Мастер и Воланд

– Я вспомнила толпу людей перед зданием суда, которые кричали: «Смерть предателям!», когда судили людей, недовольных политикой Сталина. И действительно, создавалось впечатление, что их смерти требовал народ, а не вождь.

– Ну как, я ловко замаскировал суть этой главы?

– Да, удалось, хотя на душе всё равно страшно. Михаил, прошу тебя, не пиши этот роман, а вдруг чекисты узнают? Тогда мы потеряем всё и опять окажемся в бедности, а ведь сейчас мы так счастливы. Да и тебя могут арестовать.

– Я понимаю тебя, сам счастлив, но иначе не могу. Я не могу молчать, когда процветает столько зла, несправедливости. Ты не бойся. Я всем буду говорить, что это мистический роман про дьявола, это фантастика. И в самом начале романа я поставлю цитату из Фауста, и это собьет с толку цензоров.

Люси задумалась и все же согласилась с мужем, так как была увлечена этим романом, и ей хотелось продолжения.

– Если Воланд – Сталин, то кто же Коровьев и кот? Это, должно быть, приближенные вождя.

– Сама догадайся, на кого похож кот Бегемот? Вспомни близкое окружение Сталина.

Жена воскликнула: «Неужели Молотов? А ведь он похож, его усы, глаза».

Миша тихо засмеялся и кивнул головой.

– А на кого же похож Коровьев? Не отгадаешь. Внешне он не совсем похож, но своим характером – подхалим, услужливый, всем готов угодить – это Каганович – новый человек в его окружении, и говорят, что предан, как верный пес.

КРЕМЛЬ

Сталин с трубкой во рту расхаживал по широкому кабинету. Через полчаса он должен был ехать в Большой театр на спектакль «Дни Турбиных». Каким по счету было это посещение, вождь уже не знал. Вдруг он открыл дверь в приемную, где за столом сидели и печатали два секретаря – женщины средних лет, – и сказал им ласково:

– Надюша, вызовите ко мне нашего министра культуры Луначарского.

Секретарь подняла черную трубку и попросила соединить ее с министром культуры. На том конце трубку подняла секретарь Луначарского и ответила, что в данный момент Анатолий Васильевич дома, возле умирающей матери.

– Позвоните ему домой и сообщите, что его ждет товарищ Сталин.

– Но у него мать при смерти, Анатолий Васильевич поехал, чтобы проститься с нею.

– Государственные дела важнее, чем личные. Пусть срочно явится в Кремль, – и опустила трубку на рычаг.

Спустя пятнадцать минут Луначарский уже спешил по коридору в кабинет генерального секретаря. Среди старых коммунистов он пользовался уважением своей образованностью и культурой. Он спешил к Сталину, так как стал его бояться, хотя в прежние годы отношения были дружескими. Он видел, что случилось с лидерами революции, такими как Троцкий, которого он выгнал из страны, а также с Каменевым и Зиновьевым, которые сидели в тюрьме. Теперь, изгнав из Политбюро всех старых большевиков и став единоличным правителем, Сталин показал свое истинное лицо. Если царь ссылал бунтовщиков в Сибирь всего на три года за призывы к свержению власти, то Сталин меньше десяти и расстрела не давал. И это – лишь за несогласие с его политикой, хотя такие репрессии начались еще при Ленине.

– Заходи, Анатолий Васильевич, садись, – и указал на диван, и сам присел рядом. – Как идут дела в культуре, как наша интеллигенция переходит на сторону Советской власти? – спросил генсек своим глухим голосом.

– Переходит, но медленно.

– Почему так, ведь дал Вам такой мощный инструмент, как «квартирный вопрос»?

– Да, это помогает, но квартир мало, а желающих стало много. Например, в Союзе писателей собралось пять тысяч писателей и поэтов, а мы лишь двести квартир имеем.

– Нет у нас нет больше квартир, мы почти не строимся – нет денег.

– Но сейчас строятся шесть дорогих, красивых зданий…

– Столица должна быть красивой, чтобы гости из-за рубежа видели, что новая власть тоже может строить. Это для украшения. Надо квартиры давать только тем, кто пишет хорошие книги, воспевающие социализм и его достижения.

– Таких произведений много, но они слабые.

– Почему до революции наши писатели писали хорошо, а теперь у них не получается?

– Можно, я скажу откровенно, Вы не обидитесь?

– Конечно, говори, ведь мы с тобой – старые коммунисты, много трудностей повидали.

– Эти писатели и поэты пишут не от души, поэтому у них не получается, тема социализма им чужда. Они пишут ради квартир и куска хлеба.

– Ладно, ты у нас министр, ты и думай, как сделать так, чтоб писали лучше, сделайте им бесплатные путевки на море, – стал сердиться вождь.

– Это мы делаем…

– Я говорил, чтобы при Союзе писателей открыли дешевые рестораны с деликатесами, хотя народ еще живет впроголодь.

– Это мы уже организовали, спасибо Вам за заботу. И деятели искусства ценят это и выражают Вам благодарность.

– Мне не нужна их благодарность, – закричал Сталин и, встав, с места, стал ходить по кабинету. – Мне нужны такие произведения, чтобы люди поверили в идеи социализма, чтобы верно служили нам. А вместо этого что вы ставите в театре? «Дни Турбиных». Разве это то, что нам нужно? Это ностальгия по прошлой жизни, это шаг назад, а не вперед. Хотя в конце белые офицеры признают торжество большевизма.

– Иосиф Виссарионович, я лично был против этой постановки в Большом театре, и цензура против, но за эту пьесу заступились Бухарин и Рыков, члены правительства, и мне сказали, что Вы тоже дали добро.

Сталин закурил трубку и хитро улыбнулся:

– Да, я дал добро. Меня убедили, что это не белогвардейская пьеса – я согласился. Это произведение с двойным умыслом. Говорят, что вся Москва только и говорит об этом спектакле. Теперь отменять поздно – это сильно настроит интеллигенцию против меня, а она нам нужна, без нее не поднять страну. Хоть у нас рабоче-крестьянская власть, но они плохо управляют страной. Я вот зачем тебя вызвал: меня беспокоит этот Булгаков-выскочка. Он стал слишком популярен и способен повести за собой интеллигенцию. А я знаю о нем мало. А вдруг он поведет их против нас? За ним НКВД наблюдает, но пока ничего. Говорят, что даже рабочий класс стал ходить на его пьесу «Дни Турбиных». Между прочим, сейчас я снова иду в театр с товарищами Молотовым и Кагановичем. Честно говоря, меня от этой пьесы уже тошнит, но…

– О Булгакове нам мало что известно. Его звезда внезапно вспыхнула. Он приехал из Киева, его отец был профессором богословия, мать – тоже образованная женщина. У него второй брак, эта молодая женщина после революции покинула Россию и в Берлине вращалась в кругу русских литераторов, ее муж был журналистом. Как Вы знаете, мы смогли убедить их вернуться на родину. Сама она ничем не занимается, но любит вращаться в красивом обществе, как говорят, в богеме. Покупает дорогие вещи, часто писателей, артистов, художников приглашает к себе.

– Меня Булгаков интересует. Я заметил, что он очень точно описал среду белогвардейцев. Случайно, он не из бывших «белых»?

– Я плохо знаю его прошлое, но говорят, в годы Гражданской войны он работал доктором в какой-то глубинке. Он окончил медицинский институт.

– Со временем из него может получиться пролетарский писатель?

– Честно говоря, я сомневаюсь. Те, кто читал его повесть «Собачье сердце», говорят, что замысел этого произведения в том, что рабочий класс не может управлять страной.

– Вот сейчас Булгаков стал богатым человеком, может быть, теперь он изменится? Возьмите Алексея Толстого, он стал жить как советский барин. Мы дали ему большую квартиру, дачу, дорогую машину, и он стал нашим писателем. Даже Горький с нами, хотя ничего не пишет. Это неважно!

– Я не могу сказать, как он поведет себя дальше.

– А вы намекните ему, что если будет писать пьесы о нас, то такие гонорары будут постоянны. Говорят, благодаря «Дням Турбиных» театр поправил свое финансовое положение?

– Так оно и есть.

– В таком случае, театр пусть тоже воздействует на него.

– Значит, Булгаков талантлив?

– Я не могу сказать, что «Дни Турбиных» – это сильное произведение. Его успех, мне думается, – это ностальгия по прошлой жизни. – А у тебя нет ностальгии, ты же тоже из интеллигентов? Только говори честно, – спросил Сталин с хитрой улыбкой, смотря ему в глаза по-свойски, как в прежние годы.

Луначарский сразу догадался: новый вождь прощупывает его, желая вызвать на откровенность. Министр решил не рисковать.

– Нисколько, я не сомневаюсь в правоте нашей партии.