лёвкина правая ладонь медленно сползла с моей талии ниже и сжала ягодицу, трогая. Пальцы забрались под плавки, чуть сдвигая ткань. Его зрачки расширились, топя серую радужку. А у меня от шока, наверно, глаза на лоб полезли, потому что уже через мгновение руку Лёвка убрал, криво и как-то отчаянно усмехнувшись.