До мурашек

9. Гулико

– Ой, внученька моя любимая, Голубка наша чернобровая, – причитает деда Вахтанг, широко раскрывая передо мной объятия, в которые я с удовольствием падаю и блаженно прикрываю глаза.

Я не хотела сегодня приходить в его дом и упиралась до последнего, но это никак не связано с самим дедушкой. Просто повод для сбора семьи и еще как минимум половины деревни – приезд Лёвы на Домбай, а я так мечтала его избегать.

Я морально готова к нашим случайным встречам на улице и в продуктовой лавке, но сидеть с ним за одним столом ближайшие минимум три часа кажется мне изощренной средневековой пыткой.

Если бы я знала, что бабушка Марина позовет нас именно сегодня, я бы с самого утра лежала в постели, делая вид, что ужасно себя чувствую. Но, как назло, я целый день на ногах, а позвали в гости нас только пару часов назад, и потому моё внезапное преображение в умирающего лебедя не произвело на отца должного впечатления, отрезавшего, что не прийти на семейные посиделки – неуважение к старшим. Аргумент, который в нашем доме не переспоришь ничем.

– Здравствуй, дедуль, – откликаюсь вслух и целую деда в колючую морщинистую щеку.

– Здравствуй – здравствуй, проходи, нечего на пороге стоять, там уже за столом все, – он хлопает меня по спине и отпускает, подходя обнимать мою маму. А у меня в ушах так и звенит его последнее предложение.

Уже за столом…

Беззвучно тяжело выдыхаю, пока, присев на кушетку, избавляюсь от балеток. Чутко прислушиваюсь к доносящемуся из гостиной шуму, медля, прежде чем встать и пойти ко всем.

Дедовский дом привычно дышит веселыми громкими голосами, раскатистым смехом, аппетитными запахами еды и чистосердечным гостеприимством. Нос щекочет пряный аромат сушеной кинзы и иван-чая – особенный аромат, стоящий здесь всегда и знакомый еще с самого детства. Обычно он действует на меня умиротворяюще, но только не сегодня. Я как пружина взведена.

Пока мы шли сюда с родителями, отец между делом бросил, что Лёвка, оказывается, развелся и приехал один. Что остановился не у деда, как обычно, а в доме своих родителей, потому как ему так удобней будет контролировать работающую там ремонтную бригаду. На искренний шокированный возглас моей матери «как так развелся, у них же ребенок!», отец лишь покосился на маму и буркнул «и такое бывает, не слышала, Нин?».

Мать уязвленно поджала губы. Больная тема для них обоих, учитывая моего единокровного брата, нагулянного отцом на стороне. Дальше мы молча шли, каждый задумавшись о своём.

Я вот думала, пока, чуть прихрамывая и опираясь на папин локоть, брела к дому деда, что всего этого предпочла бы о Лёве не знать.

Ни о его личной жизни, потому что теперь мне, совсем как моей матери, были болезненно интересны подробности, которые меня совершенно не касаются.

Ни то, что он живет от меня не в трех кварталах, как я думала, а всего через каких-то пять домов.

Пять домов, которые я миную каждый божий день, отправляясь в лесопарк на утреннюю обязательную тренировку, а потом уползая обратно.

Сегодня утром я тоже проходила мимо его дома со своими скандинавскими палками и даже видела свет на втором этаже, и, кажется, мужскую фигуру у распахнутой двери на балкон. Но решила, что это кто-то из уже приступивших к работе отделочников. Хотя сердце все равно в тот момент неровно и испуганно забилось, и я, сама себя не понимая, смущенно отвела глаза, ускорив, насколько возможно, шаг.

А теперь вот думаю, что чутье меня не подвело, и реакция такая была не зря…

– Дочка, давай встать помогу, – предлагает отец, неправильно истолковывая мое долгое сидение на кушетке в коридоре.

– Нет, пап, всё в порядке, я сама, – но всё-таки опираюсь на его крепкую руку и так, окруженная заботой отца, которая придает сил, захожу в зал.

В том, что здесь будет половина деревни, я не ошиблась. Хоть и все уместились лишь за одним большим столом и не стали пододвигать второй, как это принято на большие праздники, в гостиной всё равно яблоку негде упасть. Душно, весело, пьяно, сытно, шумно – ядреный знакомый коктейль, пропитывающий всё вокруг.

– О, Теймураз, Нина, Гуленька, садитесь, садитесь! – нестройно орут гости, большинство из которых мои близкие и дальние родственники.

Вокруг нас, только вошедших, начинается суета. Кто-то встает и подходит целоваться, кто-то кричит вопросы из-за стола. Нас подталкивают к свободным местам, суетливо ищут не хватающие стулья, переставляют тарелки, гремят приборами.

А я, рассеянно улыбаясь всем и никому, воровато озираюсь по сторонам, ища глазами Лёвку.

Мне просто надо знать, где он сидит, чтобы…Не знаю…Может, чтобы устроиться от него подальше.

Но подальше, как назло, не получается.

Пока я зависаю около стола, разглядывая присутствующих, папа усаживается на предложенное ему место в конце стола и тянет меня за собой на соседний с ним стул, на который я неуклюже плюхаюсь и замираю в растерянности, потому что Лёва, препарирующий меня ледяным равнодушным взглядом, оказывается сидящим прямо, напротив. Это я его из-за гороподобного Егора Васильева, нашего общего друга детства, сразу не заметила.

Сглатываю, не зная, как реагировать. Улыбаться, кивать?

Не могу ни то ни другое. Впадаю в ступор при нем опять, как вчера в кафе во время нашей первой встречи. Да и Лёва в этот раз даже не думает быть вежливым – смотрит будто свысока, даже бровью не ведя. Словно я заспиртованный экспонат в стеклянной банке, а не живой человек, который был близок ему когда-то. Это лишает самообладания окончательно. Я и без того не сильно рассчитывала на милую светскую беседу между нами, но теперь её невозможность становится слишком очевидной.

Нас разделяют лишь метр белоснежной скатерти, тарелки с фаршированными баклажанами и пузатый графин гранатового домашнего вина, который от окатившего судорожного волнения так и хочется забрать только себе и опрокинуть залпом.

Похоже, отличные меня ждут ближайшие три часа. Под возглас папы «Ой, Лёва, здравствуй, дорогой», слабовольно тянусь за вином.

10. Гулико

Мои пальцы сжимаются на горлышке графина, когда сверху их неожиданно накрывает мужская рука.Лёвина.Словно током прошивает. Сердце предательски пропускает удар. Вскидываю на него взгляд и встречаюсь с совершенно ледяными серыми глазами, которые он моментально отводит, следя за тем, куда сядет моя мать. Не знаю, специально или случайно, но бабушка Марина уводит её на другой конец стола. Более далекое место от нас и не придумать. У Лёвки чуть заметно дергается уголок губ в понимающей ироничной улыбке, а потом он снова смотрит на меня.

– Позволь, – отнимает графин и снова улыбается одними губами, – Женщина, наливающая сама себе, слишком грустное зрелище.

Кусаю щеку, сдерживая в себе рвущийся наружу едкий ответ. Если бы не груз общего прошлого, я бы решила, что он просто хам, а я научилась легко пресекать подобное. Но как вести себя именно с ним, до сих пор не представляю. Закостенелое чувство вины давит на плечи, сгибая позвоночник, но это ведь не повод давать Лютику этим пользоваться и от души топтаться по мне весь вечер, да?

Впрочем, надеюсь, Леве это игра скоро надоест, особенно, если она будет в одни ворота. Молча пододвигаю к графину в его руке свой пузатый пустой бокал из цветного стекла. Он также молча наливает до самого края. Забираю фужер и делаю маленький глоток, рассеивая всё своё внимание между отцом, сидящим рядом, и Егором напротив, и упорно стараюсь больше Лёву не замечать.

Но задача практически невыполнима, потому что сегодня он – звезда этого вечера.

– Ну, Лёв, рассказывай, надолго к нам? – интересуется отец, привставая со стула и дотягиваясь к блюду с хинкали, – И какими судьбами вообще? Давно тебя видно не было. Я в первую секунду и не узнал. Заматерел прям!

Папа добродушно смеётся, с нескрываемым любопытством путешествуя по Лёве взглядом.

– Был мальчишкой, а теперь мужчина уже. Другой… – вздыхает, подпуская в голос ностальгии, а я невольно тоже впиваюсь глазами в Левку.

Папа во всем прав, да…Совсем другой.

Но ему невероятно идут эти морщинки вокруг глаз и на лбу, этот холодный непроницаемый взгляд, лишенный юношеской восторженности, набранная масса, скрывшая подростковую угловатую худобу. У него такие плечи, и шея, и я вижу светлые волоски на груди в распахнутом вороте светло- голубой рубашки…Сглатываю вязкую слюну и отвожу глаза, ощущая, как к низу живота стекаются горячие наэлектризованные мурашки. Лицо начинает характерно жечь холодом, потому что, похоже, теперь уже Лёва в упор смотрит на меня.

– Чуть меньше месяца пробуду, – отвечает моему отцу, крутя в длинных пальцах пустую рюмку, – Как раз пока бригада будет здесь отцовский дом ремонтировать, за ними присмотрю. Завтра уже должны начать. А так мы вообще часто теперь видеться будем, думаю. Я в Краснодар перевелся.

Я застываю с вилкой на весу. Что???

– Да ладно, серьезно? – хлопает ладонями по коленям отец, – У нас в аэропорту будешь?

– Да, – кивает.

Мой взгляд начинает метаться от отца к Лёвке, а потом и вовсе по всей комнате. Щеки идут нервными пятнами. Издевательство какое-то…Это правда?

– А как же ты так решился? Саня, папка твой, говорил, что ты из Пулково вообще ни ногой, хотя он тебя там к ним на Дальний восток чуть ли не начальником аэропорта звал.

– Был ни ногой, да, дядя Теймураз, – усмехается Лёва, – Но вы уже слышали наверно? Я развожусь. Катя замуж за другого собралась. Тоже из Пулково, так что…вот. Предложение поступило, и решил всё поменять.

– Как это уже за другого? – охает отец.

– Вот так, дядь Тэм, бывает и такое, – Лёвка криво улыбается шире, а во взгляде мелькает холод.

– Да уж, бывает-то всякое, да, – чешет затылок мой отец, – А Мишка как же?

– Пока с женой, маленький, – Лёва резко перестает улыбаться.

– Эх, – качает головой отец и тянется за графином с коньяком, – Ну что, за детей?

Лёвка с Егором молча подставляют рюмки, отец норовит налить и мне, но я киваю на полупустой бокал вина в своих руках. Чокаемся, они опрокидывают стопки, я делаю еще глоток. Сладкий пряный вкус обжигает вкус, в голове пурга – столько крутится вопросов! Но я не посмею их задать, лишь жадно ловлю боковым зрением Лёвкино лицо из-под опущенных ресниц.

Значит, там даже уже другой, да? У его жены? Мне сложно в это поверить…Не укладывается в голове как можно от него уйти? Что ж там за мужик?!

Мужчины закусывают, отец снова вздыхает и сообщает наигранно весело, стараясь по-видимому перевести тему разговора. Лучше бы он этого не делал, честное слово!

– А Гуля у нас тоже перебирается в Краснодар, вот это совпадение, да?!

– Да? – выгибает бровь Левка, мгновенно упирая в меня препарирующий на молекулы взгляд, бросает тише то ли с удивлением, то ли со скрытым сарказмом, – Вот уж, неисповедимы пути…

Киваю, отставляя бокал. И правда, прямо пошлая комедия положений…

– И как же так вышло? Как же Мюнхен? – чуть склоняет голову набок, продолжая в упор смотреть.

– Мне кажется, моя невозможность больше выступать очевидна, – глухо отрезаю, поднимая на него жесткий взгляд, пытаясь без слов намекнуть, что он как минимум бестактен.

Еще и таким тоном свои вопросы задает… Пальцы невольно сильнее сжимают бокал. Но на Лёву похоже не действуют ни мои слова, ни мой взгляд. Тонкие губы продолжают кривиться в холодной улыбке, не затрагивающей серые льдистые глаза.

– И что же будешь делать в Краснодаре? – продолжает интересоваться.

– Пригласили в родное училище хореографом.

– А в Мюнхене ты разве по совместительству хореографом не была? – щурится, – И директор театра вашего был разве не твой…кхм…

Вежливо замолкает, косясь на моего отца, но проглоченное слово «любовник» так и звенит над столом в воздухе.

И откуда только знает, а! Длинно выдыхаю сквозь приоткрытые губы.

Возможно в другой момент мне бы его такая осведомленность польстила. Возможно…

Но я прекрасно улавливаю в Левкиных вопросах толстый намек на то, что катилась бы я из Краснодара куда подальше и прямо сейчас, и это ни хрена не лестно, а совсем наоборот!

– Я предпочла Краснодар, – холодно отрезаю.

Лёвка снисходительно хмыкает, шаря оценивающим взглядом по моему заалевшемуся лицу, чем меня невероятно бесит. Впрочем, у него за звание самой раздражающей персоны этого чудного вечера очень быстро появляется достойный конкурент. Я бы даже сказала, дающий сто очков вперед. И это простой как палка-копалка Васильев «Васёк» Егор.

– Ой, да Лёв, что ты Гульке душу рвешь, – толкает Егор давнего приятеля в плечо, переводя на себя Левино внимание, – Так этот немец такой мудак оказался, да, Гуль?

– Егор, – шиплю предупреждающе, чтобы заткнулся, но кто б меня слушал!

Из него как из перевернутого мусорного бака информация сыпется.

– Они ж вместе в аварию попали, Гуля за рулем была. Его там тоже немного поломало, но так…херня! Пару ребер, пару пальцев, не то что Гулико нашу. Но обидчивый оказался, хотел в суд подавать. Прикинь, какой кавалер?

От испанского стыда я на секунду прикрываю глаза. Нет, это давно не тайна, нет. Спасибо маме и нашей соседке Ульяне Вячеславовне, но всё же я бы предпочла, чтобы Лёвка об этом узнавал не прямо при мне. Не вижу его лицо сквозь сомкнутые веки, но отчетливо слышу, как он с усмешкой тянет.

– Мда. Шикарный мужик…И что, Гулико, подал? – спрашивает именно у меня.

– Мирно разошлись, – хриплю, открывая глаза.

– Смогла умаслить? – спрашивает Лёвка издевательски сальным голосом и проезжается по моему декольте недвусмысленно двусмысленным взглядом.

Сука…

Ему всё это забавным кажется, да? Вроде как заслужила такого козла?

Внутри закипает так, что перед глазами стелется пелена. Встречаемся взглядами. Его – такой надменно-морозный, а мой, я уверена, лихорадочно блестит. Так сильно, что этот блеск, видимо, слепит мне разум. Потому что всё отходит на второй план, кроме желания стереть эту едкую снисходительную холодную ухмылку с его лица.

И потому, не отводя взгляда от Лёвкиных глаз, я чуть сползаю на стуле и правой здоровой ногой нахожу его ногу под столом. Ступней, обтянутой тонким капроном чулок упираюсь в голень и с каким-то хищным удовлетворением наблюдаю, как резко расширяются его зрачки, тесня серую радужку. Будто сверхновая родилась. Накрывает отдачей, тело охватывает глубокая дрожь, пока медленно веду ступней выше, минуя колено, по мужскому бедру, обтянутому джинсой.

Я не знаю, зачем…Я не знаю, черт! Просто пусть не смотрит на меня с этим агрессивно-отсраненным превосходством. Пусть лучше вот так, шокировано и уязвимо.

– Адвокаты договорились, я не причем, – роняю вслух без каких-либо эмоций, пока пальчики чертят узор на внутренней стороне его бедра, подбираясь к паху.

Вместо ответа у Лёвы заметно дергается кадык на напряженной шее, и он, так и смотря на меня в упор, пододвигает стул ближе и аккуратно расправляет скатерть, свисающую со стола.

Его лицо, только что бывшее посмертной маской от изумления, вновь оживает. В расширенных зрачках вспыхивает опаляющий зной, а губы кривит похабная улыбка, когда он демонстративно, хоть и только для меня, тоже сползает со стула пониже, закидывая левый локоть на широкую спинку стула.

Я не успеваю среагировать, и моя ступня сама собой вжимается в его пах. Чувствую пальчиками твердость…очень горячую…Аж дыхание спирает…Всё, мяч уже не на моей стороне, пора заканчивать этот цирк.

И зачем он только нужен мне был? Ладно я раньше вела себя как дурочка рядом с ним, но сейчас-то что?!

Я убираю было ногу, но Левка вдруг перехватывает мою щиколотку, больно сжимая сильными пальцами. Испуганно распахиваю глаза, и вижу, как он, едва шевеля губами, артикулирует мне «не торопись».

11. Гулико

Едва заметное ласкающее движение мужских пальцев чуть выше по ноге и обратно, от которого мне становится нечем дышать. Жаркая волна накатывает сильным прибоем, опаляет легкие, кружит голову. Происходящее настолько абсурдно и одновременно чувственно. Будто не со мной. Взгляд лихорадочно мечется по соседям по столу, и я с каким-то неверием осознаю, что ведь никто ничего не замечает.

А я словно в параллельной реальности тлею от того, как Лёва, перестав удерживать мою ногу силой, изучающее трогает косточки на лодыжке, а потом сильнее прижимает ступню к своему паху, чуть водя по нему вверх-вниз. И я четко ощущаю сквозь плотную ткань джинсов и мой тонкий капрон, как отзывчиво дергается его член мне в стопу.

Не могу носом воздух втянуть, горло сдавило, мелко дышу приоткрытым ртом, ощущая, как пышет жаром всё тело, наливая щеки нездоровым румянцем.

Хватит уже…

Чуть дергаю ногой, стараясь высвободиться и сделать это незаметно, но Лёвка опять лишь до боли сжимает мне подъем.

Снова то ли разъяренно, то ли испуганно, что нас всё-таки раскроют, гляжу прямо на него. И увязаю. Потому что то, как он смотрит в ответ сейчас, как выглядит, настолько прошито давно похороненными запретными образами и воспоминаниями, что во мне всё трепещет, тоскливо отзываясь.

Лёвкины глаза взбудоражено горят наверно точно так же, как мои. Скулы едва заметно окрасились румянцем, губы приоткрыты, и взгляд жадно шарит по моему лицу. Он уже сменил позу, согнувшись и одним локтем упершись в стол, другую же руку держит будто на колене, хотя мы оба знаем, что он гладит мою лодыжку сейчас, водя захваченной стопой по налившемуся члену, упершемуся ему в ширинку.

Но со стороны и правда незаметно, да…

Это дурдом…

"Прекрати" – беззвучно едва шевелю губами, ощущая полную беспомощность и, вопреки всему, нарастающее зудящее возбуждение внизу живота.

Аккуратно пытаюсь высвободиться еще раз. Не пускает. Псих…

Сколько так можно? Ну не кончить же он так собрался?!

"Расслабься" – снова артикулирует Лёва, дергая уголок губ вверх в издевательской улыбке и…переводит взгляд на моего отца.

Что-то спрашивает, как ни в чем не бывало, а у меня так уши от бешено стучащего сердца заложило, что я ни одного слова не могу разобрать. Что-то про бригадира ремонтников, которые приступят завтра. При этом Лёвка прижимает к джинсам мою ступню так, что сквозь ткань я четко ощущаю пальцами ног очертания набухшей головки, подрагивающей от стимуляции.

Он серьезно…?

– Да не, он мужик хороший, нудный немного, но дело знает, только смотри, что бы обеденный перерыв на полдня не затягивали, они могут, – словно сквозь вату слышу голос отца.

Накрывает сюрреализмом происходящего. Промежность пульсирует, чувствую, как намокаю. Белье уже, кажется, насквозь.

Мне так болезненно горячо, хоть я прекрасно понимаю, насколько всё это ненормально. А может именно поэтому…

Становится вдруг страшно, что, когда встану, на юбке будет пятно. Эта мысль накладывается на опасение быть раскрытыми, и внутри потихоньку начинает зреть настоящая паническая истерика.

"Нет…нет…Нет!" – беззвучно шевелю губами, хоть Лёвка на меня и не смотрит.

Но похоже боковым зрением всё-таки следит, потому что тут же улавливает моё настроение и, отпуская щиколотку, чуть отталкивает от себя мою стопу. Наконец, господи!

Сразу убираю ногу. Не могу при этом сдержать сдавленный вздох и вижу, как Лёвка тоже выдыхает сквозь зубы, опять меняя позу и откидываясь на спинку стула. Так и смотрит только на моего отца, будто жутко увлечен беседой.

Резко сажусь прямо, поджимаю ноги под стул. Знобит. Внутри раздрай.

Что сейчас произошло? Я просто неправильно сыграла, и он меня проучил, или…Что?

О, чёрт, да ничего. Ничего такого не случилось, ничего это не значит. Просто пошлость за столом.

Не строй иллюзий, Гулико, розовые стекла, бьющиеся вовнутрь, это больно, да?

Постепенно выравниваю дыхание, обрастая привычной ледяной коркой, даже нахожу в себе силы с невозмутимым видом что-то жевать. В разговоры сама не вступаю, но улыбаюсь, когда обращаются ко мне и даже впопад говорю. Это легко, потому что теперь Лёвка, сидящий напротив, делает вид, что меня вовсе не существует.

Его серые, тоже уже потухшие и ставшие привычно ледяными глаза равнодушно скользят мимо меня, не задерживаясь ни секунды. У него это настолько отлично выходит, что в какой-то момент мне начинает казаться, что произошедшее было плодом моего воображения, и лишь то, как Лёвка болезненно морщится, вставая и поправляя ширинку, когда Егор минут через пятнадцать зовет его покурить, убеждает меня, что все было более, чем реально.

Так тебе и надо, мелькает у меня в голове, пока наблюдаю краем глаза, как они выходят из гостиной, и прячу мстительную улыбку, прижав бокал к губам.

Что, до сих пор стоит, да?

– Гуль, садись к нам! – машет мне в этот момент моя двоюродная сестра Соня с другого конца стола, – Что ты там, с мужиками, забыла?!

И хлопает по свободному рядом с ней стулу. Тут же хватаюсь за предложение и, поцеловав папу в щеку, сбегаю с места напротив Лёвки к девчонкам. Помимо Сони там еще Наташка, соседка родителей, дочь Ульяны Вячеславовны, и Мириам, школьная приятельница моя. Все мне давно знакомы, как и абсолютное большинство людей за столом.

Девчонки хихикают, наливают в мой бокал до краев, чокаются, и продолжают, шушукаясь, уже и мне рассказывать какую-то прерванную сплетню. Я не знаю людей, о которых они говорят, но история пикантная, содержащая и голожопого любовника на балконе гостевого дома "Арес", который тут за углом, и погоню за неверным со сковородкой в руках, так что уже через минуту я смеюсь со всеми остальными до слёз.

Стресс отступает наконец, ослабляя свои раскаленные клешни, сдавливающие мне грудную клетку и горло. Становится легче дышать, внутри начинается пузыриться нелогичная легкость, как после любого пережитого потрясения. Боковым зрением замечаю вернувшегося в гостиную Лёвку, и внутри еще ярче весело звенит от того, что улавливаю, как он, не сдержавшись, раздраженно хмурится, поняв, что я пересела.

Вечер идет своим чередом. Под захмелевший веселый гул присутствующих часть гостей начинает играть в "крокодила", часть – петь под гитару, которую принес деда Вахтанг, а кто-то и дальше просто болтает за столом. Разделяемся на группки по интересам.

Я бы присоединилась к поющим, но там Лёвка, потому просто продолжаю болтать с девчонками, пару раз выходя с ними на крыльцо покурить. Курит из всех нас только Наташа, но майская свежая ночь слишком притягательна, чтобы не постоять рядом с ней и не подышать, любуясь крупными звездами в небе. Мужчины тоже выходят, и Лёва среди них, но, даже когда мы стоим на небольшом крылечке в одном тесном шумном кругу, он не смотрит на меня. Совсем.

А я не могу. Я смотрю.

Взгляд так и прикипает к его оголенным из -за закатанных рукавов рубашки рукам, к светлым волоскам в распахнутом вороте, к крупным ключицам, к выступающему кадыку, двигающемся, когда он хрипло коротко смеется над очередной простодушной шуткой Егора или еще кого-нибудь из наших общих знакомых, к красивому скульптурному лицу и светлой челке, то и дело спадающей на высокий лоб.