Сказки. Без молочных рек и кисельных берегов

Слово «сказка» применительно к этим трем произведениям впервые появляется в 1878 году в названии сборника «Сказки и рассказы»[15], впоследствии Салтыков объединил этим понятием и более поздние произведения, созданные в 1880–1886 годах. В 1880-м он задумал несколько «кукольных» рассказов, но написал только один – «Игрушечного дела людишки»[16], который позже включил в сказочный цикл. В декабре 1882 года были написаны «Самоотверженный заяц», «Бедный волк» и «Премудрый пискарь», предназначенные для февральского номера «Отечественных записок» на 1883 год. Однако писатель опасался, что социальная острота этих сказок приведет к закрытию журнала, имевшего уже два цензурных предостережения, и не стал их печатать. Об этом он сообщал одному из корреспондентов: «…отважное отчаяние заставило меня их вырезать из книжки» (19–2, с. 184). Другому адресату писал: «Признаюсь, мне было очень жаль этих сказок…» (19–2, с. 263). В 1883 году сказки нелегально появились в России и в эмигрантской печати за границей[17], причем публикаторы объединили их заголовком «Сказки для детей изрядного возраста», который самим автором не предполагался. В том же 1883 году отдельный оттиск вышел в Женеве под названием «Три сказки для детей изрядного возраста»[18]. В «Отечественных записках» эти произведения под рубрикой «Сказки» были опубликованы лишь в 1884 году[19].

Условность понятия «сказка», объединившего все произведения, писатель подчеркивал названиями и подзаголовками. В названии это слово встречается лишь однажды – «Рождественская сказка», но от традиционных рождественских историй она отличается трагическим финалом. В подзаголовках слово «сказка» фигурирует в двух случаях: «Приключение с Крамольниковым» – «сказка-элегия» и «Ворон-челобитчик» – просто «сказка». Об условности жанрового обозначения свидетельствует реплика Салтыкова в письме к Н.А. Белоголовому от 21 сентября 1886 года, где он говорит о «Приключении с Крамольниковым» и «Деревенском пожаре»: «Посылаю Вам еще 2 рассказа. Желаю, чтоб Вы хоть каплю удовольствия испытали, читая их» (20, с. 285–286).

Одна из особенностей творческого процесса Салтыкова, связанная с работой в журнале, состояла в том, что крупные его произведения – романы, циклы, сборники – вырастали из небольшого очерка или рассказа. Так было и со сказками, которые, несмотря на их внешнюю разнородность, имеют общие идейно-тематические и эстетические черты. Сам писатель подчеркивал принципиальную разницу между публикациями отдельных своих произведений в периодической печати и их завершенным воплощением в книге. В 1886 году он писал одному из корреспондентов: «Вообще я к журнальной работе отношусь теперь несколько иначе. К ней (а в особенности к газетной) всего менее применима поговорка scripta manent[20], и тот, кто не читал меня в книжке, слишком мало меня знает» (20, с. 295). Свои сказки он тоже хотел видеть в книжке и в 1886 году подготовил к печати сборник под названием «23 сказки»[21], а в 1887 году дополнил этот свод «Рождественской сказкой». Характерное для щедринских сказок иносказание не только не скрывало, но отчетливее обнаруживало их критический смысл, что повлияло на судьбу отдельных произведений и цикла в целом. Самый полный прижизненный свод включал 28 текстов и был опубликован в седьмом томе подготовленного самим писателем собрания сочинений[22]. В него не вошли три сказки, разоблачавшие основы государственного правления и верховную власть («Медведь на воеводстве», «Орел-меценат», «Богатырь»[23]), и «Вяленая вобла», которую Салтыков считал «невинной» (20, с. 320), но в 1884 году она была вырезана из «Отечественных записок», а в 1887-м, даже переработанная и под другим названием, также не увидела свет. Цензурные ограничения привели к тому, что полный авторизованный свод сказок так и не появился. Тот свод из 32 сказок, который известен по изданиям XX–XXI веков, был сконструирован исследователями с учетом времени написания и публикации отдельных произведений, его композиция в определенной степени повторяет самый полный прижизненный свод, но не идентична ему.

В большинстве сказок Салтыкова, как и в баснях, действуют животные, птицы и рыбы, и, подобно басням, сказки имеют иносказательный смысл, связанный с явлениями социальной жизни и поведенческой психологией. Нередко автор использует своего рода сказочный декор, вводя традиционные формулы и упоминания о сказочных персонажах: «жил-был»; «в некотором царстве, в некотором государстве»; «ни в сказке не сказать, ни пером описать» / «ни пером описать, ни в сказке не сказать», «добрый молодец», «тридевять земель», медведь Михайла Иванович; «дурак» Иванушка; Баба-Яга. Стилизованными сказочными зачинами открываются «Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил» («Жили да были два генерала, и так как оба были легкомысленны, то в скором времени, по щучьему велению, по моему хотению, очутились на необитаемом острове»), «Недреманное око» («В некотором царстве, в некотором государстве жил-был…»), «Дурак» («В старые годы, при царе Горохе это было: у умных родителей родился сын дурак»), «Либерал» («В некоторой стране жил-был либерал…»), «Богатырь» («В некотором царстве Богатырь родился»).

Но по-настоящему сказочными, причудливо-фантастическими оказываются сюжеты большинства произведений: приключения голодных генералов на необитаемом острове; диспуты карася и щуки; объединение Добродетелей и Пороков на почве Лицемерия; «подвиги» медведей-воевод, пекущихся о приговоре Истории; пропагандирование вяленой воблой примитивных жизненных правил и др. Большинство сюжетов не связаны с фольклором, но сказки выполнены в народной речевой стилистике.

Писатель обильно использует элементы живой речи, насыщая тексты разговорно-просторечной лексикой (привада, хабара, засоватъся, мамон, повадно и др., очень часто встречается разговорное ну) и пословично-поговорочными оборотами. Паремийные изречения нередко вводятся в их первозданном виде, как, например, «скромные афоризмы» воблушки: «тише едешь, дальше будешь», «маленькая рыбка лучше, чем большой таракан», «уши выше лба не растут», «двух смертей не бывает, одной не миновать». То же находим и в других сказках: «знаем, где раки зимуют», «иная простота хуже воровства», «первый блин вышел комом», «не в коня корм», «от стыда не знает, куда глаза девать» («Добродетели и Пороки»), «дурак на дураке сидит и дураком погоняет» («Медведь на воеводстве»), «не давши слова – крепись, а давши – держись» («Самоотверженный заяц»), «собаке – собачья и смерть» («Верный Трезор») и т. д.

Однако в некоторых случаях фольклорные формулы и привычные фразеологизмы вводятся в переработанном или юмористически обыгранном виде, в соответствии с образно-тематическими особенностями произведений: «…жизнь прожить – не то, что мутовку облизать», «Стал он раскидывать умом, которого у него была палата…» («Премудрый пискарь»), «Скоро сказка сказывается, а дело промежду зайцев еще того скорее делается» («Самоотверженный заяц»), «узнаем, как Кузькину тещу зовут» («Медведь на воеводстве»). Иногда Салтыков использует прием реализации устойчивого сочетания, разворачивая фразеологизм в буквальном значении: «Там Лицемерие всем главным наукам выучилось: и как по струнке ходить, и как водой не замутить, и как без мыла в душу влезть…» («Добродетели и Пороки»). Живой народный язык в его разнообразии и полноте сохранился на страницах щедринских сказок, но для понимания некоторых речевых оборотов требуется специальный комментарий. Так, в сказке «Орел-меценат» сова, призванная на совет к орлу, аргументирует необходимость наук и искусств тем, что «при них и орлам занятнее живется, да и со стороны посмотреть не зазорно. Ученье – свет, а неученье – тьма.

Спать-то да жрать всякий умеет, а вот поди разреши задачу: “Летело стадо гусей” – ан дома не скажешься». Общий смысл высказывания как будто понятен, но заключительный оборот может поставить современного читателя в тупик, если не знать, что неупотребительный ныне фразеологизм «ан дома не скажешься» означает «мало не покажется»[24].

Социальное и общечеловеческое в сказочном преломлении

Салтыков, называвший себя «летописцем минуты», всегда очень остро реагировал на актуальные явления общественной жизни. Написанные в разное время, сказки становились откликом на вопросы, волновавшие русское общество в тот или иной период.

В конце 1860-х годов злободневным оставался вопрос о последствиях реформы, предоставившей личную свободу крепостным, но не избавившей их от экономической зависимости. Крестьяне должны были вносить выкуп за землю, а до этого владели ею по контрактам и договорам и считались временнообязанными (платили оброк или отрабатывали барщину), как герои поэмы Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» или персонажи, упоминаемые в сказке «Дикий помещик». По словам современной исследовательницы, «система выкупа, включая роль государственной власти как кредитора, ложилась тяжелым бременем на крестьян»[25]. Вместе с тем в сказках Салтыкова, как и в поэме Некрасова, не только затрагивались вопросы экономического порядка, но изображалась психологическая зависимость как крестьян, так и помещиков от крепостнической морали. Так возникает у Салтыкова образ мужика, покорно вьющего веревку, чтобы генералы привязали его к дереву, – этот персонаж «готов, для увеселения начальства, сам себя в рабство задаром отдать», как сказано о подобном типе поведения в сказке «Игрушечного дела людишки». Так в другой сказке появляется образ помещика, утратившего рассудок и потерявшего облик человеческий, когда его лишили привычной обстановки. Подобные истории случались и в жизни. В 1875 году газета «Голос» поместила корреспонденцию из города Кашина Тверской губернии, в которой сообщалось, что в своей усадьбе зарезался помещик С.П. П-в, «холостяк, лет уже за пятьдесят, человек неглупый, но странный до чрезвычайности. По освобождении крестьян он <…> прогнал всех людей и зажил в одиночестве». Питался он хлебом, собранным еще крепостными, и утверждал, что другого есть не будет. Так и случилось: «…ел действительно до самой смерти хлеб, всыпанный в амбар еще крепостными руками <…> хотя он и слежался окончательно». Разбитый параличом, «благодаря своему упрямству и ненависти к новому времени, вечно один, без всякой горячей пищи и часто в нетопленой комнате <…> он кое-как переползал с места на место и звал к себе на помощь выстрелом из ружья <…>. Иногда придет женщина, ходившая за его коровами, иногда и нет. <…> В последнее время к нему уже никто не заезжал, даже не бывали и родные, с которыми он был в ссоре»[26]. История о помещике, не принявшем новые условия хозяйствования, вполне могла быть известна вице-губернатору Салтыкову, который после своей отставки в январе 1862 года покинул Тверь лишь 19 апреля. Нельзя утверждать, что кашинский случай лег в основу сказки о диком помещике, но нет оснований и отрицать это. К тому же вполне вероятно, что подобные эпизоды происходили не только в Тверской губернии[27]. Наряду с этим сказка о диком помещике имела и литературные истоки.

Буквальным предшественником щедринского помещика можно считать одного из персонажей сатирического журнала «Трутень», издававшегося в 1769–1770 годах Николаем Ивановичем Новиковым. Помещик Недоум «желал, чтобы на всем земном шаре не было других тварей, кроме благородных, и чтоб простой народ совсем был истреблен…». Во избежание какого бы то ни было общения с людьми низкого звания, «сей вельможа, подобясь дикому медведю, сосущему свои лапы, сделал дом свой навсегда летнею и зимнею для себя берлогою, или, лучше сказать, он сделал дом свой домом бешеных, в котором, отдавая себе справедливость, добровольно заключился»[28]. Легко заметить, что в сказке «Дикий помещик» Салтыков развивает намеченный Новиковым образный ряд. Щедринский помещик не имеет имени, но писатель перифрастически обыгрывает имя Недоум: в сказке лейтмотивной характеристикой персонажа становится слово «глупый», которое появляется уже в зачине и затем постоянно сопровождает рассказ о подвигах помещичьего непреклонства. «Глупый» помещик – это общая точка зрения: и автора, и генералов, и актера Садовского, и капитан-исправника, и крестьян, и даже господа Бога. Само понятие «дикий», характеризующее то состояние, до которого доходит щедринский помещик, заложено в новиковском тексте, но Салтыков разворачивает использованное им сравнение, создавая гротесковый образ. Если Недоум только подобен дикому медведю, то глупый помещик буквально дичает и входит в «дружеские сношения» с медведем. Просветитель Новиков одним из первых в русской литературе осмеял скудоумие и «безголовость» представителей правящего сословия. Эту традицию продолжает Салтыков, который в сказке «Дикий помещик», а еще жестче в романе «История одного города», реализовал мысль о безголовости власти и безумии социального поведения представителей правящего сословия.

В сказках 1880-х годов тема положения народа в пореформенной России сохраняется, но в формате совсем не сказочном, и в некоторых случаях это подчеркнуто подзаголовками: «Деревенский пожар» – «ни то сказка, ни то быль», «Путем-дорогою» – «разговор». В жанровом отношении это рассказы, к числу которых можно отнести и «Соседей». «Деревенский пожар» строится на резком контрасте двух совпадающих по времени, но несоизмеримых по своей сути событий – пожара, в котором погибает семилетний ребенок, сын вдовы-крестьянки, и праздника в усадьбе – именин вдовы-помещицы. Уравнивая семейный статус женских персонажей, Салтыков показывает разделяющую их пропасть. Реакция на пожар помещицы и ее окружения, в том числе служителя церкви, выявляет их абсолютное равнодушие к истинным нуждам крестьян. «Добрая барыня» заявляет: «…они – мои. Злые люди разлучили нас, – надеюсь, временно, – но я все-таки помню, что они – мои», однако эта декларативная забота о крестьянах и сочувствие материнскому горю оборачиваются ничтожной денежной подачкой.

В сказке содержатся и злободневные отсылки к политической ситуации 1880-х – практике доносительства, распространившейся после убийства Александра II. В «Письме седьмом» (цикл «Письма к тетеньке»), опубликованном в январе 1882 года, Салтыков говорит о всеобщем и поголовном шпионстве и доносительстве, «бесшабашной смеси глупости, распутства и предательства» (14, с. 339). Эта тема поднимается и в его эпистолярии. 11 августа 1882 года писатель иронизировал в письме Н.А. Белоголовому: «У нас здесь все тихо и благополучно, только шпионы одолели. Говорят, и в Финском заливе водятся. Я сам не купаюсь, но купальщики рассказывают: купаешься – и вдруг начнет вокруг шпион нырять и политические разговоры разговаривать» (19–2, с. 128). В сказке «Деревенский пожар» есть малозаметный персонаж Иван Иванович Глаз, «про которого говорили, что при нем язык за зубами держать надо», при этом автор замечает, что «тут были все люди, при которых тоже нужно было язык держать на привязи». Да и сама помещица, вернувшись из заграницы, «в последнее время сделалась патриоткой» и «говорила, что она где-то “служит”».

В двух других сказках-рассказах поднимается актуальная в творчестве Салтыкова 1870-х – 1880-х годов тема развития капиталистических отношений в деревне – появление «мироедов да кабатчиков», которые становились новыми хозяевами жизни и разоряли крестьян: «Во всякой деревне мироед завелся; рвет христианские души, да и шабаш» («Путем-дорогою»). Такой тип в произведениях Салтыкова («Убежище Монрепо», «За рубежом», «Письма к тетеньке», «Пошехонские рассказы», «Недоконченные беседы») представлен собирательными образами Разуваева и Колупаева. В сказках это Иван Богатый, который предается «полезной праздности», а между тем только богатеет («Соседи»), и Василий Игнатьев, известный тем, что «взбодрил» себе «хоромы на христианскую кровь», – «и все к нему с почтением» («Путем-дорогою»).

Однако едва ли не более важной в сказках 1880-х годов оказывается тема социального поведения людей культурного слоя, в первую очередь либеральной интеллигенции, исповедовавшей идеи «свободы, обеспеченности и самодеятельности». Характеризуя 1880-е годы как время «смутное, неверное и жестокое», писатель показывает, что в условиях политической реакции интеллигенция забывает о своих идеалах. В цикле «Письма к тетеньке», где «тетенька» – иносказательное именование либеральной интеллигенции, Салтыков говорит об изменчивости ее поведения: «Помните ли вы, как мы с вами волновались? Это было так недавно. То расцветали надеждами, то увядали; то поднимали голову, как бы к чему-то прислушиваясь, то опускали ее долу, точно всё, что нужно, услышали; то устремлялись вперед, то жались к сторонке… И бредили, бредили, бредили – без конца!» (14, с. 247). Тактику культурных слоев русского общества, рассчитанную на выживание, Салтыков передает девизом «годить», что означает переждать, пересидеть плохие времена. Стремление выжить любой ценой присуще персонажам, представляющим разные слои интеллигенции в таких сказках, как «Премудрый пискарь», «Вяленая вобла», «Либерал», «Приключение с Крамольниковым». Персонажей трех последних сказок можно объединить понятием «пестрые». Развернутую характеристику этого типа Салтыков дает в «Пестрых письмах»: «Жизнь их представляет перепутанную, бессвязную и не согретую внутренним смыслом театральную пьесу, содержание которой исключительно исчерпывается переодеванием. Всем они в течение своей жизни были: и поборниками ежовой рукавицы, и либералами, и западниками, и народниками, даже “сицилистами”, как теперь говорят. Но нигде не оставили ни скрупула своей души, потому что оставить было нечего. Все их искусство всегда состояло в том, чтобы выждать потребный момент и как можно проворнее переодеться и загримироваться» (16–1, с. 376). Подобным образом ведет себя в одноименной сказке либерал, деградация которого показана сменой вербальных и поведенческих установок: от лозунга «по возможности» – через компромисс «хоть что-нибудь» – к окончательному «применительно к подлости». Перед лицом возможных репрессий он оказывается простым обывателем, без принципов и убеждений, – о таких «переодеваниях»-пре-вращениях с горечью писал Салтыков. Для характеристики той небольшой части интеллигенции, чьи принципы не изменялись в зависимости от веяний времени, он использовал формулу «убежденные люди», констатируя вместе с тем обреченность их усилий: «Убежденные люди надрывались, мучались, метались, вопрошали и вместо ответа видели перед собой запертую дверь» («Вяленая вобла»).

Таков наделенный говорящей фамилией главный герой сказки-элегии «Приключение с Крамольниковым», «коренной пошехонский литератор», «горячо и страстно» преданный своей стране. «Как у всякого убежденного и верящего человека, у Крамольникова был внутренний храм, в котором хранилось сокровище его души. Он не прятал этого сокровища, не считал его своею исключительною собственностью, но расточал его. В этом, по его мнению, замыкался весь смысл человеческой жизни. Без этой деятельной силы, которая, наделяя человека потребностью источать из себя свет и добро, в то же время делает его способным воспринимать свет и добро от других, – человеческое общество уподобилось бы кладбищу». Слово «элегия» в подзаголовке не случайно: сказка имеет автопсихологическую основу и передает состояние самого Салтыкова после запрещения «Отечественных записок». Подобно Крамольникову, Салтыков не знал «никакой иной привязанности, кроме читателя, никакой иной радости, кроме общения с читателем», о чем не раз признавался в своих письмах. Поэтому особенно велико было его потрясение, когда, потеряв журнал, он ощутил себя в абсолютном вакууме. Несколько сгущая краски, он писал П.В. Анненкову 3 мая 1884 года: «Думал, что я на здоровье отечеству пописывал, а выходит, что на погибель. Думал, что я своим лицом действую, а выходит, что я начальником банды был. <…> И Пошехонье теперь думу думает: так вот он каков! Прежде, бывало, живот у меня заболит – с разных сторон телеграммы шлют: живите на радость нам! А нынче – вон, с божьей помощью, какой переворот! – и хоть бы одна либеральная свинья выразила сочувствие!» (20, с. 14). Сокрушительное одиночество переживает и герой сказки, поняв, что те, кого он считал единомышленниками, выбрали «общий торный путь» и предпочли жить «помаленьку да полегоньку»: «…там и сям раздавалось развязное гуденье. То было гуденье либералов, недавних друзей его. Одних он обгонял, другие шли навстречу. Но увы! никакого оттенка участия не виделось на их лицах. Напротив, на них уже успела лечь тень отступничества». Вопрос о роли литературы, в том числе периодической печати, и ее влиянии на общество поднимается и в сказке «Обманщик-газетчик и легковерный читатель». Упоминания о газетно-журнальной ситуации и отсылки к реальным изданиям появляются в «Повести о том, как один мужик двух генералов прокормил», «Диком помещике», «Добродетелях и Пороках» и др. К этой теме имеют отношение также «Верный Трезор» и «Вяленая вобла», но их конкретноисторический подтекст требует специального комментирования[29]. Двоедушие, приспособленчество, предательство, уход от насущных проблем и забота о собственном благополучии – таковы моральные свойства персонажей сказок – людей культуры. Однако горько-иронический тон этих сказок не отменяет того, что именно с интеллигенцией были связаны надежды писателя. В 1886 году, в то же время, когда создавались сказки, он писал во введении к циклу «Мелочи жизни»: «Не будь интеллигенции, мы не имели бы ни понятия о чести, ни веры в убеждения, ни даже представления о человеческом образе» (17, с. 12–13).

Темы и сюжеты сказок определялись общественно-политическими перипетиями, но социальная конкретика не была самодовлеющей для писателя. Сказки Салтыкова имеют общечеловеческий смысл. Как писатель «убежденный», он стремился донести до читателей принципиально важные, с его точки зрения, мысли об основополагающих для жизни отдельного человека и общества в целом понятиях – совесть и правда.

Тема совести была задана уже в одной из первых сказок о том, что в обществе, где нет социальной справедливости, где царит ложь и обман, совесть оказывается «негодной ветошью», не просто ненужной, но обременительной. Изгнанница совесть находит приют в сердце «маленького русского дитяти»: «Растет маленькое дитя, а вместе с ним растет в нем и совесть. И будет маленькое дитя большим человеком, и будет в нем большая совесть. И исчезнут тогда все неправды, коварства и насилия, потому что совесть будет не робкая и захочет распоряжаться всем сама» («Пропала совесть»). В 1880-х годах писатель возвращается к этой теме в сказке «Дурак», герой которой Иванушка – это олицетворенная совесть: «маленькое русское дитя», в сердце которого она поселилась. С ранних лет он отличался от окружающих и, когда подрос, остался странным: не понимал права собственности, личной выгоды – всего, что было важно для других: «Таких пор в его организме не существовало, через которые подлая мысль заползти бы могла. Сама природа ему это дала». Исторической подоплекой этого образа стали судьбы молодых людей 1870-х годов – участников «хождения в народ».

В советское время принято было трактовать политические взгляды Салтыкова как революционные, но это не отвечало позиции самого писателя. В цикле «Итоги» он писал, что в истории действует «закон последовательного развития одних явлений из других» (13, с. 389) – это формула эволюционного развития общества. Исторические явления подготавливаются всем ходом жизни людей, история совершается не по воле человека, но его деятельность оказывается необходимым элементом движения истории. Салтыков отвергал революционные методы общественного переустройства и был противником как правительственного, так и антиправительственного террора. Однако он сочувственно относился к стремлению молодежи изменить жизнь народа. Об этом дает представление письмо девятое из «Пестрых писем», где в признаниях рассказчика явно звучит голос автора: «Я живо помню время, когда впервые народилась идея хождения в народ. В основе этой идеи лежала отнюдь не пропаганда “науки преступлений” <…>, а внесение луча света в омертвелые массы, подъем народного духа. Распространение грамотности и здоровых понятий о силах природы и отношениях к ним человека – вот что стояло на первом плане. <…>

Я не принимал в этом движении непосредственного участия <…>, но всегда относился к нему с сочувствием. Кроме прямой пользы для народа и для правящих классов, я не видел никаких угроз в будущем» (16–1, с. 378).

Во второй половине 1870-х годов проходили политические процессы над участниками этого движения. В ходе следствия некоторые из них умирали, сходили с ума или кончали жизнь самоубийством. Печальны были и судьбы остальных, которых приговаривали к каторге, ссылке или тюремному заключению. Такой поворот намечен и в сюжетной линии Иванушки, героя сказки «Дурак». Он надолго исчезает, а вернувшись под родительский кров, замолкает навсегда. Это молчание не только символизирует безуспешность его деятельности, но и означает, что совесть героя, не желавшего мириться с несправедливостью, по-прежнему жива. Образ же «маленького русского дитяти» снова появляется в «Рождественской сказке», герой которой, сын небогатой помещицы десятилетний Сережа Русланцев, потрясенный церковной проповедью, всем сердцем принимает мысль о любви к ближнему своему.