Луна на воде

Раз сорвавшийся с ветки цветок не вернется на ветку.

Треснувшее зеркало не засияет вновь.[1]

落

花

枝

に

帰

ら

ず

破

鏡

再

び

照

ら

さ

ず

Глава Один. Ломбард «почти» и «если»

Время не имеет границ, кроме тех, что создают люди. В этот на редкость холодный осенний день Исикава Хана создала такую границу из тончайшего слоя кожи. Для этого вполне подошли веки. Ведь пока она держала свои веки закрытыми, то могла удерживать в разных временах две половины своей жизни: двадцать один год, прожитый ею до того, как она откроет глаза, и все, что должно произойти дальше.

Она натянула одеяло на голову и притворилась, что ее первое похмельное утро в качестве новой владелицы ломбарда еще не началось. Не имело значения, что она уже бодрствовала и последние, уже забытые обрывки снов улетучились из ее сознания более часа назад. Она чувствовала, что ее голова тяжелее и рот суше обычного, но поняла, что виновато в этом не столько количество выпитого вечером алкоголя, сколько то, что ожидало ее сегодня.

Через несколько мгновений ее отец Тошио постучит в ее дверь, и их новый день начнется.

Хана упорно цеплялась за крошечную надежду, что неразумное количество саке, с которым они отпраздновали его выход на пенсию, могло удержать его в постели немного дольше. Эта надежда, если ее вообще можно назвать надеждой с учетом размера, была меньше гальки из заболоченного ручья и такой же скользкой.

За все годы работы Тошио ломбард не открылся вовремя всего два раза. В те дни он не открылся вовсе. Но Хана с отцом не говорили о тех двух днях. Никогда.

Если бы их ломбард не отличался от обычных ломбардов, где принимали бриллианты, серебро и золото, то семья Исикава, на протяжении многих поколений управлявшая им, могла бы позволить себе роскошь больничных и выходных дней. Но Тошио научил Хану ценить гораздо более драгоценные сокровища.

Они обретали своих лучших клиентов в конце лета, когда ночи становились холоднее и длиннее. Меланхолия способствовала их бизнесу. Не имело значения, что их скромное заведение на тихой токийской улочке квартала Асакуса[2] даже не имело названия. Те, кто нуждался в их услугах, неизменно умудрялись найти их. Но если у кого-то из клиентов хватало любопытства, чтобы спросить Хану, как, по ее мнению, мог бы называться их ломбард, то над ответом она не задумывалась. Икигаи[3].

Хане было чуть больше года, когда она научилась ходить по темным деревянным полам ломбарда, и с тех пор каждый сделанный шаг вел ее к тому дню, когда она унаследует от ушедшего на покой отца их заведение. Он жил вдовцом, и она была его единственной наследницей. Ломбард стал ее жизненной стезей, единственной в жизни целью. Ее Икигаи. Но ни разу за все то время, что она малышкой ползала у ног отца или девушкой помогала ему в зале, никто из клиентов не поинтересовался, как называется их ломбард. Когда Тошио встречал клиентов у входа вежливым поклоном, в глубине их глаз метались более насущные вопросы. Перво-наперво они обычно спрашивали, где они оказались, а потом – как они сюда попали.

В конце концов никто не ожидал обнаружить ломбард за дверью лапшичной.

Любой, кто стоял в очереди в этот издавна популярный ресторан, скажет вам, что там подают лучший сёю-рамен[4] во всей префектуре Тайто[5]. Для кого-то струящийся аромат дымящихся тарелок с лапшой тидзирэмэн[6] и идеально тушенными ломтиками свинины, плавающими в темном и наваристом костном бульоне, облегчал ожидание. Для других время, проведенное в очереди, тянулось будто бы вдвое дольше. Тем не менее все они глубоко вдыхали, наполняясь предвкушением от витающего в воздухе аромата, пока не придет их очередь войти в тесный зал ресторана, который мог бы считаться современным пару десятилетий назад. Пожелтевшие стены, увешанные фотографиями знаменитых клиентов с автографами, побуждали новых посетителей прокладывать путь в лабиринте столиков, выискивая пустые места. Однако, даже переступив порог, часть голодающих не попадала в зал ресторана. Вместо этого их приветствовали тускло освещенный зал ломбарда и позвякивание его медного дверного колокольчика.

Воспоминание о звякающем колокольчике как раз зазвучало в голове Ханы, еще уютно свернувшейся под одеялом. Звон призывал ее подняться и смириться с неизбежным. Зажав ладонями уши, Хана тщетно пыталась заглушить этот звук в голове, надеясь оттянуть время подъема. Мысленно она уже почти оделась и застегивала последние пуговки на своей чистой отглаженной черной униформе. А отчасти мысленно она уже даже спустилась на первый этаж и вошла в зал, представляя, как ее отец собирается провести первый день своей пенсии: как он топчется около дочери, дважды проверяя все, что она делает.

Он ничего не скажет, если заметит ее оплошность, как не говорил никогда. Ей хватало легчайшего поднятия его правой брови. Тошио предпочитал общаться с ней мимикой, а не словами, сберегая силы и голосовые связки для клиентов. Хана уже вполне освоила толкования его спокойного дыхания, полуулыбок и взглядов. Лишь однажды в грозовой день он потерял самообладание, когда она в свои десять лет забыла, куда положила заложенные старинные часы. Его глаза стали темнее туч, клубившихся над внутренним садиком их дома, когда он обхватил ее узкие плечи и приблизил губы к уху. Ее душа тогда от страха ушла в пятки. Его голос напоминал шелест ветра, но слова взвыли внутри Ханы громче, чем любой тайфун.

«Найди их».

«Сейчас же!»

Хана не представляла, что могло бы случиться, если бы она не нашла их позже в тот же день за стопкой книг в задней комнате. Она четко осознала лишь одно: ей хочется никогда больше не слышать такого шепота от отца.

Судорожно вздохнув, Хана мысленно вернулась в реальность. Незримая тяжесть навалилась на ее грудь. Она ожидала, что ее будущее будет ощущаться тяжелым, по крайней мере, тяжелее откормленного кота. Но вместо этого гора дней, покачивающихся на ее груди, ощущалась грудой ореховых скорлупок, каждая из которых была опустошена и растрачена еще до своего начала. Хана досконально знала каждую секунду этих грядущих дней, ведь всю свою жизнь она наблюдала, как их проживает ее отец. А теперь жизнь отца стала ее жизнью, и отныне ничего нового у нее не будет.

Она повернулась на бок. Из-под подушки выглянул краешек пожелтевшей фотографии. Хана вытащила потускневший снимок и, не вылезая из-под одеяла, пристально взглянула на него. С фотографии на нее смотрели глаза молодой женщины, которая вполне могла быть ее двойняшкой.

– Доброе утро, Окаа-сан, – приветствовала Хана мать, которую никогда не знала, и спрятала фото обратно.

Откинув одеяло, она глянула сквозь темные ресницы. Лучик солнца пробился к ее радужкам. Зажмурившись, она вскочила с кровати. Ей не требовалось зрение, чтобы ориентироваться в своей спальне: эта комната и ломбард под ней составляли весь ее мир, и сегодня этот мир казался даже меньше.

И тише.

Хана склонила голову набок, пытаясь услышать знакомый перестук чашек и мисок из кухни внизу, но через дверь ее спальни просачивалась лишь тишина. Она прикусила нижнюю губу.

Она не сомневалась, что выхода на пенсию недостаточно, чтобы удержать такого человека, как Тошио, от его ежедневных ритуалов. Хотя отец поклонялся домашним духам, содержа в порядке алтарь, истинным богом, коего почитал отец, оставался порядок. Сколько бы саке или виски ни плескалось в нем после вечерних возлияний, утренняя чашка горячего и ароматного зеленого чая оставалась священным ритуалом.

Хана прижала ухо к двери. Было только две возможных причины тишины в ломбарде, и ни одна из них не сулила ничего хорошего.

Глава Два. Последний клиент Исикавы Тошио

Днем раньше

Осень наступила рано, и с ее наступлением число клиентов ломбарда удвоилось.

Тошио поменял позу, облегчив давление своего веса на бурситную шишку большого пальца левой ноги. Его живот проурчал дважды в недрах форменного черного костюма. Не обращая внимания на урчание, Тошио спокойно поправил галстук. Не первый день работа не позволяла ему пообедать, но сегодня это происходит в последний раз. Меньше чем через час, когда они закроют свою лавку, он официально объявит об уходе на пенсию и никогда больше не станет пропускать обед. Он полагал, что эта мысль вызовет у него улыбку, но уголки его рта отказывались хоть чуть-чуть приподняться. Звякнул медный колокольчик, возвестив о появлении последнего клиента.

– Irasshaimase[7], – поклонившись с заученной улыбкой, произнес Тошио мягким, как теплое саке, голосом.

Хана выглянула из подсобки, зажав под мышкой журнал учета этого месяца. Тошио жестом велел ей уйти обратно, сразу переключив внимание на элегантную даму, только что вошедшую в их дверь.

– Чем я могу помочь вам?

Женщина встретила улыбку Тошио озадаченным взглядом. Изящные черты лица позволяли ей выглядеть моложе Тошио, однако в ее волосах, стянутых на затылке в свободный узел, появились пряди, соперничающие белизной с ниткой речного жемчуга на ее шее.

– Извините. Возможно, я ошиблась. Подумала, что очередь за дверью стоит в лапшичную.

– Так и есть, – ответил Тошио.

– Разве это ресторан? – уточнила дама, окинув взглядом помещение.

– Нет. Здесь находится мой ломбард.

– А ресторан на втором этаже?

– Нет, – покачал головой Тошио.

Морщина озадаченности прорезала красивый высокий женский лоб.

– Должно быть, вы устали, простояв в очереди так долго. Может, желаете немного отдохнуть? – Тошио указал на низкий столик в углу зала, окруженный набором шелковых напольных подушек.

– Я… я могла бы поклясться, что здесь ресторан. – Дама склонила голову, задумчиво коснувшись своих тонких губ. – Я же видела, как мужчина, стоявший в очереди передо мной, проходил в эту дверь. И заметила за ней столики со стульями, и… – Она еще немного склонила голову. – Извините, что побеспокоила вас.

– Вам нет нужды извиняться. Могу я предложить вам что-нибудь выпить? Может, хотите чашку чая?

– Благодарю, но мне…

– Пожалуйста, я настаиваю. Меня это ничуть не затруднит. – Тошио вышел из-за прилавка и призывно произнес через плечо: – Хана? Принесешь нам чай? У нас гостья.

Хана закрыла журнал учета и встала из-за стола, некогда принадлежавшего ее матери. Она знала свои реплики так же хорошо, как и единственную мысль, которая сейчас крутилась в голове их клиентки.

«Чай». В этот момент разговора с отцом все клиенты думали одинаково. В их головах мелькали простые мысли, мелкие и легкие, как воздух, без единого острого края, о который они могли бы порезаться. Каждому доводилось пить раньше чай, и все они помнили, как он приятно смачивает их языки и проскальзывает внутрь, согревая горло и успокаивая душу. От чашки чая не будет никакого вреда, и они не могли даже подумать о какой-то причине для отказа от любезного предложения владельца ломбарда. Во всяком случае, было бы невежливо ответить отказом, когда они сами ошибочно забрели в это заведение. Клиенты в первую очередь старались припомнить, куда, собственно, направлялись, но в основном им вспоминалось ощущение холодной пустоты в животах. Чай мог смягчить его. Возможно, изначально они отстояли длинную очередь именно из-за чая. Наполнив водой чайник, Хана поставила его на плиту.

– Да, чай был бы весьма кстати, – улыбнувшись и кивнув, призналась дама.

– Чудесно. Меня зовут Исикава Тошио, – он жестом показал на напольные подушки, – прошу вас, присаживайтесь.

– Спасибо, – дама опустилась на подушку такого же серого оттенка, каким был этот осенний день, – а я Такеда Изуми.

– Благодарю, что заглянули к нам сегодня, Такеда-сама. Вы наверняка сочтете, что в нашем ломбарде делаются весьма справедливые и даже щедрые предложения.

– Но ведь я попала сюда… – Изуми покрутила в пальцах жемчужину своего ожерелья, ее лоб нахмурился, словно она сосредоточенно рылась в ящичках своей памяти, пытаясь найти то, что собиралась сказать.

Хана вынесла чайный набор на черном лакированном подносе.

– Хана, познакомься с Такедой-сама.

– Рады видеть вас в нашем ломбарде, – поклонившись, ответила Хана. – Приятного вам чаепития, – добавила она, поставив поднос на столик.

Когда Хана вышла, Изуми повернулась к Тошио.

– У вас очаровательная дочь, Исикава-сан.

– Благодарю. Она очень похожа на свою… – Тошио не договорил, напряженно улыбнувшись.

Устремив взгляд на поднос, он налил чай в мелкие глиняные чашки. Сами чашки сохранили цвет спокойного бирюзового моря, хотя по их глазури протянулось множество трещин. Они могли бы развалиться, если бы их не отреставрировали мастера искусства Кинцуги[8]. Золотая пыль и лак заполняли трещины, змеясь по чашкам подобно молниям.

– У них на редкость изысканный вид, – заметила Изуми, восхитившись чашками.

– Благодарю. Меня сильно огорчало, когда я случайно ронял их, но в данном случае, признаюсь, собственная неловкость доставила мне удовольствие. – Тошио протянул Изуми чашку. – Ведь разбитые вещи, знаете ли, обладают уникальной красотой.

Изуми провела по тонкому золотому шву кончиком идеально ухоженного пальчика.

– Некоторые вещи переносят повреждения лучше других, – произнесла она так тихо, словно опасалась, что от звука ее голоса чашка может развалиться.

– Я находил красоту в самых разных сломанных вещах. Кресла. Здания. Люди.

– Люди? – Изуми подняла взгляд от чая.

– Особенно люди. Они разбиваются самыми потрясающими способами. За каждой морщинкой, царапиной и ранкой скрывается своя история. Незримые шрамы прячут самые глубокие раны, и они наиболее интересны.

Изуми покрутила одно из двух колец с большими бриллиантами, подталкивая его к основанию пальца.

– У вас, Исикава-сан, на редкость своеобразная точка зрения.

– О, это далеко не просто точка зрения. Именно по этой причине я открыл наше заведение. У нас особый тип ломбарда, Такеда-сама. Мы не торгуем безделушками. Кольца с бриллиантами и жемчужные ожерелья не имеют ценности для нас.

Из задней комнаты Хана слышала разговор отца с Изуми. Она уже сбилась со счета, сколько раз слышала подобные разговоры за чашкой чая.

Но сколько бы раз отец ни произносил эти слова, голос его всегда звучал искренне. По большей части он говорил своим клиентам правду, независимо от того, насколько трудно им было в это поверить. Хотя, по ее мнению, то, чем он делился с клиентами, никоим образом не было ошеломляющим откровением, обычно они ненадолго впадали в недоумение. И это вполне понятно. Ведь за дверью лапшичной верх был верхом, низ был низом, и никаких ломбардов, подобных этому, не существовало. Такеде Изуми еще предстояло узнать об особом навыке Тошио: за то время, которое потребуется ей, чтобы допить свой чай, он убедит ее отказаться от всего, во что ее учили верить, чтобы позволить ее разуму ухватить идею того, чего она не может коснуться.

Хана вернулась к столу и взяла верхнюю книжку из стопки. Книжку в мягкой обложке с загнутыми уголками, страницы которой держались на честном слове. Клиент по имени Ито Дайсукэ заложил ее утром. Она проверила пункт по списку в журнале и поставила небольшую галочку, убедившись, что все в порядке. Эта книга нравилась ей больше всего среди закладов, нашедших в тот день свой путь в ломбард.

Из ящика письменного стола Хана достала очки своей матери в золотой оправе. Нацепив очки, она пристроила их на носу и, глянув в линзы, увидела, что же на самом деле представляла собой эта книжка: важный выбор, изменивший ход жизни Ито Дайсукэ.

Ее истинный вид был гораздо интереснее, чем просто книга. Вместо страниц у нее были сияющие пушистые перья, которые превратили ее в светящуюся певчую птицу. Пристроившись на пальце Ханы, она переливалась всеми оттенками золота и лазури.

Когда-то эта птица звонко пела в душе Дайсукэ, в течение пяти лет трудившегося над написанием детективного романа каждую ночь после рабочей смены в вечернем магазине. Когда он бросил роман и удалил все незавершенные черновики, сделанные за два года, птица потускнела, умолкла и стала угольно-черной. Она клевала его изнутри, если он опять начинал думать о серии вымышленных убийств в квартале Харадзюку[9], которые вовсе не собирался раскрывать. Но теперь Дайсукэ заложил свой выбор и стал свободным. Из-за того, что он заложил этот выбор, ему предстояло пережить время холодной пустоты, но оно пройдет. Он не собирался вспоминать этот выбор, или этот ломбард, или человека, уговорившего его расстаться с потрепанным детективным романом. Душевное спокойствие, убедил его Тошио, стоит незнания того, что произойдет после двести пятьдесят четвертой страницы.

Сняв очки, Хана нашла место для книжки Дайсукэ на полке, рядом с набором домашних ключей и разорванным пополам билетом на самолет. Вечером, после закрытия ломбарда, ее отец заберет все сданные за день ценности и спрячет их в хранилище.

Такеда Изуми прищурилась, пытаясь осознать слова, висящие в воздухе над двумя склеенными чашками чая.

– Это не имеет никакого смысла. Как люди могут закладывать свой выбор?

– Понятие «смысла» относительно, – возразил Тошио, – некоторые вещи, имеющие смысл в вашем мире, в моем – просто нелепы. Никогда не понимал назначения телевизоров или телефонов.

– Что вы имеете в виду, говоря о «моем мире»?

– Вы пришли из внешнего мира, с той стороны двери. А наш с дочерью мир здесь, по эту сторону. Всякий раз, когда кто-то с вашей стороны попадает в наш ломбард, на то есть веские причины. Наши клиенты имеют выбор, ставший для них слишком обременительным. Мы избавляем их от такого выбора, чтобы они могли с облегчением вернуться в свой мир, став более довольными своей судьбой.

– Это что, шутка?

– Я не стал бы шутить о таких вещах. Мы здесь занимаемся важным делом.

– Не знаю, что у вас тут за игра, но она не кажется мне забавной, – заметила Изуми, схватив свою сумочку.

– Это не игра, и она не предназначена для забавы. Я не могу заставить вас остаться, но знаю, что случайно никто не попадает в наш ломбард. Если бы вы не нуждались в наших услугах, то открыли бы другую дверь и вошли в лапшичную так же, как и все остальные клиенты, ожидающие в очереди снаружи.

Изуми напряженно расправила плечи и вздернула подбородок.

– Если предположить, что ваши слова справедливы – а это не так, – мне все равно не потребуются ваши услуги. Мне вовсе не о чем сожалеть.

– Извините, Такеда-сама, если обидел вас, – Тошио покаянно склонил голову, – но я уже очень давно занимаюсь этой работой. И могу сказать, когда люди счастливы, а когда нет, независимо от того, как хорошо они одеты и как ослепительна их улыбка. Счастье мало связано с тем, что у вас есть, и имеет отношение только к тому, чего у вас нет.

– Вы ничего обо мне не знаете, – покрепче сжав сумочку, заявила Изуми.

– Возможно. Но я знаю то, что я усвоил из коллективного опыта поколений моей семьи, управлявших нашим ломбардом: каждый клиент, переступивший наш порог, настаивал на том, что наткнулся на наше маленькое заведение, потому что заблудился. И они были правы. Сбиться с пути зачастую является единственным способом найти то, что вы, сами того не зная, искали.

– Я прекрасно знаю, что искала сегодня. Лапшу.

– В городе много ресторанов с вкусной лапшой. Почему вы искали именно этот ресторан?

– В молодости я жила в этом районе. И постоянно заходила в эту лапшичную.

– Но с тех пор вы, несомненно, пробовали и более вкусную лапшу?

– Да, конечно, однако…

– Уверен, что женщина вроде вас вполне могла бы позволить себе заведение с более шикарной обстановкой.

Изуми покрутила жемчужное ожерелье, не отрывая глаз от чашки.

– Хотя этот ресторан не похож на любой другой ресторан, верно? – продолжил Тошио.

Изуми отвела взгляд в сторону.

– Не беспокойтесь, Такеда-сама. У меня нет намерения совать нос в чужие дела. Нет нужды. Я и так знаю, почему вы решили сегодня посетить этот ресторан.

Тонкие брови Изуми удивленно взлетели.

– Вы сказали, что в молодости часто бывали здесь. – Тошио ухватился руками за столик. – Люди возвращаются в прошлое, чтобы пережить приятные воспоминания, или отогнать плохие, или и то, и другое.

– Поскольку вы, кажется, думаете, что очень хорошо меня знаете, и не хотите принять мое простое желание съесть лапшу как единственное объяснение моего пребывания здесь, не могли бы вы поделиться, по какой из упомянутых вами причин я здесь появилась? – спросила Изуми.

– Вы пришли в ресторан поужинать с призраком.

– Это… – у Изуми перехватило дыхание. – Это бред какой-то!

– Разве когда-то вы не ужинали здесь вместе с другом?

– В общем… я… нет. Я собиралась поесть в одиночестве. Предпочитаю приезжать сюда одна. И ужинаю здесь по крайней мере один раз каждую осень.

– Но разве можно ужинать в полном одиночестве? – риторически спросил Тошио. – Наши мысли разделяют с нами наши трапезы. Они составляют нам компанию, приглашаем ли мы их или не приглашаем, причем с особой назойливостью, если общаемся мы за столом только с ними. Они упорно напоминают обо всем, что нам не хочется говорить вслух. В вашем случае, полагаю, они любят напоминать о времени, когда вы были не такой женщиной, какой стали сегодня, о том времени, возможно, когда вы любили делить свой стол в этом ресторане с кем-то еще.

– Прекратите.

– Вы спорите с вашими мыслями и настаиваете на том, что они неправильные, но они продолжают крутиться в вашей голове, а ваша лапша остывает. Но это не мешает вам при случае возвращаться сюда, потому что здешняя тарелка холодной лапши по-прежнему вкуснее любой горячей еды в вашем доме.

– Прекратите. – По бледным щекам Изуми побежали слезы. – Пожалуйста, замолчите.

– Простите. Вы задали мне вопрос, и я ответил на него. Я многого предпочел бы не знать, но, проведя жизнь в этом ломбарде, научился читать истории своих клиентов, как будто они написаны на их лицах.

– Я не ваша клиентка. – Изуми утерла слезы.

– Вы правы, – Тошио сплел пальцы, – я и сам еще не решил, имеет ли хоть какую-то ценность то, что вы хотели бы заложить.

– Довольно. Меня утомили ваши игры. – И вновь глаза ее наполнились слезами. – Кто вы?

– Просто человек, способный предложить уникальную услугу тем, кому она требуется. Человек, способный понять, что ваши слезы вызваны не грустью, а гневом. Но не на меня. Вы хотели бы свалить его на меня, но не получится. Вы злились еще до того, как ступили в наш ломбард.

– Разумеется, я злилась. – От раздражения ее шея покраснела, и Изуми сердито глянула на Тошио. – Я ненавижу то, что у меня есть все, чтобы быть счастливой, и все же я чувствую, как внутри меня расползаются трещины каждый раз, когда я заставляю себя улыбаться. Это то, что вы хотели от меня услышать? Это то, что вы хотите, чтобы я заложила? Разбитая улыбка, склеенная, как одна из ваших чайных чашек, золотым лаком? Потому что, если вы возьмете ее, я отдам ее вам прямо сейчас.

– Итак… вы верите тому, что я рассказал вам о ломбарде?

– Докажите. Заставьте меня поверить.

– Отлично. Покажите мне свой выбор, и я скажу, чего он стоит.

– Показать? Как? Выбор – это не то, что вы держите в кармане или сумочке.

– Такеда-сама, вы таскаете с собой по жизни все принятые вами решения. Этот выбор не отличается от других, – сказал Тошио, – и, на мой взгляд, вы уже точно знаете, в чем он может воплотиться.

Глава Три. Плата за автобусный билет

Компактное зеркальце. Золотой тюбик матовой губной помады. Ключи от дома. Такеда Изуми вдруг осознала, что, копаясь в сумочке, она вынуждена всякий раз распихивать по разным отделениям как минимум три вещи, прежде чем найдется искомое.

Она отпихнула в сторону ключи. За пакетиком гигиенических салфеток без запаха прятался красный кожаный кошелек с мелочью. Она вытащила его, как обычно, когда собиралась заплатить за любимые сладости в конбини[10] на первом этаже своего дома. Она не слишком-то доверяла себе, а потому не держала дома запаса, предпочитая баловать себя, когда у нее накапливалось достаточно мелочи. В молодости ей легче удавалось поддерживать стройность фигуры, но теперь даже мимолетный взгляд на прилавок с пирожными Имагаваяки[11], мимо которого она проходила по дороге в свой цветочный магазин, грозил ей набором лишних килограммов. Все же бывали дни, когда запах этих только что приготовленных блинчиков с начинкой оказывался неотвратимо заманчивым. Больше всего ей нравились пирожные с начинкой из сладкой красной бобовой пасты. В такие дни она оставляла себя без ужина. К счастью, ее муж не возражал против того, чтобы есть в одиночестве. Иногда казалось, что ему это даже нравится.