От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи
- -
- 100%
- +
Однако произошло нечто странное. Выслушав его, Ульяна долго молчала, глядя куда-то мимо Дмитрия, потом погладила его по тыльной стороне ладони, сказала:
– Димка, мы с тобой подошли к развилке, на которой судьбу выбирают. Вопрос много серьёзнее, чем ты думаешь, он не только тебя касается, но и меня. – Помолчала. – Знаешь, не место здесь для таких разговоров. Плюнь на все дела, и давай смотаемся в Кузьминки.
В Кузьминках, в пасмурной глубине старых пятиэтажных кварталов, поодаль от метро, Ульяна сняла для них маленькую квартирку с тощей обстановкой. Улучив время, безопасное с точки зрения семейных подозрений, бывали они там нечасто, зато, по известному мужскому присловью, отрывались по полной. Ему тридцать шесть, ей тридцать – самый возраст для лукавых амуров. Именно так Дмитрий поначалу и воспринимал их отношения, стремительно завязавшиеся в бешеной съездовской суете-кутерьме.
Стройная, с талией «восьмёрка», щедрой косметикой на смуглом лице, Ульяна привлекала своей энергией, общительностью и острым языком. Комбинация обстоятельств сложилась так, что межрегионалы самостийно считали её чуть ли не своим негласным пресс-секретарём. Аккредитовали Пименову через «Науку и жизнь», где она раньше работала, а этот журнал был тесно связан с избиркомом научных обществ, который без всенародных выборов открыл Заславской, Шмелёву, другим прорабам «заднюю калитку» в нардепы. Кто-то из прежних знакомых уведомил Ульяну о первой неформальной сходке боевого костяка оппозиционных депутатов, она почтила её своим присутствием и стала своей.
С этого и началась её бурная съездовская мельтешня. Пропуска в зал у Пименовой не было, она день-деньской крутилась в кулуарах, обрастая десятками новых знакомств в среде людей со светлыми лицами, глубоко внедряясь в журналистскую среду. На правах своего человека иногда прилипала к тайной группе мозгового штурма, которую сколотил Егор Яковлев, и однажды, когда, согласовав позиции, депутаты умчались в зал, Кедров остался с Пименовой наедине. А тут уж понятно, – слово за слово. Причем, – это Дмитрий помнил очень хорошо, – не он Улю закадрил, а она его. Сначала задержала каким-то пустым трёпом, потом, продолжая витийствовать, сопроводила по эскалаторам до балкона. Ну и пошло-поехало: люди взрослые, каждодневные общения быстро переросли в адюльтер. Она лидировала, а ему-то чего сопротивляться? Женщина красивая, неглупая, с ней, помимо прочего, и поговорить приятно.
Но неуловимо для Кедрова их отношения начали быстро меняться. Съезд завершился, а встречи не стали реже. Теперь уже он звонил ей по нескольку раз на день, а она говорила, что безвылазно сидит дома именно потому, что ждёт его звонков. После съезда Егор Яковлев предложил Ульяне работу в «Московских новостях», однако, к удивлению Дмитрия, она отказалась, предпочтя остаться фрилансером – новое словечко, только что замелькавшее в продвинутых кругах. Свободного времени у неё было с избытком, жила она не на гонорарах, не надрывалась в поисках заработка. И их встречи стали длительными, превращаясь – опять-таки, помимо прочего – в неиссякаемые и привлекательные для Дмитрия обсуждения перестроечных перипетий.
Однажды, когда он вслух высказался об этой странной метаморфозе, Ульяна обняла его, звонко засмеялась:
– Дорогой мой, если душой не зацепишь, телом долго не удержишь.
И она зацепила. Он увлечённо рассказывал ей о своих институтских делах, встречая интерес и полное понимание, удивляясь тому, как мгновенно схватывает и «переваривает» она новые для неё понятия. И вот, после трудного разговора с Карякиным, настало время посоветоваться с Ульяной о жизненном выборе. По пути из Переделкина в Москву он впервые жаждал её душевных и умственных объятий.
А она предложила Кузьминки.
Впрочем, лёгкое разочарование Дмитрия быстро развеялось, плоть взяла своё, и было у них забытье всего и вся. Но когда очухались, Ульяна приложила палец к его губам, сказала:
– А теперь, дорогой Димка, молчи и слушай. Карякинское «быть или не быть» не только тебя касается, но и меня. А-а, удивлён? По глазам вижу… Но молчишь, не вопрошаешь попусту. Молодец!
Легла навзничь, глядя в потолок, и стала исповедоваться.
– Что ты обо мне знаешь? Что я закончила журфак и работала в «Науке и жизни», что я замужем за членкором, что у меня трёхлетний сын. Что ещё? Ни-че-го. Не знаешь, что до журнала я пять лет пахала в многотиражке «Серпа и молота». Не знаешь, что замуж вышла не по любви, а из страстного желания родить… Нет, не так. Понимаешь, у мужчин имеют успех женщины либо красивые, либо умные. У красивых дур всегда всё в порядке. А умная, пусть и дурнушка, всегда с претензиями – и языками иностранными владеет, и на фортепьяно играет, и душещипательный романсик исполнит, и жеманиться умеет, и женской дипломатии обучена. Такие тоже не пропадают, перебери жён творческих знаменитостей, – частенько у них ни кожи, ни рожи. А жизнь удалась! Но если женщина красивая да вдобавок умная, это сущая беда, мужчины её как огня боятся. – Засмеялась невесело. – Когда рот начинала раскрывать, от меня стремглав бежали… И к двадцати семи разуверилась, в голове только и стучало: в девках сидеть, да чёрт со мной, но родить, родить надо, не приведи Господи бездетной остаться. Время-то не идёт, а уходит. Бегут годы! Не до прихотей. Задумала подыскать кого для тайного отцовства. А тут приносит статью автор – вальяжный, с виду ни дать ни взять академик, да глаз на меня положил. И старше всего-то лет на десять. Вывеска приятная, а главное – холостой. Холосто-ой! Ну, тут я свой шанс не упустила, измором не брала, дала ему авансы. Дама не капризная, без озорных глупостей, до загса не успели добежать, как я забеременела… Лёня человек приличный, всё и пошло путём, – засмеялась, – правда, не академиком он оказался, а только членкором… И после декрета решила в журнал не возвращаться. Тихая радость семейной жизни, включая кухонные изыски. Материальная и творческая свобода. Аркадская идиллия! Прощай, базар житейской суеты. Была жизнь безнадёжно-беспросветной, стала безмятежно-безтревожной. Была денежная засуха, теперь – половодье, семь вёрст до небес обещано. Живи, не гадай, что будет, береги, что есть.
Оставаясь на спине, больно ущипнула его за бок.
– И вдруг ты! И открылось мне, что всё это тщетное, что без любви жить не могу и не хочу, что до своих тридцати знать не знала, что такое любовь. Почему ты, почему сразу – будто током! – это вопросы к Всевышнему, я на них ответить не могу. Вот так, и всё! В детстве, когда гостила в тамбовской деревне у бабушки Нины – кстати, крестильное имя у неё было редкое, Неонила, а уж норов такой, что с ухватом хоть на медведя. Ну, она за непоседливость меня травами лечила – крапивой. Да, видать, не долечила. Я тебя встретила, сама на шее у тебя повисла и ни о ком другом думать не желаю, ни о своём муже, ни о твоей жене. Ни о ком! Кроме сына, конечно. Счастья хочу. А счастья много не бывает.
Рывком поднялась, села на тахту, сверху вниз глядя ему в глаза, сказала:
– Вот тебе и весь сказ. А тут твоё «быть или не быть». Да, да, конечно, быть! Куда ты денешься от этого «быть»? И я никуда от него не денусь. Но!
Вскочила, принялась быстро ходить по комнате.
– Но неужели ты не понимаешь, что «Да сгинет истина!» – это их кредо, потаённый девиз перестройки, которого они держатся по молчаливой унии? Наш не ахти какой достоевед, не ведая того, проговорился. Да сгинет истина!
Кедров ловил взглядом каждое её движение, любовался её идеальной фигурой, и совершенство её форм мешало в полной мере осознавать, на какую глубину она вдруг нырнула. Выручало давнее правило, отработанное годами сидений на бесчисленных конференциях, заседаниях: если посторонние мысли не позволяли вникнуть в суть говорений, он включал магнитофон, с рождения встроенный в его башку, и запоминал, запоминал. Чтобы потом воспроизвести услышанное при домашнем анализе.
А она продолжала «погружение»:
– Крест на «Пролетариях»! Каково слышать это мне, пять лет не вылазившей из горячих цехов «Серпа»? Ты представляешь, что такое волочильный стан, какой это ад кромешный? Нет, у меня голова не праздная, я должна знать твоё истинное отношение к ним. Ты с ними по необходимости, от безысходности или по идейному сродству?
Это было уже слишком. Он решал для себя совсем иную задачу. Его цельная натура ни в чём не принимала раздвоения. Он не мог позволить себе тайное двоежёнство, не такое уж редкое в их среде: хорошие зарплаты и щедрые приработки позволяли кое-кому из его круга не просто иметь любовниц, а исхитряться на два дома. И он уже готовился сделать свой мужской выбор, уйти от Вари. Но после рандеву в Переделкино ему предстоял и другой выбор: быть или не быть? Он знал, что выберет «быть», о неизбежности «быть» и Ульяна восклицала. Но для Кедрова это означало, что он пойдёт с Карякиным до конца, смирится с чуждым ему девизом «Пусть сгинет истина». Думать одно, а делать другое он не приспособлен, и прочь сомнения – что будет, то будет. Пусть сгинет истина! Но, похоже, у Ульяны на сей счёт иные соображения.
Он тоже поднялся с тахты.
– Ты хочешь сказать… Ты хочешь сказать, что не разделяешь идеалов перестройки. Но ты же… Ты рьяно работаешь на межрегиональную группу. Ты двурушничаешь?
Они стояли глаза в глаза, понимая, что осмелились заглянуть друг другу в бездонную глубину души. Такие роковые, одухотворённые мгновенья выпадают нечасто и далеко не всем. В такие мгновенья рушатся или созидаются судьбы. Рушатся обвалом, погребая под собой будущее, обрекая на пожизненные раскаяния, или созидаются во имя обретения великого счастья.
– Помолчи. Слушай.
И опять начала ходить по комнате, но уже медленным шагом, в такт своим словам.
– Димка, мы же с тобой люди грамотные. Мы знаем, что венгерское восстание 1956 года возглавили бывшие коммунистические лидеры. Помнишь Надя?
– Помнить я его не могу, мне было три года. Но изучал.
– А пражскую весну 1968 года кто возглавил? Дубчек, тоже бывший партвождь. – Он хотел ответить, но она резко возразила: – Ты же обещал молчать!.. Да ведь и перестройку кто возглавил? Тоже коммунистические лидеры! А упрекнут за измену идеалам – что за беда! Объяснение проще некуда: оказывается, они всегда были противниками диктатуры пролетариата и делали карьеры в ожидании момента, когда смогут говорить искренне. Я ничего не напутала, Димка?
Это было забавное зрелище. Обнажённые мужчина и женщина, беспорядочно расхаживая по комнате, горячо обсуждали суть мироустройства. Трудно было представить более экзотическую обстановку для столь возвышенных дебатов.
Наконец Ульяна остановилась и как бы подвела итог:
– Я не собираюсь судить-рядить, допустимо такое в политике или нет, приемлемо сие или же отвратительно. Мой вопрос в другой плоскости, и ставлю его в общем виде. Если в недрах компартии могли делать карьеру те, кто готовил её разгром, то почему в недрах перестроечных гонителей истины не могут произрастать могильщики тех, кто плюёт на истину? Ты меня понял?
Кедров вылупил глаза.
– Ты… Ты засланный казачок? Что у тебя на уме?
Она рассмеялась:
– Димка, ну о чём ты говоришь? Кто меня заслал, кто напутствовал? Я просто изливаю душу. – Воскликнула: – Никогда, ни с кем не была так откровенна, как с тобой! Сама с собой так не откровенничала. А ты мне душу словно штопором открыл. Это не я, не я, это Лев Толстой сказал. Понятия не имею, что дальше будет, планов ни малейших. Просто кричу о своём отношении к нынешней жизни. Димка, это так сладостно – полностью распахнуть душу, ни в чём себя не сдерживать, слов не подбирать. Стою перед тобой голая не только снаружи, но изнутри тоже, и знаешь… Боже, как это упоительно – сбросить шелуху условностей и притворства, быть самой собой, не опасаясь предательства! Теперь ты понял, как я тебя люблю, как тебе верю?
Дмитрий совсем оторопел. Он с прозрачной ясностью понял, что уже не отпустит от себя Ульяну, что судьба нечаянно наделила его встречей с незаурядной женщиной, с той единственной на белом свете, которая способна одарить его великим и редким счастьем большой любви. Да, с тем, что в обиходе принято называть «чуйствами», теперь всё предельно ясно, тут антимонии разводить незачем. Но именно это внезапное озарение тревогой сдавило душу: он не умеет, не может, он не создан для того, чтобы думать одно, а делать другое, он глуп, прямолинеен, примитивен – что угодно! – но её взгляд на жизнь для него неприемлем. Он человек «или – или». Совместимы ли они?
– Что ж, придётся и мне раздеться перед тобой догола…
– Между прочим, костюм Адама тебе идёт.
– Тут не до шуточек, Уля. Если я выбираю «быть», а иного в нынешней жизни мне, увы, не дано, ты сама об этом сказала, то служу делу верой, правдой и по совести. Для меня выбор – как религия, раздваиваться мыслями не умею. О чём, скажу искренне, порой сожалею. Потому что иногда мечусь мыслями, сам себе свободного хода не даю. Но таким меня мать родная да господь Бог сотворили, и ничего не поделаешь. – Горько выдохнул: – Мы с тобой по психотипу антиподы. Как быть, как жить? Греческая трагедия…
Ульяна радостно рассмеялась, бросилась ему на шею.
– Урра-а! Это то, что мне нужно, я тебя сразу угадала! Оставайся таким, какой есть, не двоись. Пойми, Димка, мы с тобой по-разному принимаем элитарную перестроечную кухню. Ту среду, в какой варюсь, я в душе ненавижу. Ненавижу эту демократическую стаю, эту сволочную новогазетчину, этих лицедеев, этих горбачёвских подвывальщиков, насквозь вижу их политические ужимки и прыжки, большевизм шиворот-навыворот. Замутить народ хотят. Элита предателей! Кроме карьерных чаяний, и нет ничего. Ты же понимаешь, они все на подкормке. Но работаю на них исправно. – Смешно поморщилась. – Вообще-то с ними не так просто, люди пёстрые, книжно-словесные, со следами интеллекта на лицах. Помню, Егор родил очередную идею по части умножения газетного тиража, но она не прошла юридическую экспертизу. Он и говорит: «Наймите других юристов». Ты всё понял? Чуть что не так, – отчаливай, не нужен. Вот я и приспособилась. Чем я хуже того же Егора Яковлева, который Ленина славил, премию за это отхватил?.. Вот и получается, что мы в оценках этой публики разнимся, но в одну сторону будем грести, дело делать общее, да на совесть. – Сказала слегка нараспев: – Быва-ают странные сближенья. И какое же это счастье – не таить искренние мысли в глубине сознания, а вот так, откровенно, не опасаясь, не стесняясь наготы душевной, говорить о них с близким человеком. Урра-а!
Вдруг отступилась и с наигранным возмущением воскликнула:
– Димка, да что же это такое? Мы с тобой с ума посходили. А ну-ка, в постель!
14
Кандидатскую диссертацию Мартын защитил давно. Под неумолчным напором своих замов, убеждавших, что учёная степень нужна не самому соискателю, – ни в коем случае не вам, Глеб Сергеевич! Упаси боже! – а для отпора чиновным и научным оппонентам, вечно вставляющим палки в колёса инженерному люду. Зудели так, что в ушах звенело, особенно на неформальных посиделках по случаю награждений или запуска в серию новых изделий. Ещё в 60-х Глеб сдался, но поставил условие: идеи и смыслы изложу сам, а текстовое оформление и прочие диссертационные прибамбасы, уж будьте добры, поручите, кому знаете.
В 70-х, когда остепеняться бросился высокочиновный люд и в моду вошла докторская, став плюсовым анкетным пунктом при назначении на должность, Мартына принялась обхаживать хитроумная министерская братия – степень нужна из престижных для отрасли видов. «Для красивых отчётов – понимал Глеб. – Вот у нас какие директора!» Уж как наседали, о диссертации и защите предлагали не беспокоиться, – учитываем, Глеб Сергеевич, вашу занятость, предоставьте решать этот вопрос нам. Но на сей раз он не дался, категорически пресёк пустые разговоры.
Нежелание лезть в доктора с чёрного хода было стойким. Много приходилось Мартынову общаться по ракетным делам с блестящими научными умами, и он не мог позволить себе опошлить учёное звание. В академических кругах был своим человеком, с президентом Академии, трижды Героем соцтруда Александровым, состоял в приятельских отношениях. Когда Анатолия Петровича удостоили Ленинской премии по военной науке и технике, был на скромном домашнем торжестве, в его коттедже – рядом с Курчатником, – где в прихожей гостей встречало чучело огромного страуса.
После завода Мартынов пришёл в Пилюгинский институт – системы управления ракетами – замом по внедрению. И в то воскресенье ждал в гости коллегу, зама по науке Краснопевцева. Леонид недавно вернулся из Воткинска и шепнул, что должен кое о чём рассказать, – не в кабинетной ауре.
По договорённости прибыл Краснопевцев с женой. Красивая, фигуристая, лицо – в изящной, неяркой «боевой раскраске», одета стильно, однако неброско. При знакомстве с лёгким укором в адрес мужа благодарила:
– Спасибо, Глеб Сергеевич. Если бы не ваше приглашение, наверное, меня не вывели бы в свет.
– Да уж ладно тебе, ты со знаменитостями общаешься, а вокруг меня сплошь секретчики, разговоры скучнее некуда, – добродушно отозвался Леонид.
Когда сели за немудрёный лёгкий перекус, Мартынов, создавая непринуждённую атмосферу, пошутил:
– Ну что, опять от Адама начнёшь? Знаю тебя, без предыстории до сути добраться не можешь, пока все «про» и «анти» не изложишь, главного не скажешь. Академическая школа.
Леонид и впрямь прежде всего нырнул в историю вопроса. Детант давно испустил дух, но сегодня на повестке дня новые договоры по стратегическому вооружению: эпоха сдерживания.
– Ты кому рассказываешь? Своей жене?
Краснопевцев рассмеялся:
– Глеб Сергеевич, она эти вопросы лучше нас с вами знает. Вы в том правы, что я по привычке от Адама начал. А если о главном… Система контроля тревожит, вот в чём вопрос. На великого нашего Петра Ильича Чайковского супостаты заокеанские замахиваются.
Мартынов понял суть дела мгновенно. В кругах ракетчиков имя Чайковского служило образным обозначением уральского Воткинска, где родился великий композитор и где теперь делают наши главные ракеты. И верно, Леонид кратко изложил суть своих тревог: в Воткинске ходят упорные слухи, что на заводе введут американский наблюдательный пост, их спецы станут досматривать каждое изделие, по цехам шастать, во всё нос совать. Воскликнул:
– Да что же это такое, Глеб Сергеевич! Не слишком ли высоко Горбачёв юбку задирает?
– Да он её уже выше головы куполом держит, чтобы ничего ни видеть, ни слышать. И Штатам показывает, чтобы с ним не стеснялись. Вот они на стратеги и замахнулись. Воткинск! Там покруче моих делают! – В Мартыне всё ещё жил директор завода. – Будут ждать, когда по регламентным срокам «Сатану» спишут и выкатят шантаж: стоять по стойке «Смирно», не то так засадим, что до гланд достанем. Извините, Ульяна, за солдатский юмор. Я солдатом начинал, по-солдатски до седых волос и рублю.
Ульяна только рукой махнула.
– Господи, для моего слуха такой лексикон – что песня. Леонид не даст солгать.
– А ты, дорогой мой членкор, читал, что американцы недавно заявили? Помощь реформам Горбачёва – это инвестиции в американскую безопасность! Каково? Уже не шифруются, не стесняются свои интересы выказать. Полный регресса!.. Ладно, хватит скулить без толку. Поведай-ка лучше, какие у вас в Академии настроения.
Краснопевцев задумался.
– Неладно, Глеб Сергеевич, в научном мире. Вы наверняка знаете, что было перед выборами нардепов?
– Знаю, что на оборонных заводах возмущены. А в Академии что?
– Сложно. Снизу в депутаты от общественных организаций кого выдвинули? Великих стариков, академиков, чьими мозгами и трудами поднялась страна, которые и сегодня тащат на своих плечах воз науки, особенно прикладной. Сейчас они наше спасение. SOS!
– Что значит SOS?
– А ты, Уля, по-аглицки произнеси. Получится: «Медленнее, старше, умнее». Это известный научный мем… Так вот, а что же вышло? Какой шум грандиозный поднялся! Газеты с ума сходили, митинги, многотысячные шествия.
– Ты, верно, знаешь, что от нашего института целая колонна эмэнэсов маршировала? – поддакнул Мартын. – Батыгин своими бреднями завёл народ, все и всполошились.
– Батыгин, – у него прозвище Ураган мата, очень уж ругачий, – он тот ещё вяземский пряник. Вроде бы мужик толковый, недавно диссертацию защитил с блеском, и не могу взять в толк, чего он, не спросясь ума-разума, так увлёкся политической шелухой. Я его пригласил побеседовать, но получилось час битый ни о чём. Ну, Бог с ним… Вы, Глеб Сергеевич, их плакаты-лозунги видели? Долой старперов, спящих в академических креслах, переживших свой век, не понимающих смысла исторических перемен. Артель долгожителей! Динозавры! И прочая пафосная ерунда, включая словесные непристойности. Сегодня в депутаты надо молодых прогрессистов, прорабов перестройки. В общем, сломали Стёпина, философа, председателя комиссии по выборам, на регламент наплевали и всё заново переиграли. И кого эти физики-шизики навыбирали? А вернее сказать, назначили? Из подавляющего меньшинства нацедили самую шумную кучку особо одарённых гуманитариев: Шмелёва, Карякина, Заславскую и тэдэ. Они теперь играют белыми, им праздник. Ребята задорные, вокруг них много недоумений, непониманий. В жизни они устроены лучше некуда, а недовольством пышут, словно ущемлены в правах. Всё у них в обвинительном падеже.
– Я так понимаю, что в отделениях естественных наук зреет недовольство?
Краснопевцев пожамкал губами, побарабанил пальцами по столу.
– Эх, да как бы, Глеб Сергеевич… А с гуманитарными отделениями вообще непорядок, очень уж много высоких персон – самых высоких! Перестроечных! – рванулись в членкоры, а то и выше. Даже новое отделение мировой экономики недавно учредили, и все понимают, под кого… Под историка, прихрамывающего… экономика под историка… Но, знаете, есть один деликатный, негласный вопрос, который предпочитают замалчивать. – Опять побарабанил пальцами. – На словах архитекторы перестройки нас ударными дозами толерантности пичкают, а на деле степень взаимного отчуждения нарастает. Кто у нас, Глеб Сергеевич, считался научной элитой? Академики, которые после войны двигали науку, позволив расщепить атом, покорить космос, ракетный щит родины обустроить. Но сейчас их – в утиль, причём контрэлита взрастает не на научных заслугах, а на повышенном, «сделанном» общественном интересе. Я бы даже сказал, не сделанном, а поддельном. Контрэлита мелких честолюбцев, лилипуты при Гулливере.
– Не скажи, Лёня, не мелких, не лилипуты, – подала голос Ульяна. – Игра идёт по-крупному, речь не только о научной элите. – Повернулась к Мартыну. – По журналистскому профилю я вращаюсь в среде, о которой говорит Леонид. И могу свидетельствовать, что замах круче: идёт набор в новую государственную элиту, которая готова возложить на себя заботы о будущем страны и уверена, что войдёт в историю. Публика яйцеголовая. Извините, Глеб Сергеевич, за высокопарный слог, но я нарочно – чтобы передать настроение этих людей. Правильнее сказать, нового интеллектуального бомонда, воротил общественной жизни. Очень, кстати, ретивых, считающих, что они призваны сказку о рыночном комфорте сделать былью. – После секундной паузы добавила: – Ретивых и… чванных поборников западных идей.
Мартын поднял брови, внимательно посмотрел на Ульяну. Непростая дамочка… Вспомнилось, как они с Кондратом после смерти Брежнева гадали о судьбах сталинской элиты, кривились на номенклатурную элиту, которую возвеличил Хрущёв, но, конечно, не могли представить, что те, кто через пять лет с западной поддержкой рванётся в перестроечную элиту, станут «инвестицией в американскую безопасность». Уж он-то, Глеб Мартынов, матёрый оборонщик, хорошо понимал, чем аукнутся для России такие «инвестиции».
Между тем Ульяна, повернувшись к мужу, с очаровательной улыбкой, как бы в шутку, снова упрекнула его:
– Дома ты мне про академические дела не рассказываешь. Слава богу, в гостях кое-что услышала. – Краснопевцев отмахнулся, и она спросила уже серьёзно: – Кстати, ты говорил, что ставку делают на молодых прогрессистов. Но Заславской, кажется, под шестьдесят, вдобавок академик. Внешне всё в норме.
– Ну, Заславская – это разговор особый. Фигура заметная, на телевидении звездит, в газетах мелькает, колокольно звучит. Но неоднозначная, вернее, многозначная, вокруг неё вкривь, вкось и впрямь разговоры идут. В отделении философии и права такие страсти бушуют, что ни приведи Господь.
– По поводу её статьи о стратегии социального управления?
– Статью не читал, хотя слышал, будто бы это скользкое многословие с обилием модных слов. Скандал по другому поводу: Заславская объявила себя родоначальницей новой области знаний – экономической социологии. Но группа докторов прислала в Академию и в отдел науки ЦК телегу, что она позаимствовала идею у какого-то американца, чуть ли не буква в букву. Представили перевод книги, откуда всё списано. Научный плагиат высшего пилотажа. Деталей не знаю, но в Академии шум до небес.