- -
- 100%
- +
Если бы у них были дети, все могло бы быть иначе. Изуми представила, как они каждый вечер ужинают вместе в одно и то же время, и их сын вежливо отвечает на вопросы, рассказывая, как прошел его день. А их более словоохотливая дочь, тихо посмеиваясь, рассказывает истории о своих друзьях. Ее муж ел бы молча, кивая иногда, если бы что-то из сказанного казалось ему интересным. Изуми пыталась представить те времена, когда он говорил больше, но после тридцати лет брака мысли ее стали менее податливыми, чем раньше. Она не огорчалась. Хорошее воображение требовалось только тем, кто еще жил какими-то мечтами.
Без мечтаний жить проще. Рутина прекрасно заменяет все, чего может не хватать в жизни. Если вы спланировали быт достаточно умело, то он может наполнить смыслом весь ваш день: с того момента, когда вы открыли глаза утром, до той секунды, когда погружаетесь в сон, не оставив времени для мечтаний, пожухших желаний или пропылившихся намерений. Изуми почти наслаждалась ежедневным расписанием: она управляла своим маленьким цветочным магазином, вовремя возвращалась домой, чтобы приготовить ужин для Йоши, и заглядывала в конбини для пополнения запаса сладостей в сумочке.
Но сегодня она вытащила из сумки кошелек с мелочью совершенно с другой целью. Странный владелец ломбарда попросил показать выбор, сделанный ею в молодости, и, хотя она не смогла бы облечь его в слова, она сознавала, что он хранится в ее звенящем мелочью кошельке.
Расстегнув молнию, Изуми быстро прикинула, сколько примерно монет скопилось в ее кошельке. Порывшись в нем, она вытащила сумму, равную стоимости проезда на автобусе от дома своего детства до этой лапшичной. И выложила монетки на столик.
Сегодня их не хватило бы для оплаты билета на такую поездку, но в юности она могла бы купить на них автобусный билет, и у нее еще осталась бы мелочь для покупки парочки ее любимых пирожных. К тому же тогда она еще не беспокоилась о своей фигуре. Потому что, в отличие от мужа, Дзюнъитиро любил ее, какой бы она ни была. Именно Дзюнъитиро склонил ее к тому, чтобы она стала носить более обтягивающие наряды с тех самых пор, когда они начали встречаться дважды в неделю в лапшичной, где он работал.
Прошло много времени с той поры, как Дзюнъитиро покинул этот ресторанчик, но Изуми посещала его все последующие годы, когда листва на деревьях становилась красно-желтой, а аппетитный пряный запах лапши смешивался с холодным воздухом. Она любила вдыхать его полной грудью, согреваясь воспоминаниями о беспечных улыбках и еще более беспечных разговорах. Сегодня был именно такой осенний день, но на этот раз вместо лапшичной она попала в ломбард.
– Можно? – спросил Тошио, протянув руку к монетам, которые Изуми выложила на стол. Собрав их в горстку, он прикинул на ладони их вес: – Они тяжелее, чем выглядят. Как и большинство выборов. Мне необходимо изучить их более тщательно, чтобы дать вам справедливую цену.
Тошио вытащил из кармана рубашки пару старых очков и нацепил их на нос. Они отличались от очков его жены только цветом оправы: у нее оправа была золотой, а у него – серебряной. В этих очках он становился похож на филина.
– Меня не волнует их цена. Просто возьмите их.
– Боюсь, что так не получится. Если я не дам вам что-то взамен, вы будете вечно задаваться вопросом, что же именно вы оставили позади. – Изучив каждую монету, Тошио задумчиво кивнул. – Понятно, – произнес он более мягким и благожелательным тоном.
– Что вам понятно?
– Почему много лет назад вы не поехали на автобусе и не встретились с Дзюнъитиро в этом ресторане, как договорились.
– У меня… не было выбора. – Изуми опустила глаза.
– Тем не менее вот он. – Тошио выложил монеты в ряд на столе.
– У меня…
– Вам нет нужды вдаваться в подробности. Я изучил ваши монеты. Я знаю, почему вы сделали другой выбор.
– Должно быть, вы думаете, что я ужасный человек.
– Я думаю, что вы – клиент, который нуждается в наших услугах. Уверен, что вам стало невмоготу нести груз этого выбора.
– Мой муж добрый и верный человек. Он заслуживает жену, живущую настоящим, а не прошлым.
– Вы любите его?
Изуми уткнулась взглядом в свои руки.
– А он любит вас?
– Люди приучены хотеть любви. Но на самом деле нам нужно лишь, чтобы дома нас кто-то ждал, встречал, когда мы приходим, и провожал до двери, когда уходим.
– Увы, далеко не у всех людей есть даже такая радость. – Губы Тошио тронула странная улыбка, отчего он стал выглядеть более старым и усталым. – На мой взгляд, вы будете очень довольны ценой, которую я дам за ваш выбор. Могу забрать его у вас прямо сейчас, и вы больше никогда не будете осенью тосковать по здешней лапше.
Хана завернула деревянную коробочку в шелковую ткань с весенней расцветкой. Она сама рисовала цветы на шелке, стараясь сделать каждую упакованную коробку уникальной, даже если их содержимое оставалось одинаковым. Ее отец никогда не менял то, что предлагал в обмен на выбор своих клиентов, независимо от их ценности. Каждая коробка содержала одинаковое количество зеленого чая.
Когда она была маленькой, отец придумал для нее игру: он прятал по дому коробки с чаем, оставляя разнообразные подсказки, чтобы облегчить ей поиск спрятанного. В пустые бутылки из-под саке вкладывались загадки. В сложенных из бумаги лисичках-оригами могли скрываться математические головоломки, или потрескавшаяся ваза вдруг оказывалась на непривычном для нее месте. Нельзя было пропустить ни малейшей перемены. Его простенькая охота за сокровищами развлекала и развивала ее, пока сам он занимался учетом заказов или обхаживал клиентов. Она частенько ловила его на том, что он пытался сдержать улыбку, если его подсказки обманчиво уводили ее с верного пути. Со временем она стала лучше разгадывать головоломки, даже если на первый взгляд они вовсе не казались подсказками. Тошио особенно гордился тем, что умел прятать подсказки на самом виду.
Эти подсказки стали для Ханы первыми уроками в искусстве работы с клиентами. Как и с поиском подсказок, благодаря практике и наметанному взгляду всегда можно было разглядеть правду, которую клиент пытался скрыть, так же ясно, как и каждую черточку на его лице. Но Хана никогда не думала о своих маленьких поисках сокровищ как об уроках. Вместо этого она предпочитала притворяться, что найденные ею коробки были подарками от ее покойной матери, а каждая подсказка содержала тайное послание: «Я люблю тебя, скучаю по тебе, и мы еще увидимся».
Для Такеды Изуми Хана выбрала одну из своих любимых упаковочных тканей. Изуми выглядела так, как могла бы выглядеть в таком возрасте мать Ханы, если бы дожила. Судя по единственной оставшейся фотографии, у Изуми были такие же, как у нее, тонкие губы и такой же овал лица. Но глаза их, естественно, были разными. Хана дважды перевязала шелк, положила чайную коробку на лакированный поднос и направилась в приемную, где ждала Такеда Изуми.
Изуми восхитилась садом, нарисованным на шелковой обертке. Ее губы расплылись в улыбке, хотя она даже не представляла, что может быть внутри.
– Пожалуйста, откройте ее, – сказал Тошио.
Изуми развязала узелок на шелке, позволив ткани развернуться и показать незатейливую деревянную коробку. Она подняла крышку. Из коробки повеяло свежим мягким запахом, смешанным со сладким ароматом засахаренных фруктов. Улыбка Изуми просветлела от приятных запахов и вида этих темно-зеленых листьев. Гёкуро[12]. Чай высшего сорта, выращенный на тенистых плантациях. Для его приготовления требуется особое старание, но Изуми с нетерпением предвкушала все тонкие этапы. Время, необходимое для раскрытия ароматов, было достойно роскоши их высвобождения.
– Надеюсь, вам понравится, – сказал Тошио, – таков наш обычный обмен для всех сданных в ломбард предметов.
– Обычный? Тогда зачем вы изучали мой выбор?
– Проверял, стоит ли он такого чая.
– Я могла бы просто купить такой чай сама.
– Могли бы, и его вкус, вероятно, был бы чудесным. Однако это не был бы тот чай, что я предложил вам сейчас. Это не был бы чай, принятый вами в обмен на выбор, что разорвал вашу жизнь надвое. Это не был бы чай, которым вы наконец-то сможете насладиться, не тоскуя о здешнем ресторанчике и не вспоминая того, кто ждал вас там. Возможно, я и отправляю всех моих клиентов домой с таким чаем, но он будет иметь совершенно уникальный вкус для каждого, когда они будут пить его из своих чашек.
– Что вы имеете в виду?
– Не существует двух людей, пожелавших освободиться от одного и того же выбора. Каждый человек имеет свое представление о том, каков для него вкус свободы. Для вас он может быть успокаивающим и теплым, как радость созерцания дождя за окном без желания оказаться в другом месте. Для моего следующего клиента вкус может дарить храбрость и смутно-сладкое опьянение.
Изуми закрыла коробку.
– Вы согласны на обмен? – спросил Тошио.
– Эта боль – все, что у меня осталось от Дзюнъитиро. Я жила с ней слишком долго и сомневаюсь, что смогу узнать себя без нее.
– Тогда воспринимайте это как возможность глубже узнать себя.
– Но что, если я передумаю? Что, если захочу вернуть свой выбор?
– У нас ломбард, а не магазин. Если вы захотите вернуть свой выбор, то вам нужно всего лишь вернуть мне плату.
– Хорошо. – Изуми выдохнула, расслабив плечи.
– С процентами.
– Какой процент вы берете за чай?
– Мы поговорим об этом, если вы передумаете, но если вы передумаете, то будете первой.
– Никто из ваших клиентов еще не возвращался за своим выбором?
– Никто, – ответил Тошио. – Если выбор не востребован до конца недели, ломбард оставляет его за собой.
– По-моему, не слишком долгий срок. – Изуми пожевала нижнюю губу.
– А сколько времени вам нужно, чтобы решить, довольны ли вы? Такеда-сама, я ведь не заставляю вас совершать этот обмен. Если у вас есть какие-либо сомнения, вы можете забрать свой выбор и вернуться в лапшичную.
– Но смогу ли я снова найти вас?
– Я не властен над тем, кто заходит в нашу дверь.
– То есть у меня, возможно, есть последний шанс освободиться от этого выбора.
– Да.
– Тогда я возьму ваш чай.
– Уверены?
– Уверена? – С ее губ слетел сухой смешок. – Не думаю, что вообще понимаю теперь значение этого слова. С того момента, как я открыла дверь лапшичной, а попала в ломбард. Я не уверена даже, происходит ли наш разговор в реальности, или мне просто снится странный сон. Пока я знаю лишь то, что не вынесу очередного сожаления. Если это реально, то я здесь не случайно. Мне суждено было встретиться с вами и заключить эту сделку.
– Тогда вы ее заключили. Чай ваш. Наслаждайтесь им на здоровье.
– Что? Вот так просто?
– Да. Именно так. У нас все просто. Вам больше ничего не придется делать. – Тошио собрал монеты Изуми со столика.
– Но я не чувствую в себе никаких перемен.
– Перемены произойдут, когда вы вернетесь в свой мир.
– А что, если это не сработает?
– Такеда-сама, вы же не покупали радиоприемник или часы. Вы совершили простой обмен. В нем нет подвижных деталей, которые могут начать заедать или разваливаться.
– Спасибо. – Изуми аккуратно убрала коробку чая в свою сумочку.
Тошио с улыбкой склонил голову.
Изуми подошла к двери и накрыла ладонью потертую медную ручку. Повернув ее, она слегка приоткрыла дверь, помедлила и обернулась к Тошио.
– Исикава-сан?
– Да?
– Меня так поглотили размышления об избавлении от моего выбора, что я даже не подумала спросить, зачем вам это нужно. Зачем вы собираете выборы? Или чем они могут быть вам полезны?
Глава Четыре. Саке и молчание
Хана осушила третью чашку саке, и на ее языке осел медвяный привкус. Она была лучше многих в искусстве выпивать, и отец в полной мере отдавал должное ее умению.
Если бы ее мать была жива или у Тошио были друзья, с которыми он мог бы пойти выпить, традиции их вечерних посиделок могли быть иными. Но Тошио, казалось, совершенно устраивало то, что Хана просто сидела напротив него за столом, составляя ему компанию за чашкой саке, пока его веки не становились настолько тяжелыми, что он уже не мог держать их открытыми. Их вечера заполнялись больше молчаливыми глотками, чем разговорами, но Хана все равно считала это честным обменом. Ожидание продлевало вечер, а она с благодарностью воспринимала все, что могло отдалить приход утра.
Но накануне отставки ее отца даже длительные паузы или медленные глоточки ничуть не помогали оттянуть наступление утреннего часа.
– Хана, – сказал Тошио, поставив на стол завернутую коробку, – это тебе.
– Мне? – Хана рассмотрела коробку. Она узнала в обертке недавно разрисованную ею ткань.
– Небольшой подарок, чтобы отметить следующий этап твоей жизни.
– Спасибо, Ото-сан.
Ее отец отличался практичностью, поэтому Хана не удивилась, что он подарил ей коробку чая из запаса, предназначенного для их клиентов. Воспоминания о детских играх в «поиск сокровищ», которые вызвал этот подарок, восполнили нехватку творческого подхода. Ее отцу не нужно было ничего говорить, чтобы Хана поняла его намерения. Ей все сказали его глаза, слегка затуманенные слезами.
– Помнишь, что я говорю нашим клиентам о таком чае?
– Вкус для каждого человека разный.
– Это правило применимо и к тебе. Ты знаешь этот чай всю свою жизнь, но завтра, выпив свою первую чашку как новая владелица ломбарда, ты можешь удивиться, сколько всего изменится, даже если на первый взгляд все выглядит так же. Как думаешь, готова ли ты к этому?
– Ото-сан, сегодня речь не обо мне. Мы ведь празднуем твой выход на пенсию.
– Концы и начала сходятся в одном и том же моменте времени. Сегодняшний вечер равно важен для тебя и для меня, – сказал он. – Возможно, для тебя даже больше. Могу сказать, что у тебя много чего на уме.
Хана обняла коробку чая, пытаясь найти утешение в прохладном шелке.
– Он… – Хана отвернулась, решив держать свои мысли при себе.
– Продолжай.
– Он сделал тебя счастливым?
– Что именно?
– Этот ломбард.
– Ясно, – медленно кивнув, Тошио подлил саке в свою чашку. – Завтра ломбард перейдет под твою ответственность, и ты опасаешься, что он сделает тебя такой же несчастной, каким, в твоем понимании, он сделал меня.
– Нет… нет… Ото-сан, я другое имела в виду. – Щеки Ханы вспыхнули румянцем. – Я этого не говорила.
– Когда это нам требовались слова, чтобы сказать друг другу о наших чувствах? Я не передал бы тебе ломбард, если бы ты не усвоила этот урок. Мы потеряли бы половину нашего бизнеса, если бы не слышали все те слова, что наши клиенты не произносят вслух.
Тошио помолчал немного и продолжил:
– Хана, у тебя есть дар понимать наших клиентов. Ты можешь понимать их почти так же хорошо, как понимаешь меня. Моя работа здесь никоим образом не связана со счастьем. Мы оба знаем, для чего на самом деле предназначен ломбард и какую услугу мы в действительности предоставляем.
– Ото-сан, ты когда-нибудь завидовал им? – Хана пристально взглянула на свое отражение в окне.
– Кому завидовал?
– Нашим клиентам. Я знаю, что не должна, но порой я…
Тошио со стуком поставил чашку саке на стол.
– Мне напомнить тебе о том, что случилось с твоей мамой?
– Она украла выбор из хранилища. – С трудом сглотнув, Хана опустила голову.
– И… – Тошио приподнял подбородок Ханы, заставив ее встретиться с ним глазами.
– И заплатила за свое преступление жизнью.
Тошио положил руки на стол и громко вздохнул. Когда он снова заговорил, его тон стал таким мягким, какой он использовал лишь для наиболее озабоченных клиентов.
– Понимаю, что ты не хочешь такой жизни. Никогда не хотела. Это самая жестокая из наших обязанностей, но также и самая важная.
– Знаю, Ото-сан. Я знаю.
– Твоя мать заслуживала лучшего мужа, а ты – лучшего отца. Но я старался управлять этим ломбардом как можно лучше и пытался тому же научить тебя. Это все, что я знаю и могу дать тебе. Я подвел твою мать самым ужасным образом, но надеюсь, что тебя мне удалось обучить лучше.
Тошио вздохнул.
– Завтра этот ломбард станет твоим, а значит, и все его правила, и ответственность. Хана, я не всегда буду рядом, чтобы защитить тебя. Обещай мне, что не повторишь ошибку своей матери. Ты можешь забыть все преподанные тебе уроки, но никогда не забывай, что единственный выбор, который нам позволено делать в этом мире, – это выбор между смертью и…
– Судьбой. – Хана опустила голову. – Я не забуду.
Хана, пошатываясь, забралась в постель, голова у нее кружилась. Она не понимала, виноваты ли в том саке или ошеломившие ее слова отца. Было трудно решить, звучало ли сказанное им как предостережение или как своего рода прощальное напутствие. С первым Хана была знакома глубже большинства людей. Призрак ее матери жил в каждой комнате их дома, напоминая Хане о том, что случалось с теми, кто нарушал самое важное правило ломбарда: забывать.
Тошио научил Хану произносить это слово раньше всех, заставляя повторять его как молитву, когда утром они открывали ломбард и когда запирали его на ночь. Как только залоги попадали в их хранилище, Хана должна была полностью вытеснить их из памяти. Неважно, насколько они были яркими, красивыми или захватывающими.
Новые владельцы, которые приходили каждое новолуние, чтобы забрать выборы клиентов, не хотели делиться этими драгоценными находками. По мнению Ханы, именно поэтому ее отец скрыл вход в хранилище за книжными полками в задней комнате ломбарда. Блуждающие мысли являлись самыми хитрыми из воров, и Хане никогда не позволялось забывать, какими могут быть последствия размышлений о выборах, которые никогда не могли бы стать ее собственными. Но если предостережения не таили для нее ничего нового, то с опытом прощания ей довелось столкнуться впервые. Ее отец был таким же постоянным явлением, как луна, за исключением одного тихого утра.
Прошло восемь месяцев с тех пор, как Хана нашла Тошио у подножия лестницы, где он лежал после сердечного приступа. Тот образ оставался запечатленным в ее памяти. Его она видела перед тем, как заснуть, и он же первым приветствовал ее после пробуждения. Сердце Тошио так полностью и не восстановилось. Так же, как и сердце Ханы. Ее грудь сжимал страх, когда он выглядел уставшим или начинал задыхался. Поэтому, когда в первый день его выхода на пенсию Хана проснулась, услышав лишь шум собственных мыслей, то сразу вообразила худшее. Она поспешила в его спальню, забыв даже обуть тапочки.
Дверь была приоткрыта.
– Ото-сан? – Хана заглянула внутрь. Перед ней предстала пустая кровать. Затаив дыхание, Хана бросилась к лестнице.
Лестничная площадка и ступени были пусты. Хана выдохнула. Отец, сказала она себе, вероятно, не меньше, чем она, волновался по поводу ее первого дня в семейном бизнесе и рано спустился вниз, в ломбард. Хана не торопилась спускаться по лестнице, вызывая в воображении образы того, как Тошио проверяет ее записи и их запасы чая.
Это было гораздо более приятным объяснением тишины, накрывшей их дом, чем вторая возможность, которую Хана пыталась выкинуть из головы. Она была слишком мала, чтобы помнить то особенно тихое утро, когда умерла ее мать, но, когда Хана стала достаточно взрослой и понятливой, Тошио в первый и последний раз описал ей день казни ее матери.
Спустившись по лестнице, Хана споткнулась о какую-то маленькую твердую вещь. Раскрытая деревянная чайная коробка без крышки покатилась по полу и врезалась в перевернутый письменный стол отца. Бледный поток солнечного света осветил остальной разгром: повсюду валялись журналы учета, перевернутые стулья и осколки стеклянных полок. Хана отшатнулась назад и упала, наткнувшись на ступеньку – копчик обожгло жаром.
Подавив вопль, Хана с трудом встала. Ее взгляд скользнул по разграбленному ломбарду и остановился на солнечных лучах, падавших на пол из широко открытой входной двери.
Глава Пять. Хранилище
Никто в очереди, стоявшей за покрытой темными пятнами входной деревянной дверью, не имел понятия, о чем их спрашивали. В то время как другим дверям надлежало впускать и выпускать народ, на эту дверь, стоящую между голодной толпой и ломбардом, который большинству из них не суждено даже увидеть, возлагалась гораздо большая ответственность.
Насколько Хане было известно, эта дверь была единственной в истории дверью, построенной для защиты целого мира. И теперь она была распахнута настежь, позволяя рассвету другого мира проникнуть в дом Ханы.
Она бросилась к двери, не обращая внимания на перевернутые полки и осколки стекла. Захлопнув дверь, Хана привалилась к ней, чувствуя, как кровь бешено пульсирует в висках, сползла на пол и, прижав колени к груди, обхватила их руками.
Ее внимание привлек золотой отблеск совсем рядом. Ахнув, она дотянулась до блестящей вещицы. Ее пальцы мгновенно узнали очертания и вес предмета.
Подняв старые очки матери, Хана проверила, целы ли они. Казалось почти чудом, что, возможно, самая хрупкая вещь во всем ломбарде проделала весь путь от закрытого ящика ее письменного стола к входной двери, оставшись целой и невредимой. Хана могла только надеяться, что найдет своего отца таким же.
Со страхом думая о том, как чужак вломился в ломбард и разграбил его, она поняла, что еще страшнее представить, что могло случиться, когда с ним столкнулся Тошио. Как бы отчаянно она ни пыталась, ей не удалось убедить себя в том, что ее отец знал разницу между храбростью и глупостью. Вскочив с пола, Хана побежала к единственному месту в ломбарде, которое могло бы защитить его.
Деревья цубо-нивы[13] шелестели на ветерке за задней дверью ломбарда. Больше всего в доме Хана любила маленький сад во дворе, где в прудике с карпами кои ясными ночами плавала луна.
Но луна поднимется только к вечеру, и Хана направилась не к саду, а к книжному шкафу возле задней двери ломбарда. Проведя пальцами по боковой стенке шкафа, Хана нащупала выемку, нажала на нее и отступила назад. Книжный шкаф отъехал в сторону, и за ним обнаружилась крепкая каменная стена. Хана нацепила очки своей матери. Перед ее взором появилась толстая деревянная дверь, из-за которой доносился приглушенный птичий хор, маня Хану зайти внутрь.
В хранилище Хана бывала редко. Отец взял на себя исключительную ответственность за хранение их приобретений. Если бы ему грозила опасность, то – как подумала Хана – он мог бы найти убежище именно здесь.
Хранилище можно было увидеть только через очки Тошио или ее матери, и оно имело способность расширяться и сокращаться по мере необходимости. Три осени назад оно расширилось, став в три раза больше самого ломбарда. А одним долгим летом оно стало меньше ее комнаты. Там заложенные выборы сидели на насестах в подвешенных к потолку деревянных клетках, помеченных этикетками, и пели одну и ту же неизменную песню. В детстве ей казалось, что это самая красивая песня в мире. Позже она поняла, что и самая грустная. Это была песня прощания с владельцами, которые оставили их, и теперь, зайдя в хранилище в поисках Тошио, Хана не могла избавиться от ощущения, что они поют также и для него.
Вокруг пестрело более сотни ярких птиц, пульсирующих светом в ритме их песни. Хана не стала сегодня задерживаться и слушать их. По ее лицу скользили пляшущие тени, когда она пробегала между рядами клеток.
– Ото-сан?
Яростный щебет заглушал ее голос. Оперение птиц стало ярче, освещая все пространство хранилища. Взгляд Ханы метался по помещению: Тошио не было. Ноги Ханы стали ватными; лишенная сил, она опустилась на колени. Ей в голень врезался кусок дерева, и Хана глянула вниз. Пол усеивали части разбитой птичьей клетки, а хранившийся в ней выбор исчез. Рядом со сломанным насестом валялись смятая этикетка и расписанная вручную игральная карта. Хана схватила их.
Карта была из отцовской колоды Ханафуда[14] и изображала полную луну на красно-черном фоне. Хана задумчиво нахмурилась, задаваясь вопросом, как она попала внутрь хранилища. Она отложила карту и разгладила на колене смятую этикетку, сорванную со сломанной клетки: на ней изящным каллиграфическим почерком отца было выведено имя предыдущего владельца пропавшего выбора.
Глава Шесть. Выбор Такеды Изуми
Вчера вечером
Певчая птица, опустившись на палец Тошио, развернула свои светящиеся крылышки. Тошио поднес птичку ближе к лицу, восхищенно разглядывая ее через очки.
– Такой выбор нечасто случается, Хана. Посмотри.
Хана отвела в сторону птичью клетку, подготовленную для приема новой обитательницы, и нацепила очки своей матери. Монеты Такеды Изуми мерцали, приняв форму птицы, сотканной из яркого синего света. Их сияние могло бы соперничать с ночными звездами.
– Я… я никогда не видела ничего подобного.
– Я видел.
– Когда?
– Однажды. До того, как ты родилась. Вот уж не думал, что когда-нибудь снова увижу такое сияние.




