Мастер и Воланд

Сталин вышел в приемную, и секретарю средних лет сказал:

– Привезите ко мне Луначарского.

– Есть, товарищ Сталин! – и секретарь поднял трубку, чтобы кому-то позвонить.

Время было за полночь, когда в просторной квартире министра культуры раздался телефонный звонок. Трубку со стены сняла его взрослая дочь, которая в это время еще читала книгу в кресле. «Да, папа дома, – ответила она спокойно, – я ему передам». Длинный коридор заканчивался спальней родителей. Да и отец уже сам вышел в халате.

– Сейчас машина приедет за тобой, от самого Сталина. Надеюсь, там тебя не арестуют, как других?

– Будем надеяться, что это не так, – и тяжело вздохнул. От страха он почувствовал в ногах слабость.

Спустя пять минут министр уже ехал в черном автомобиле по слабоосвещенным улицам. Он думал лишь об одном: зачем среди ночи стал нужен хозяину? Тревога была не напрасной, ведь за последний год ряд старых коммунистов был арестован. И для этого достаточно доноса.

А через десять минут Луначарский уже шел по коридору, вошел в приемную и оттуда – к Сталину, который сидел в кожаном кресле за обычным столом из зеленого сукна. Хозяин указал тому на стул напротив себя. Старый интеллигент с волнением опустился на край кресла, словно явился на допрос. «Из Сталина получился бы хороший министр НКВД, – подумал в тот миг старый коммунист, – он хитер, смышлен, но никак не генсек страны».

– Как дела, Иван Петрович, всё хорошо, как жена, дети, внуки? Надеюсь, всё хорошо?

– Спасибо, Иосиф Виссарионович, за внимание.

– Ну, зачем так официально, мы с тобой – старейшие члены партии, скрывались от жандармов. Скажи мне, как получилось, что в Большом театре дают спектакль «Дни Турбиных»? Сегодня я с товарищами был в театре. От нее попахивает царской властью, белогвардейщиной.

У Луначарского еще сильнее застучало сердце, и он с трудом заговорил:

– В самом начале я был против, когда ко мне обратился Станиславский с письмом. Я ему ответил, что я не могу решать единолично, так как здесь белогвардейцы. И тогда его письмо я отправил Рыкову и Бухарину – членам правительства. И они дали добро. Заверяю Вас, что я лично был против.

– Значит, ты решил свалить вину на своих товарищей. Нет, я не против пьесы. Сегодня в театре я наблюдал за народом и понял, о чем думают образованные люди в стране, – генсек с минуту помолчал и спросил: – Да, а как поживает твой брат, Алексей, говорят, он сидит в тюрьме за связь с Троцким – моим врагом? В свое время вы все восхищались Троцким – великий соратник Ленина, который совершил революцию, выиграл гражданскую войну – а где он сейчас? В Казахстане, в ссылке. Народ скоро забудет его. Но ты оказался хитер, не то что твой брат-дурак, ты выжидал, пока в этой борьбе один из нас не победил.

– Я всегда был с Вами.

– Ладно, скажи мне, этот писатель Булгаков в самом деле талантлив? Только говори правду.

– На литературном небосклоне он появился недавно. О нем мало что известно. На днях Булгаков принес в одну из редакций новый роман. Тоже о белогвардейцах, которые бежали на Запад. Читается очень интересно, концовка такая же: белые смирились, так как поняли, что против коммунистов – а значит, против народа – нельзя идти, и их тянет домой. Цензура отказала ему. Я тоже считаю, такое нельзя публиковать, хотя роман написан интересно – у него есть талант.

– Может, он напишет роман о большевиках, о нашей армии?

– Ему это уже предлагали, сулили приличные гонорары, но отказался. Говорит, такая тема для него не интересна, у него другие убеждения.

– Понятно, как и вся интеллигенция, он мечтает вернуться в прошлое. И надо сказать, что его пьеса «Дни Турбиных» именно об этом, она тянет людей в царское время. Я вот думаю, а не сослать ли его в Сибирь, на лесоповал, лет на десять, другим человеком вернется. Что скажешь?

– Говорят, он не из трусливых людей. Я один раз беседовал с ним, и у меня тоже создалось такое впечатление о нем, – соврал министр культуры, желая спасти талантливого писателя. – Да и сейчас, при его популярности, это нанесет большой вред Вашему авторитету. Интеллигенция совсем отвернется от Вас, даже часть рабочих. Посадив его, мы сделает его мучеником.

– Ты прав, я не могу допустить, чтоб у нас появился новый пророк, при всем том, что мы еще до конца не избавились от Иисуса и его церкви. Они мешают нам.

– Будет лучше, если Вы сделаете Булгакова и интеллигенцию, которая любит его пьесу, своими людьми.

– Такая мысль очень хорошая, но как это сделать?

– Чаще ходите на «Дни Турбиных», и люди поймут, что эта пьеса тоже нравится Вам, а значит, товарищ Сталин – на стороне интеллигенции.

– А ты умен! Очень хитрый ход, ты мне нравишься.

На лице министра возникла улыбка, на душе стало легко. И тогда Сталин отпустил его:

– Ладно, Иван Николаевич, иди спать, уже поздно, а я еще поработаю.

Луначарский направился к двери, и тут Сталин остановил его:

– Иван Николаевич, а почему ты не хлопочешь предо мной о своем брате? Разве он тебе не дорог?

– Смею ли я просить, ведь его признали Вашим врагом. Его с толку сбил Троцкий.

– Говорят, ему дали десять лет, я подумаю о том, чтоб ему скосили лет пять.

– Большое спасибо, Иосиф Виссарионович, век буду помнить Вашу доброту.

Министр не помнил, как очутился в коридоре, надел шляпу и готов был заплакать, ведь его брат Алексей перед законом был чист.

Когда вождь остался один, он стал расхаживать по кабинету, о чем-то думая. Затем взял трубку и закурил, выпуская изо рта густой дым. И вдруг его лицо засияло: ему в голову пришла удачная мысль. Он вышел в приемную и сказал секретарю:

– Ну, срочно ко мне пригласи нашего главного цензора. Сейчас, ночью, отправь к нему домой мою машину. А по телефону скажи ему, пусть не пугается, это не арест. Все они трусливые.

Спустя полчаса Фринов – главный цензор лет пятидесяти, лысый, в кителе, с волнением вошел в кабинет. Хозяин сидел в кресле с трубкой и указал на такое же кресло напротив.

– Благодарю, товарищ Сталин.

– К чему эти буржуазные словечки – «благодарю», надо проще, ведь мы простому народу служим.

– Спасибо, товарищ Сталин, Вы верно сказали, – присел тот на край кресла с ровной спиной.

– Как у тебя дела, как дома в семье, нужна ли моя помощь? Не стесняйся, говори. Мы, коммунисты, – простые люди.

С натянутой улыбкой благодарности Фринов заверил, что у него всё хорошо.

– В таком случае, у меня есть к тебе разговор. Итак, ты знаешь такого писателя – Булгакова?

– Да, товарищ Сталин, это автор «Дней Турбиных».

– Так вот, скажи своим главным редакторам, чтобы всячески ругали его в своих газетах. А я со своей стороны буду хвалить Булгакова.

Фринов сделал удивленное лицо и спросил:

– Я Вас не совсем понял, товарищ Сталин.

– И не надо понимать, делай свое дело – и все. И вот что, – сказал напоследок хозяин Кремля, – об этом разговоре – никому. Если завтра по Москве пойдут слухи, что я дал тебе указание ругать Булгакова, то окажешься в тюрьме. Да, вот еще что, пусть ругательные статьи пишет старая интеллигенция. Если кто откажется, то пусть им чекисты займутся.

– Всё ясно, будет исполнено, товарищ Сталин.

– А теперь иди домой, наверно, женушка заждалась тебя в постели, – и тихо засмеялся.

В тот год, пока шла пьеса «Дни Турбиных», Сталин одиннадцать раз посетил театр. И по Москве уже ползли слухи, что генсек поддерживает интеллигенцию, несмотря на то, что в газетах чиновники от культуры продолжают травить Булгакова, называя его «белогвардейцем», «скрытым врагом пролетария» и так далее. И создавалось мнение, что Сталин – единственный защитник культуры, а враги – это госчиновники из числа старой интеллигенции, которые тайно вредят народу. И тогда Сталин начал их сажать в тюрьму, в Сибирь и даже расстреливать, тем самым подняв свой авторитет в глазах народа.

ВАРЬЕТЕ

Прошло полгода. Теперь Булгаков работал в Большом театре – писал пьесы. Он был счастлив, как никогда. Конец его мучениям в коммуналке, он купил отдельную квартиру в доме, где в основном жила интеллигенция. У них часто собирались актеры, художники, поэты со своими женами. Однажды Анна Ахматова привела собой молодого поэта Осипа Мандельштама. Все сидели за круглым столом. После сытного ужина – Булгаков был рад, что может досыта угостить друзей – стали пить чай. Хозяин дома попросил Анну почитать свои стихи, и все зааплодировали. Едва она закончила, Михаил дал слово поэту Танаеву, но вдруг Мандельштам поднялся с места и стал читать свои стихи. Всех удивило столь странное поведение молодого поэта. Однако его стихи оказались умными и пришлись всем по душе. Все разом захлопали. И лишь тогда на серьезном лице поэта гости заметили легкую улыбку. Он был самоуверен, так как знал цену своим стихам.

– Я еще один прочитаю, – сказал Иосиф и стал вновь хмурым. – Как вам известно, друзья, два месяца назад арестовали двух пожилых литераторов – Эрдмана и Каблукова. Это в память о них, то есть в отместку тирану.

С первых же строк стихи потрясли, у всех по телу пробежал холодок.

Мы живем, под собою не чуя страны,

Наши речи за десять шагов не слышны,

А где хватит на полразговорца,

Там припомнят кремлевского горца.

Его толстые пальцы, как черви, жирны,

И слова, как пудовые гири, верны.

Тараканьи смеются глазища

И сияют его голенища.

А вокруг его сброд тонкошеих вождей,

Он играет услугами полулюдей…

В эту минуту испуганный Михаил специально двинул чашку с блюдцем к краю стола, и она с шумом разбилась о пол. Все вздрогнули. Люси кинулась к мужу и подняла осколки, а муж громко сказал, словно ничего не произошло:

– Прошу, гости, угощайтесь конфетами.

И жена тоже поддержала мужа:

– Попробуйте вот это варенье, уверяю вас, всем понравится.

Так хозяин дома прервал чтение опасных стихов в своем доме. Среди гостей могли быть люди, которые сотрудничают с НКВД. Ахматова сразу поддержала хозяев дома и произнесла:

– А ну-ка, попробуем, – и взяла две конфеты, одну дала поэту. – Осип, и ты попробуй.

Однако обиженный поэт даже не взглянул на нее и продолжил стих:

Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,

Он один лишь бабачит и тычет.

Как подковы кует за указом указ:

Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.

Что ни казнь у него, – то малина,

И широкая грудь осетина

Осип сел на место, довольный своим поступком, и за столом воцарилась гнетущая тишина. И тут Михаил вспомнил про поэта Танаева и дал ему слово.

– Между прочим, – заметил кто-то из гостей, – наш друг Игорь Танаев получил квартиру от писательской организации. Пусть хоть одна комната – все же своя. Давайте поздравим его.

Все были рады за друга, кроме поэта Мандельштама, который воскликнул:

– Чему радуетесь, ведь эти квартиры – подачки от коммунистов. Сталин таким путем подкупает интеллигенцию России. Это ужасно! Лучше жить в сарае, чем брать у них жилье.

Люси возразила:

– У Игоря двое детей, давно скитаются по чужим людям. Что делать, если жильем распоряжаются коммунисты.

– Что удивительно, – добавил Михаил, – наш Игорь не пишет хвалебных статей о партии, о пролетариате, – и всё же получил. Потому что и в Союзе писателей понимают, что отрицать талант нельзя.

Когда хозяева закрыли дверь за последним гостем, Люси словно вспыхнула:

– Зачем Анна привела этого Мандельштама – выскочка, бестактный, а еще – явный провокатор. Прийти в чужой дом и читать такие опасные стихи, а вдруг среди гостей доносчики?

Михаил помогал жене убирать посуду.

– Этот Осип хоть и надменный, всё же его стихи хороши. Я читал их. Он слишком честный и не может жить иначе, как бы не закончил свои дни в тюрьме.

– Скажи Анне, пусть больше его не приводит в наш дом. И без того тебя ругают в газетах, так еще этого не хватало…

– Анна сама не ожидала от него такого. И всё-таки талантливых людей нужно поддерживать.

Спустя два дня супруги Булгаковы сидели в театре в первом ряду. На балконе сидел Сталин со своей свитой. Со стороны вождя это было девятое посещение пьесы «Дни Турбиных». Это всех удивляло, и в зале люди стали шептаться между собой, что Сталин поддерживает интеллигенцию, а значит, он за свободу слова в стране. Такое могло лишь радовать и давать надежду на лучшее. Хотя в действительности аресты деятелей культуры – артистов, писателей, поэтов, художников, а также педагогов, не говоря об инженерах – стало еще больше. Это оказались люди, которые осмелились критиковать вождя в своем кругу, и об этом узнали чекисты через своих агентов.

Когда занавес опустился, как всегда, бурными аплодисментами автора вызвали на сцену. Булгаков, в дорогом импортном костюме с бабочкой делал легкие поклоны зрителям. И в какой-то миг его счастливый взгляд застыл на Сталине. Вождь тоже был доволен: на лице – сдержанная улыбка, вялые хлопки.

Писатель задумался: «Зачем он снова явился, уже в десятый раз, неужели ему не надоело? Или на самом деле в восторге от моей пьесы? Вряд ли, – ответил он себе, – он умышленно выбрал такую тему, которая у народа вызывает ностальгию по тем временам, когда Россия была намного свободнее. А может, и вождь тоже предался ностальгии, ведь это годы его молодости, когда он со своими товарищами по партии грабил банки или устраивал собрания, митинги? Чему он так улыбается?» В эти секунды Булгаков в своем кармане брюк нащупал пенсне, которое он надевал в своем кругу для забавы, как символ прежней красивой жизни. В царское время его носили умнейшие люди: профессора и иные образованные люди. Даже мода была на нее. Нынче пенсне носили лишь старики. И писатель нацепил его, с золотой цепочкой, на левый глаз. В зале это вызвало еще большее волнение. Словно пред ними стоял человек той эпохи.

– Зачем он нацепил эту буржуазные очки? – спросил Сталин и глянул на Луначарского, который сидел с края.

Министр сразу догадался, но правду решил скрыть, иначе талантливый автор пострадает:

– Должно быть, ради забавы, говорят, Булгаков любит шутки, розыгрыши.

– А может, это намек о прошлых временах, как сама его пьеса?

Никто из товарищей не ответил. Они также недоумевали, с каких пор белогвардейцы, которых Сталин ненавидел и расстреливал в гражданскую войну, теперь стали нравиться. Но с вождем лучше не спорить, если тебе дорога должность.

Сталин молча встал и тяжелыми шагами направился к выходу, за ним – другие. Спереди шли два охранника в военной форме, с кобурой по бокам.

На следующий день Люси стала уговаривать мужа посетить Варьете, где шло цирковое представление. Михаил отказался, так как ему хотелось написать новую главу к роману о дьяволе. Теперь работа в Большом театре, где он писал пьесы по произведениям классиков, отнимала много времени. Жена обиделась.

– У нас и без того мало культурных заведений, – пожаловалась она.

Так как она была права, муж быстро согласился. Он засунул исписанные листы в белую папку, подошел к шкафу и стал одеваться. Красивые костюмы доставляли ему удовольствие, так как прежде он их не имел и лишь мечтал об этом. Он надел белую накрахмаленную рубашку и затем – черный пиджак, сшитый на заказ по его фигуре. В такой одежде он чувствовал себя настоящим интеллигентом. Да и при его популярности он должен был выглядеть красиво.

Не прошло и получаса, как супруги Булгаковы уже стояли в очереди у круглого здания Варьете. Здесь была разная публика, и тем не менее, в основном – служащие. Женщины – в летних платьях и шляпках, а мужчины – в летних светлых костюмах, правда, наряды уже давно изношенные. Несмотря на бедность, всем хотелось выгладить прилично.

Они купили места на балконе, где цены – в три раза дороже. Обычно там сидели важные чиновники, и для них места были бесплатными, как и в других заведениях, а также для советской элиты были дешевые спецмагазины.

Сцену варьете украшал рисунок красного цвета: колхозница с серпом в руке и рабочий с молотом – символ страны Советов. И надпись: «Даешь пятилетку (план) в три года!» На сцену вышел конферансье во фраке с бабочкой и прежде, чем начать представление, он вынул из кармана листок и зачитал оду Советской власти: «Славься, наша страна, под руководством коммунистической партии, которая верно ведет народ к процветанию!» И завершил пафосными словами о том, что недалек тот день, когда они обгонят Европу и будут жить намного лучше, чем капиталисты в своем загнивающем строе. «Верь, товарищ, этот день не за горами!» В зале раздались редкие хлопки. После начался сам цирк. На сцене появились мускулистые гимнасты, которые взбирались на плечи друг другу, держа в руках серп и молот. После них выбежали четыре пуделя – два черных и два белых – под руководством пожилых супругов. Следующим был фокусник с молодой напарницей, которая держала в руках две корзины: одну с кроликом, другую с голубем. Девушка в тюрбане, словно Шахерезада из восточной сказки, накрывала корзину цветным платком. Далее фокусник-маг в наряде араба говорил какие-то слова, и корзина оказывалась пуста. Но после какой-то молитвы животные снова возникали. А еще у них был номер, где девушка исчезала за черной ширмой и так же появлялась. Такие фокусы заинтересовали Михаила, он не мог понять, в чем хитрость, и решил – это массовый гипноз.

Ближе к концу на сцену вышел настоящий гипнотизер, лет пятидесяти, в кителе, который носили Сталин и другие коммунисты. Такая одежда становилась модной, людей в таком наряде, как обычно, милиция не останавливала на улице. Артист вывел на сцену десять человек и выстроил их в ряд, сам же сидел за их спинами в кресле. Это были юноши и девушки из пролетарских семей. Он начал отдавать им приказы, и те молча исполняли чужую волю. Сначала они дружно спели гимн, затем по приказу стали маршировать, как солдаты. А затем гипнотизер уже просто издевался над ними, и тебе безропотно исполняли, изображая, как ходит пьяный медведь, качаясь из стороны в сторону, и при этом рычали друг на друга. Зал хохотал до слез. И в конце они танцевали под народную мелодию. На балалайке играл сам артист. В самом начале Булгаков смеялся со всеми, но вскоре перестал, лицо его стало задумчивым. Эта забавная сценка натолкнула писателя на мысль, что с каждым годом Россия всё больше подпадает под гипноз коммунистов. И народ безропотно, как эти люди на сцене, выполняют порой даже нелепые указы. Их жизнь становится похожей на этот цирк, где людей обманывают, развлекают, обещают золотые горы. И простой народ верит. Всё оставшееся время Булгаков рассеяно глядел на сцену и думал о своем. Люси веселилась, еще долго не могла успокоиться.

Когда супруги вернулись в свою квартиру на втором этаже, Михаил зашел в спальню. Там, у платяного шкафа, он снял костюм, и в жилетке, с цветным галстуком, устроился за письменным столом и принялся писать новую главу под названием «Варьете». Жена из кухни принесла ему чашку кофе. В хорошем настроении муж поблагодарил ее по-французски: «Бонжур, мадам!» Затем с книгой в руке – это была серия любовных французских романов – Люси легла на диван, пока не заснула. Михаилу писалось легко и даже смешно, так что он иногда тихо хихикал. Когда завершил главу и поставил точку, уже уставший, он зашел в гостиную и взглянул на старинные часы на стене. Серебряные стрелки близились к двум ночи.

Утром после завтрака за чашкой чая Люси спросила:

– Ты мне прочитаешь новую главу?

Почему-то с хитрой улыбкой он согласно кивнул головой. Далее зашел в спальню, там с рабочего стола взял папку и сел рядом с женой на диване. Глава называлась «Варите». Жена сделала удивленное лицо и сразу поняла, откуда у мужа этот сюжет. Люси увлеченно слушала, словно сама вновь оказалась во вчерашнем Варьете. Она даже не спрашивала, в чем смысл фокусов Воланда и его свиты, хотя понимала, что этот забавный сюжет Михаил писал не для развлечения – у него каждая глава имеет смысл. Он – серьезный писатель, хотя создает смешные или фантастические ситуации из жизни людей. Когда Миша стал читать о том, как женщины прямо на сцене оказывались в парижских салонах и выбирали европейские наряды, Люси воскликнула:

– Как бы мне хотелось очутиться там!

– Не спеши, – остановил ее муж, – как бы тебе не пришлось пожалеть.

И тут жена поняла, что далее последует подвох: красивая жизнь так просто не дается.

И когда он стал читать, как эти женщины, выходя из Варьете, оказались пред мужчинами лишь в одном нижнем белье, то Люси возмутилась:

– Разве так можно издеваться над нами?

– Это не я – это Воланд так сделал. Мне их тоже жалко.

Завершив чтение главы, Михаил вопросительно взглянул на жену.

– Восхитительная сцена, хотя я так и не поняла смысла этих фокусов. Зачем этот цирк понадобился Воланду?

– А тебе не кажется, что наша жизнь стала подобно этому цирку? Помнишь, как деньги стали сыпаться на головы людей? И что стало с ними потом? Они превратились в пустые бумажки.

– Да, советские деньги также обесценились и стали как фантики от конфет. Вроде их стало много, но…

– Верно говоришь, а кто в этом виноват, кто устроил этот цирк в стране?

– Воланд, то есть Сталин?

– Именно он, – вырвалось у Булгакова, сам не заметив, как выболтал свой секрет.

В комнате стало тихо. Испуганными глазами Люси смотрела на мужа.

– Михаил, это же опасно!

– Да, опасно, но как докажешь, что речь идет о нем? В этом тайна этого романа. Хотя такие же хитрости я использовал и в «Днях Турбиных». То, что белогвардейцы в конце соглашаются с коммунистами – это только для цензоров, отвлекающий маневр. А людям это не нужно, им важны те чувства, которые в целом вызывают описанные события. Люди хотят видеть то, что живет в их душе. И получается: у коммунистов – свои идеи, а у народа – своя жизнь.

– Верно, хотя в душе я смутно чувствовала: Воланд в своих поступках похож на Сталина, на коммунистов. Ах ты хитрец, и всё же мне страшно!

– Не надо бояться, об этом знаем ты и я, если только мы сами где-нибудь не проболтаемся. Если даже кто-то догадается, то доказать эту связь будет невозможно. А умные люди эту связь между Воландом и Сталиным почувствуют. Но это лишь чувства, предположения и не более, а в остальном это мистическое произведение: дьявол, говорящий кот и так далее. Итак, продолжим разбор главы «Варьете»: как ты поняла сцену, где наши женщины кинулись одеваться в европейские салоны?

– Это просто. Советская власть нам уже десять лет твердит, что мы будем жить не хуже европейцев. Это лишь на словах, а если взглянуть на нас, женщин, то мы просто нищие, словно в нижнем белье, как те женщины, что выбегали из Варьете. Так и есть, нас дурит Воланд. А мы, дуры, верим, что однажды станем модницами, как в этом Варьете. Нам всегда хочется красиво одеваться, а не носить дешевые тряпки. Как жалко наших женщин!

– Видишь, если задуматься, то главы раскрывают свой смысл. Умные люди поймут, а вот простые – вряд ли. Я знаю, что мои книги не будет читать рабочий класс, им нужно развлечение, чтоб меньше думать.

– А зачем Коровьев и кот оторвали голову конферансье? Я не поняла, сам скажи. В нем тоже есть смысл?

– Хорошо, начнем с самого начала. Воланду подают кресло – заметь, не стул, а кресло. Это трон. И он пронзительными холодными глазами изучает свой народ. Все молчат, охваченные волнением. И первая его фраза гласит: это всё тот же народ (что был до революции, до переворота), и лишь квартирный вопрос испортил их. Воланд прав, коммунисты отобрали квартиры у состоятельных людей и стали раздавать тем, кто готов служить партии. Кто против, те окажутся на улице, без крыши над головой. Раздача квартир, как самый сильный способ принуждения, изменила сознание людей. И ради этого интеллигенция готова на подлость. Например, наши литераторы состязаются между собой в написании лживых романчиков о подвигах коммунистов, восхваляя новую власть и ругая прежний строй. Также тем, кто вступил в партию, раздаются должности, да и просто рабочие места на фабрике. Квартирный вопрос растоптал души людей, сделал нас угодниками, словом, низкими людьми.

– Эта игра коммунистов мне ясна. Я спросила тебя о конферансье, зачем ему голову оторвали?

– Он поплатился, потому что невольно сказал правду о Воланде, что его фокусы – это не более чем гипноз народа. Сталин такое не прощает, как и любую критику.

– Тихо говори, – зашептала жена, приложив палец ко рту, – ты же знаешь, что у нас тонкие перегородки стен, и соседи могут услышать.

Увлеченный Михаил понизил голос:

– Вот за это и поплатился конферансье. И заметь, идею оторвать ему голову исходила не от самого Воланда, а народа в зале. То есть получается, что Сталин тут ни при чем, и, более того, он выступает в роли гуманного вождя, который сам предлагает вернуть голову конферансье.