От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи
- -
- 100%
- +
Искали долго, но всё же нашли – ВЦСПС! При чём тут безвольные в советскую пору и в перестройку профсоюзы? Выяснилось: как раз при том, что безвольные!
На эту тему Лукьянов и повёл разговор с Грушиным, который учтиво, в своей иносказательной, острословной манере посоветовал секретарю ЦК КПСС «не страдать ерундой»: профсоюзы ни малейшего отношения к изучению общественного мнения не имеют. Но оказалось, начальственная мысль вопрос о «крыше» уже решила, причём бесповоротно. И в сентябре Грушина позвали на совещание в ВЦСПС, где обсуждали «новую структуру». Борис Андреевич, самокритично называвший себя честным до глупости, и на сей раз не оплошал. Шутливо, но язвительно, а отчасти и кинжально, без наркоза иносказаний, с мудризмами из древнегреческого эпоса, который обожал, задорно и прозрачно намекнул профсоюзным лидерам – чиновники заядлые! – что надо бы им почитать кое-что касательно опросов общественного мнения.
Тем не менее в октябре цековский куратор из Агитпропа предложил Грушину срочно заняться составлением учредительных документов ВЦИОМ, на приподнятых эмоциях сопроводив поручение цитатой из Грибоедова:
– Вы, Борис Андреевич, у нас не нынче завтра генерал…
А в конце ноября, когда работа была закончена, тот же куратор с виноватым лицом кисло известил:
– Борис Андреевич, уважаемый… Я вынужден сообщить, что в ВЦСПС при решении вопроса о директоре ВЦИОМ ваша кандидатура рассматриваться не будет…
Магистры перестроечных интриг решали этот вопрос в извилистых цековских закоулках и тупичках. И результат вышел иным: Грушина забраковали. В декабре 1987 года вместо обещанной экономической перестройки в курьерском темпе громыхала политическая, пришли иные времена, взошли другие имена. И председатель ВЦСПС Шалаев пригласил к себе академика Заславскую, предложил ей перебраться из Новосибирска в Москву, чтобы возглавить ВЦИОМ.
Татьяна Ивановна согласилась с ходу, даже не взяв времени на обдумывание, но сопроводив своё «да» оговоркой о том, что у неё опыта такой работы нет, и хорошо бы уговорить ей в замы профессора Грушина, которого она считает «лучшим специалистом» в этой области.
С учётом того, что реальным идеологом и хозяином ВЦИОМ был Агитпроп, не так уж трудно сообразить, кто именно подсказал Шалаеву кандидатуру Заславской. Не случайно перестроечная пресса немедля возвела её в ранг «вдохновителя, основателя и организатора ВЦИОМ», хотя в одной из публикаций всё же проскочило, что «вместе с ней создавал ВЦИОМ и Борис Грушин».
Вместе с ней!
Татьяна Ивановна ни разу не подправила поток восхвалений. Своей славы ей было мало, она приватизировала и чужую. Кремень!
Но надо было знать Грушина! Он писал однажды, что воюет за создание службы изучения общественного мнения не из карьерных видов, – и в мыслях не держал! – а для того, чтобы в СССР возникло гражданское общество. И, подобно знаменитому культурологу Альберту Швейцеру, лауреату Нобелевской премии, сделал свою жизнь своим аргументом. Хотя его вероломно и оскорбительно «кинули», он всё-таки пошёл первым замом к Заславской и с ураганной энергией умудрился за год учредить сеть социологических центров в союзных республиках, уже в 88-м приступив к массовым соцопросам.
Однако в 89-м ушёл от Заславской. Предпочёл стать вольным казаком, чтобы создать первую в стране частную социологическую службу «Vox Populi» – «Глас народа». Не умеющий унывать, шутил:
– Эпизоды великого фильма «Броненосец Потёмкин» снимали в бассейне Сандуновских бань. Не нужен размах мне советский, дайте право делать, что хочу.
И как раз в это время Егор Яковлев, не знавший о долгих «вциомных» страданиях, попросил Грушина публично поддержать Заславскую, которую коварно, антиперестроечно упрекнули в научном плагиате. Годы спустя, когда пыльная буря нелепостей, случайностей, совпадений, эмоций, обманов, предательств и бог знает чего ещё замела исторические следы СССР и улеглась, старые школьные друзья постфактум попытались разобраться в перестроечной истории с ВЦИОМ. И пришли к выводу, что эта частность, булавочная головка на фоне грандиозных событий, наизнанку вывернувших страну, была особо примечательной, рассекретила одно из ключевых таинств перестройки.
Ибо борьба за создание ВЦИОМ стала лишь внешним антуражем этой истории. А суть её раскрылась через двухлетний противоестественный мезальянс Заславской и Грушина, невольно заставляющий вспомнить Пушкина: «В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань». Оказалось, можно, хотя роль трепетной лани в данном случае исполняла не Татьяна Ивановна.
Досужие умы считают, что опросы общественного мнения понадобились лидерам перестройки, дабы сверять политику с запросами населения. Однако замысел «архитекторов» был иным: памятуя советский опыт цензуры и партийного диктата, в том числе богатейший личный опыт, – да-да, личный! – они изначально задумали использовать соцопросы втёмную, лукаво имитируя через них поддержку реформ. Десятилетиями они обличали мировое зло капитализма и, уподобляя итоги соцопросов статистике, помнили формулу Дизраэли: на белом свете есть ложь, наглая ложь и статистика. Никто на Старой площади и мысли не допускал, что ВЦИОМ получит право выдавать на гора данные, противоречащие идеям перестройки. Перед Центром негласно стояла иная задача: обосновать верность выбранного курса. Иного не дано!
Иначе говоря, от ВЦИОМ требовалась двойная лояльность: в опросах не должно быть «дурацких» вопросов, а для страховки лидеры перестройки бронировали за собой право «вето» на публикацию нежелательных результатов. Обе эти задачи успешно решались в том случае, если во главе ВЦИОМ будет стоять «вменяемый» человек, умеющий не выносить сор из избы. «Архитекторы» хорошо знали известное правило: итоги выборов зависят не от голосующих, а от тех, кто подсчитывает голоса. И прилагали эту аксиому к итогам соцопросов.
Грушин, человек прозападных убеждений, принявший философию потребления Бодрийяра, позволявший себе «осквернять советские иконы» – на радио «Свобода» вёл рубрику «Кафка Корчагин», – казалось, вполне годился на роль директора ВЦИОМ. Тем более в среде социологов считали, что в СССР служба изучения общественного мнения «вышла из грушинской шинели». К тому же Грушин был убеждён в особой исторической роли интеллектуальной элиты, которая способна указывать путь народам, а эта идея лежала в основе перестроечного замысла. Но слишком уж неуживчив, избыточно порядочен этот въедливый субъект. У него был не только абсолютный музыкальный слух – в детстве пиликал на скрипке, – но такой же слух на любую фальшь, чего бы она ни касалась. Он поклонялся американской службе Гэллапа, однако утверждал, что в русских контекстах копировать её нельзя. Вместе с Карякиным, Яковлевым и другими выходцами из пражского журнала он впитал в себя западные смыслы, но, в отличие от них, наотрез отказался депутатить, избегая чистой политики. В слове «революция» он решительно отвергал первую букву и на деле доказывал свою приверженность плавным переменам, осуждая пыл и зуд закадычных друзей. Наконец, он никогда не сдавал своих. В 1969 году, когда с подачи яковлевского Агитпропа в Академии общественных наук при ЦК учинили разгром социологии, учредив партийный контроль над ней, Грушин был единственным, кто выступил в защиту гонимого в ту пору пражского сотоварища Левады.
Безусловно, Грушин, называющий перестройку социотрясением, не был вменяемым, он недостаточно гибок, вечно на своём стоит, а что у него на дальнем уме, не поймёшь. Для «под диктовку» непригоден, такое выдумает, что и подумать нельзя. Грушин не ко двору, его надо аккуратно вытеснить на задворки.
И совсем иное дело – академик Заславская. Женщина незаурядная, Татьяна Ивановна, по её словам, всегда искала более привлекательный жизненный путь, в связи с чем после третьего курса физмата МГУ вернулась на второй курс экономического факультета, чутко уловив перспективу. И если Грушин, начинавший с Института общественного мнения в «Комсомолке», хорошо чувствовал настроения народа, то Заславская, делавшая научную карьеру, умела отлично угадывать настроения власть предержащих. И выбрала идеальную позицию нулевого риска: причастная ко многим крупнейшим экономическим провалам, не была их инициатором, – она лишь научно обосновывала ошибочные решения, влиявшие на судьбы страны. Она всегда шла в ногу со временем, и в 88-м, когда авторитет КПСС пошатнулся, член партии Заславская «громко» крестилась в возрасте 60 лет, оповестив об этом общественность. Во множестве интервью – жанр, особо привечаемый Татьяной Ивановной, гением самопиара, – она в изысканной академической манере на пафосе откликалась на каждое перестроечное действо, давая резкую отповедь оппонентам всех мастей. У неё была своя шкала успеха, на которой академическое звание не выглядело высшей точкой – всю жизнь она шла в гору! Стала «кавалером» неисчислимого множества регалий и заняла самые престижные позиции, держа руку на пульсе советской социологии. Ходили разговоры, что Сокуров, снявший обольстительную короткометражку о философе Мамардашвили, «положил глаз» на лейб-гвардии академика Заславскую, которую посчитал маркером переломной эпохи. Высокого полёта птица! Научное светило с хорошим прошлым, без ретрозависимостей; плюс размах и деловитость. С таким багажом достоинств герметично притёртая к власти, покладистая Татьяна Ивановна была для архитекторов перестройки «Экс нострис» – из наших. С ней можно иметь дело, знает, с какой ноги танцевать, не даст маху.
И верховные опекуны не ошиблись: глава ВЦИОМ академик Заславская не нуждалась в подсказках и намёках. Какими не должны быть результаты опросов, она понимала лучше, чем сами «архитекторы». Вместо примитивной профанации под диктовку, на что они рассчитывали, Татьяна Ивановна в духе порочных замыслов перестроечной элиты предложила близнецовое сходство карякинскому варианту «Да сгинет истина!» – пушкинское «Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман». И едва Грушин, создав региональные центры, приступил к опросам, его изначальные тревоги с лихвой подтвердились: с директором ВЦИОМ они думали врозь, не нашли общего языка, идеи «Таганрогского проекта» Заславская отвергла, полагая, что надо действовать «с точностью до наоборот» – это любимое выражение Татьяны Ивановны отражало навыки её мышления.
Воистину, нет в мире ничего тайного, что не стало бы явным. В недолгом альянсе двух выдающихся учёных, словно в призме, преломилась порочная особенность тех смутных лет. На поверхности бурных событий, в шумном политическом гуляй-поле кипела драматическая борьба прозападных прорабов перестройки с силами торможения. И мало кто знал, что в стане западников, вдали от суетного мира, разыгрывалась своя драма: там шёл естественный отбор – «архитекторы» на всех фронтах идеологической схватки делали ставку не на честных и порядочных, а на гибких и политически безнравственных. Тех, кого ждут в восьмом круге ада.
Ну и результат вышел под стать.
16
Широкие цековские коридоры в Первом подъезде Старой площади никогда не отличались ходынкой, славились тишиной. Почти неслышно в них иногда мелькали курьеры, разносившие по важным кабинетам секретные документы, – всегда женщины проверенного среднего возраста и всегда в обуви без каблуков. Громкая походка здесь была не принята, и только один человек позволял себе идти по коридору с грохотом. Когда из дальнего лифта – подъезд во дворе, куда заезжали машины секретарей ЦК – шёл в свой кабинет Александр Яковлев, он так мощно стучал по паркету ортопедическим каблуком хромой ноги, что его быстрый шаг слышал чуть ли не весь четвёртый этаж.
После отмены 6-й статьи Конституции о всевластии КПСС коридоры и вовсе затихли, «партийные» обитатели здешних кабинетов постепенно начали перебираться в Кремль, сплачиваясь в президентскую рать.
Убавилось дел и у Кондрата Кедрова. Бывали случаи, когда он безучастно сидел за своим древним, удобным, намоленным письменным столом – не позволял заменить его при обновлениях офисной мебели, – и бессчётно, одним росчерком рисовал на листе бумаги нотный ключ: рука двигалась просто так, бессмысленно. А сам думал о жизни, которая – да, пошла на последний круг.
Партийные да и политические перипетии последних месяцев его интересовали не особо – смирился. Зато жизненные заботы тревожили душевными неудобствами. Он часто спрашивал себя, что ещё мог бы сделать для клана Кедровых, пока сидит в кабинете с вертушкой, перебирал различные варианты и, увы, приходил к нулевым выводам. Квартира для Вари стала последней добычей. И каждый раз, когда натыкался мыслью на этот чиновничий подвиг, непроизвольно морщился из-за того, что всё пошло не так, как задумано. Родился жданный внук, почти четыре килограмма, уже агукает, – казалось бы, пой-пляши. Но часто бывая на Люсиновской, Кондрат чувствовал, что оттуда ушла радость. Оттого и кручинился, что всё понимал. Варя молчунья, с характером, разве пожалуется? И расспрашивать, бередить нельзя – надо ждать, чем закончатся похождения Дмитрия.
Но после одного из визитов на Люсиновскую, когда Варя на его осторожный вопрос о житье-бытье только плечами пожала, не выдержал, позвонил сыну:
– Вечером можешь заехать в Староконюшенный? Часов в семь?
Сын явился в половине восьмого, бодрый, подтянутый, с непривычно короткой стрижкой, глаза задорные. Принёс торт в цветастой коробке, попросил маму соорудить чай и, слегка улыбнувшись, начал сам:
– Ну что, отец, созрел для генерального разговора? Пошли…
Они закрылись в кабинете, и Кондрат, наверное, с минуту молча изучал взглядом сына, подмечая перемены в его облике, которые оценил как возросшую уверенность в себе. «Матереет, настоящий мужик».
Сын спокойно выдержал взгляд. Сидя в кресле, ожидая вопроса, положил ногу на ногу. А какие вопросы, если он всё понял? Кондрат не стал рассусоливать, сказал коротко:
– Ну? Я слушаю.
Дмитрий тоже молчал примерно с полминуты. Потом сильно оттолкнулся руками от подлокотников, пружинисто поднялся с кресла, принялся вышагивать по кабинету. Чувствовалось, он готов к разговору, но, видимо, ещё раз проверяет себя. Начал отрывисто:
– Отец, давай напрямую… – Умолк. – Да, напрямую. Решение принято. Жду, когда Никитка начнёт ходить. Варя предполагает, но не более. Мне почти сорок, отец. На ногах стою прочно, с хлеба на квас не перебиваюсь. Имею право выбрать свою судьбу. Всё будет достойно. Безмерно тебе благодарен, что позаботился о квартире для Вари. Но в эту квартиру въеду я… Вопросы есть?
Честно говоря, Кондрат ждал чего-то в этом духе, хотя не предполагал столь жёсткого тона. Отцовский замысел был иным, он хотел слегка прощупать «фактуру», по возможности выяснить, глубоко ли увяз сын, на кого он запал. В голове старого кадровика автоматически стучали вопросы: возраст, профессия, национальность, трудовой статус. А в сознании невольно являлся образ привлекательной… нет, скорее обольстительной фифочки с боевой раскраской, каких он вдоволь навидался на больших форумах. Одна из них почему-то запомнилась особенно – большие дымчатые очки в пол-лица, элегантная дамская сумочка через плечо. Выдержав паузу, спросил с подтекстом:
– Та-ак… Значит, с жильём будет непросто? Начнёшь с нуля?
Дмитрий поймал вопрос на лету:
– Отец, я же тебя знаю. Не допытывайся. Отвечу на твои вопросы в двух словах. Она замужем. Муж – членкор Академии наук. Ребёнку три года. Всё понял?
На сей раз Кондрат действительно понял всё. Не изменившись в лице, сохраняя внешнюю невозмутимость, он пал духом, осознав, что решение сына бесповоротное, это не похождения. Оставалось лишь интересоваться деталями.
– Профессия?
Дмитрий снова угадал:
– Ты в своём репертуаре. Одно слово, кадровик!.. Давай серьёзно. Я ждал этого разговора, потому что очень на тебя надеюсь. Ты глава семейного клана, наша мачтовая опора, от того, как воспримешь перемены, зависит многое. Прежде всего – как они Варе аукнутся. Думаешь, у меня душа не болит? Но иначе не могу, понимаешь, отец, не мо-гу! Говорю же, мне почти сорок, давно не мальчик. Уля тоже начинает с нуля, расстаётся с обеспеченной жизнью.
– Уля?
– Ульяна… Поздно мы с ней встретились, но навёрстывать в четыре руки будем. Отец, меня сейчас больше Варя беспокоит, она, конечно, что-то чувствует. Говорю же, я ждал встречи с тобой. На тебя надеюсь, ты у нас самый мудрый. Ты должен Варю подготовить… – Подошёл сзади, приобнял за плечи. – На тебя вся надежда. Меня ты теперь понял, не мог не понять. Вот и выручай. Времени мало, как только Никитка вылезет из колыбели…
Для Кондрата это был тяжёлый разговор, и он счёл нужным закруглиться. Хотя и не без назиданий:
– Ты вот что… Если плюёшь в прошлое, силу встречного ветра всё-таки учитывай… Ладно, зачехлим тему. Пойдём чаёвничать. Маме ни звука.
Кондрату Кедрову семейные проблемы были в новинку – только сейчас, на склоне лет, он осознал мудрость народного присловья «В каждой семье своя гарь». Несколько дней мучился, то ли поговорить с Варей, – о чём? – то ли выжидательно помалкивать. Потом позвонил Мартыну:
– В субботу возьмём Прагу? Часа в три…
В последнее время они встречались часто, примерно раз в два месяца, – есть что обсудить. Их понимание драматических событий, накативших на страну, было полным, и они просто обогащали друг друга мнениями, мыслями и фактами, облегчая душу. Но на сей раз Кондрат хотел и совета испросить.
Впрочем, устроившись в уютном, небольшом «Московском» зале и по-солдатски попросив для разогреву принести «по маленькой», они сразу принялись за свежую горячую тему: новым министром МВД назначили Пуго!
Глеб взял с места круто, ругнулся:
– Что у вас там творится, мать вашу?
– А ты что, не понимаешь?
Конечно, Мартын всё понимал. Далёкий от партийных дел, он по своему элитарному статусу хорошо разбирался в высоких кадровых назначениях. На то, кто стал министром МВД, ему плевать. Пуго, Пуго – вот в чём загвоздка! Впервые председателя Центральной Контрольной Комиссии избрал партийный съезд, и это означало, что он теперь не зависит ни от Политбюро, ни от Генсека. Потому съезд и дал ему поручение расследовать выкрутасы партийной верхушки. К Пуго потоком пошли материалы на Яковлева, Шеварднадзе да и на самого Горбачёва. И что Генсек, будь он неладен? Не имея на то уставного права, игнорируя волю съезда, нагло пересадил Пуго в кресло министра. С Пленумом ЦК не посоветовался, даже членов ЦКК не поставил в известность. Обезглавил Контроль, и дело с концом, вернее, концы в воду… Тигр прыгнул.
– Но Пуго тоже хорош. Чего согласился? Мог бы собрать Пленум ЦКК, – возмущался Глеб.
– Э-эх, дрогой мой, – тяжело вздохнул Кондрат. – Ты и впрямь не понимаешь, что у нас происходит. Сейчас ЦК это клубок раздоров. Секретариат уже не заседает, Горбачёв с Яковлевым – люди славные, орудуют разбойно, пресса – в опричниках, газетчикам только лисьей шапки не хватает. Официальной тарабарщины больше, чем раньше, пафосной ложью мозги изнасиловали. Перепутье времён! Разве дозволят сейчас созвать Пленум Контрольной Комиссии? Это разговоры на ветер… Да и в стране, сам знаешь, беззаконие, банановая республика. Наша большая эпоха уходит. Чую, Глеб, подлые настают дни, мутные. Загрязнение умов тотальное. Последние времена. Душно!
– Во-первых, помни нашу заповедь: при последних временах держим ноги в стременах. А во-вторых, у тебя сегодня обилие светлых мыслей. Я так понимаю, что ты сдался? Будешь красить лавочки на бульваре? Или пойдёшь суточным сторожем?
– Да, Глеб, сдался. Чего мне перед тобой хорохориться? Придворных приключений я всегда был чужд, ты это знаешь. А теперь и не воитель, уже на обочине, духом в борьбе не окрепну. Огонь на себя вызывать не готов, шаг уже не держу, ибо знаю, к чему дело клонится. Аллес капут, кругом свинцовые мерзости. Такое сейчас расскажу, что вот этой селёдочкой подавишься. – Отложил в сторону приборы, подпёр руками подбородок. – Помнишь, на партконференции Горбачёву велели с первого января 89-го поднять зарплаты партаппарату. Цены шли в рост, в то время всем оклады поднимали. А пятнистый – милое дело! – ждал девять месяцев. Девять месяцев!
– Пятнистый! Ты его уже не щадишь.
– Я Горбачёву не враждебен только по бессилию. Чего яриться, если нигде никак слова супротив сказать не могу? А играть в карты с шулерами я не сажусь. И нагишом в крапиву никогда не прыгал… Ну, слушай. Дождался он, когда партию начали травить, и решил вопрос за пятнадцать минут. Когда замначфина мне про это сказывал, руки у него от зла тряслись, губы дрожали, заикался, бледнел-краснел. В пятницу, по окончании рабочего дня, вдруг дёрнул его сам Горбачёв – такого не бывало, чтоб замзава напрямую звал Генсек. Заходит, а у него Костяная нога, Яковлев. Ну, в два голоса и продиктовали ему, чтоб к понедельнику, когда Пленум, был проект решения ЦК о повышении партийных зарплат. Горбачёв партию подставил, а Яковлев сподобил жуткий скандал в прессе: люди с голода мрут, а у секретарей райкомов зарплаты растут! Всё ясно, как божий день, Глеб! Горе побеждённым. Чума партийной склоки, она скоротечна. Чего теперь стесняться? У меня вообще есть особые соображения по части этих притворщиков, шли бы они… в Японию, прямо, вторая дверь направо. Страха божьего не ведают, псы смердячие.
– Выпьем? – поднял рюмку Мартын. – Для организма, да ещё стрезва, такое великомыслие слушать вредно, тянет гульнуть на все. Година мрака и печали… Кстати, сейчас первые осенины, Яблочный спас позади. У меня знаешь какое детское воспоминание? Снегопад белого налива! Так и стоит в глазах… Да и Успение на носу. Отметим?
Кондрат словно не слышал. Опрокинул напёрсток, продолжил:
– Я тебе больше скажу. Общий отдел такое антраша исполнил, что гром аплодисментов. На подпись членам ПБ пустил решение скользящим способом, по столу президиума, без обсуждения. Лигачёв подписывать отказался, понимал, что будет великий скандал. И что? В перерыве Горбачёв – это мне сам Егор говорил – подсел к нему со стаканом чаю, в комнате президиума, ну и нажал. А Кузьмич-то, он того… податлив, когда жмут, чего греха таить. Не по Хуану сомбреро. От всей этой дури гадкие мысли в голову лезут. На днях «Майн кампф» полистал, мало ли какие случайные переклички.
– Настольная книга? Где купил?
– Сталин с фюрера глаз не спускал, изучал внимательно. Перед войной сделали перевод и выпустили с предисловием Молотова для ДСП. У нас подзамочно, в спецхране есть, я и глянул.
– И что?
– Пока, слава богу, ничего.
Занялись «столичным» салатом, и Кондрат сменил тему.
– У меня дома нелады, у Дмитрия сын ещё в колыбели, а он, похоже, задумал разводиться. Уже не таится, мне напрямую высказал. Оказывается, случай запущенный, хворь неотвязная, видимо, его крепко эта женщина прихватила. Я думал, у него кризис среднего возраста, бунт естества, вот какая-то молодайка, блудница вавилонская, и подцепила. Но, говорит, она замужем, и муж – из солидных, вроде членкор.
Мартын перестал жевать, поднял голову, вскинул на Кондрата глаза.
– А звать как?
– Да какая мне разница!.. Имя редкое, Ульяна.
Глеб неторопливо вытер салфеткой губы, протёр пальцы, слегка отодвинул тарелку в сторону, в упор посмотрел на Кондрата.
– Что ж, сделаю тебе весело. Игра случая: я её знаю.
Кедров чуть вилку не проглотил, но, психологически мощный, удивлённого вопроса не задал, продолжал невозмутимо жевать. Только через полминуты речисто сказал:
– Ну-ка…
– Её муж у нас зам по науке, мужик нормальный. Она – женщина непростая, на мой взгляд, с глубиной. Журналист, но сейчас не работает, сидит с ребёнком. – Усмехнулся. – Из колыбели ребёнок уже вылез, сыну три годика. Ну, что ещё?.. Породистая, себе цену знает. У твоего Дмитрия губа не дура. – Помолчали, и Глеб продолжил. – Они ко мне на Клязьму приезжали, она в шутку жаловалась, что муж ей мало внимания уделяет. Выходит, шутка была не шуточная.
Снова долго молчали. Говорить было не о чем, всё ясно. Одно слово – жизнь. Наконец заговорил Мартын:
– Моя Галя к Новому году вернётся из Пекина, Вадима отзывают, пять лет в посольстве отбарабанил. Квартира у них двухкомнатная, а дети разнополые. Вот и думаю, не запустить ли их в наши хоромы. Нам с Наташей и двушки хватит.
– Из первых уст про Тяньаньмень узнаем.
– Миль пардон, боярин. У тебя только политика на уме, а мне голову ломать, куда дочь пристроить. Китайский она знает плохо, по этой линии не пустишь. В посольской школе географию преподавала, а по образованию геолог, пока замуж не вышла, романтикой жила, но сейчас-то не до экспедиций. Куда её сунуть, чтобы хунбао было?
– Хунбао?
– Это я образно. У китайцев хунбао – это красные конверты с премией.
«Шёл за шерстью, а вернулся стриженым, – злился на себя Кондрат. – Хотел душу излить, а получил удар в челюсть». Нет, вовсе не до политики ему было, сказанул про Тяньаньмень лишь для того, чтобы заткнуть дыру в разговоре. На деле-то думал теперь о другом. Какие у Глеба проблемы? Поселить дочь с внуками в своей квартире, только и всего. Чего тут кручиниться? У моего сына семейный разлад – вот настоящая беда. Что будет с внуками? Безотцовщина? Прикинул свой возраст – сколько ещё до пристанища, на сколько лет деда хватит? Не в смысле матчасти, на этот счёт сын позаботится, а по части мужицкой… Когда подрастал Димка, Кондрату некогда было с ним возиться, и он считал, что не довёл парня до тех кондиций, о каких мечтал. Теперь возлагал надежды на внука, которого с колыбели взял под плотную опеку, – не позволял Варе откликаться на любой плач – незачем потакать, да и баюкать на ночь не велел, пусть сам затихает. О внучке он в этих смыслах не рассуждал, потому что не было у него соображений, как надо растить девчонку. Внука ждал. Восполняя упущенные в жизненной кутерьме родительские радости, Кондрат мечтательно думал о душевных восторгах дедовства, о том, что будет пестовать парня по старой боевой присказке «Мало штыка – дадим приклада». Чтобы рос настоящим русским мужиком. Но что теперь?.. И как быть с Варей? Как подступиться к ней с нервным разговором?