- -
- 100%
- +
– Ну так выгони его на улицу. Или он у тебя домосед?
– Хочешь избавиться от его общества?
– Какого общества? Я его не вижу и не слышу. Какое-то противоестественное положение дел – в доме старого холостяка появляется подросток, а холостяк его даже не замечает. Видимо, проблема в подростке.
– Оставь моего сына в покое. Займись своими делами.
И Воронцов пошел к себе работать. Он давно привык к компьютеру, как привыкают к своим орудиям производства люди, долго занятые одним и тем же делом. Погрузился в свои проблемы и совсем перестал думать о хозяйстве – теперь им занималась Вера.
6
Прошло несколько дней. Петька стал время от времени выходить на улицу, Вера готовила еду, поддерживала порядок во всей квартире, кроме кабинета, а еще купила себе черную юбку с белой блузкой, в которых и принимала желающих доверить ее педагогическому искусству своих детей. Скоро появились и ученики, которые подолгу бренчали на усталом фортепьяно в гостиной, а Воронцову пришлось вновь заниматься едой, теперь уже в очередь с Верой. Он по-прежнему ходил только в свой любимый магазин и готовил только свои любимые блюда, но теперь из расчета на всех, а не на себя одного.
В один из таких дней, когда из гостиной доносились гаммы, Петька ушел гулять, а на кухне в меру своих талантов колдовал Воронцов, в дверь позвонили. Хозяин открыл дверь и увидел высокого худого мужчину, очень решительно настроенного. Первым делом он, не поздоровавшись, потребовал впустить его в квартиру.
– С какой стати? – искренне изумился Воронцов, машинально вытирая руки о фартук.
– Слушай, ты, мерзавец, – угрожающе понизил голос незнакомец, – лучше не мешай мне. Тебя это не касается.
– Ничего себе! – ухмыльнулся насторожившийся благодетель бесприютных. Он начал догадываться о том, кто к нему пришел и зачем. – Лезет в мою квартиру и еще говорит, что меня это не касается.
Пришелец схватил оппонента правой рукой за грудки и попытался его приподнять над полом, но не смог. Воронцов обеими руками попытался оторвать от себя пятерню агрессора, но тоже не добился успеха и только болтался из стороны в сторону, быстро перебирая босыми ногами – тапки почти сразу слетели. Во взрослом возрасте Воронцов совсем не дрался, да и в детстве ему редко выпадал случай поупражняться в единоборстве, поэтому теперь он пытался привлечь на помощь смутные остатки познаний в физике. В его голове вдруг сами собой стали складываться расчеты наиболее выгодных векторов приложения силы, которые позволили бы вывести из состояния равновесия возвышающееся над ним более тяжелое тело. Фундаментальная мысль пришла не из давних школьных лет, из виденного уже в новейшее время американского фильма – чем ниже у единоборца центр тяжести, тем труднее его свалить. Он поджал ноги, шмякнулся головой о собственную открытую дверь, почувствовал, как враг наваливается на него всем весом сверху и резко оттолкнулся ногами от пола. Голова Воронцова ударилась обо что-то твердое, сознание его затуманилось, но хватка противника заметно ослабла, и вторым судорожным движением от нее удалось вовсе освободиться. Незнакомец стоял, чуть покачиваясь, словно успел за время драки изрядно подвыпить. Воронцов попробовал захлопнуть дверь, но та отскочила от упорного агрессора и едва на дала сдачи своему собственному хозяину. Попытка вытолкнуть неизвестного также не привела к успеху. Напротив, тот вновь схватил Воронцова, теперь уже за шиворот, и принялся раскачивать его из стороны в сторону. Пыхтение и сипение борющихся, а также их отдельные короткие выкрики могли привлечь внимание третьих лиц, чего тихий домохозяин вовсе не желал. Пытаясь прекратить идиотские раскачивания, он обнял врага за торс и прошипел:
– Отстань, идиот!
Тот прижал похитителя чужих женщин к дверному косяку и приблизил к нему искаженное ненавистью лицо:
– Заткнись, козел! Где она?
– Занимается, не слышишь, что ли? Отпусти!
Воронцов рванулся из последних сил, от рубашки отскочила пуговица и покатилась по полу. Брошенный муж продолжал в упор разглядывать соперника.
– Когда вы познакомились?
– После того, как ты ее выгнал.
– Не ври! Она бы не поселилась у первого встречного.
– Почему бы и нет, если родной муж водит домой любовниц.
– Не ври, сказал! Она ведь к тебе приехала?
– Ты, мужик, больной на всю голову.
Муж шагнул вперед, отбросил в сторону расслабившегося хозяина и углубился в его квартиру, следуя на звук приглушенных закрытой дверью гамм. Воронцов бросился за ним, оставив открытой входную дверь, но все равно не успел – догнал противника только в гостиной.
За фортепьяно сидела аккуратная маленькая девочка в белой кофточке и клетчатой юбочке, рядом с ней Вера. Обе с удивлением смотрели на ворвавшегося к ним мужика.
– Коля? – растерянно спросила непослушная жена, словно не была уверена в утвердительном ответе.
– Да, это я, – с тихой угрозой произнес тот.
– Ты что здесь делаешь?
– Пришел за своей женой. А что, не стоило?
Страсти накалялись стремительно, ученице стало страшно, она как-то съежилась и робко смотрела снизу вверх на расходившихся взрослых. Вера ободрительно погладила ее по головке, велела повторить гамму несколько раз, затем встала и быстро вышла из комнаты, по пути схватив за рукав и вытащив вслед за собой несуразного мужа.
– Зачем ты пришел? – спросила она его на кухне.
– А ты не догадываешься? Хочу вернуть тебя домой.
– Я не вернусь домой.
– Почему?
– Потому что у меня нет дома!
– Даже так? Глядя на тебя, не скажешь. Где ты сошлась с этим типом, когда? Почему прямо не объявляешь, что приехала к нему?
Воронцов поспешил закрыть входную дверь, боясь привлечь внимание соседей к скандалу, и стоял в коридоре, не зная, следует ли ему вмешаться в семейный конфликт. Получалось, он не является посторонним, по крайней мере, с точки зрения одной из сторон. Крики из кухни становились все громче и громче, постепенно заглушая бренчание из гостиной, наконец послышался явный звук оплеухи. Затем воцарилась тишина. Воронцов замялся на короткое время, но потом все же вышел на сцену.
Вера сидела за столом, закрыв лицо руками, муж стоял рядом на коленях и безуспешно пытался заглянуть ей в глаза. Драться с ним Воронцов определенно не мог, он успел в этом убедиться, поэтому теперь остановился в смятении чувств и в нерешительности.
– Я, конечно, человек посторонний, – сказал он, глядя на затылки супругов, – но женщину бить не позволю.
Его никто не услышал, он оставался стоять, чувствуя себя полным ничтожеством.
– Вера, прости, – жалобно пробормотал муж. – Это от обиды. Я просто забылся. Это никогда не повторится, я ведь никогда тебя не бил.
Несчастная молчала, Воронцов решил вмешаться:
– Послушайте, вам лучше уйти. Вы все испортили, лучше отложить новую попытку на потом.
Супруги не обращали на посредника ни малейшего внимания, поэтому он повелительно положил руку на плечо раздавленному обстоятельствами мужчине. Тот стряхнул ее резким движением, а когда Воронцов повторил попытку, отбросил его руку, вскочил на ноги и вперился во врага слепыми от ненависти глазами.
– Убирайся отсюда!
– Я из своей квартиры никуда не собираюсь, а вот тебе точно пора. Я ведь и милицию могу вызвать, имею полное право.
Мужик коротко ударил Воронцова локтем в грудь и ринулся из кухни прочь, словно с места преступления. Незадачливый драчун, даже не охнув, скорчился и опустился на корточки. Он бессмысленно хватал ртом воздух, но никак не мог сделать вдох, словно ему на голову надели полиэтиленовый пакет. После короткой агонии, когда смерть уже присела рядом в ожидании своего торжества, страдалец все же задышал и утомленно привалился спиной к кухонному шкафу.
– Ты как? – услышал он голос Веры.
– Кажется, живой. А где твой?
– Ушел. Ты куда мясо положил? – Вера копалась в холодильнике, вынимая из него по очереди всевозможные упаковки.
– На верхней полке, у задней стенки. Молоко, наверное, загораживает.
Словно бывалая жертва избиений, брошенная жена достала из холодильника свою добычу, отрезала кусочек и приложила к скуле.
– Если глаз заплывет, точно учеников потеряю. Еще и Машутка родителям расскажет, что приходил какой-то дядя и громко кричал.
– Ну и приключение. Мне теперь нельзя дверь открывать? Буду, как подозрительный пенсионер, с посетителями через дверь разговаривать.
– Вообще-то, незнакомым и раньше открывать не стоило.
– Никак не вникну в твои отношения с благоверным. Если уж он меня бить начал, хотелось бы хоть примерное представление получить.
– Тоже мне, нашел тайну века.
– Нет, серьезно. Если он живет с любовницей, почему он не хочет отпустить тебя восвояси?
– Я уже говорила – гарем задумал.
– Ладно, брось. Гаремы создают из доброволок. Или он у тебя совсем на голову больной?
– Совсем.
– Так и говорит открытым текстом: будем жить втроем?
– Нет, он просто считает: если он меня не отпускает, я обязана оставаться с ним.
– А Петьку почему не усыновляет?
– Он хочет, но я боюсь. Привыкла, что сын – только мой.
– То есть, муж готов его усыновить?
– Если верить его словам – готов.
– А ты не привыкла верить его словам?
Вера замолчала, потом ушла с кухни, приоткрыла дверь гостиной, похвалила ученицу за исполнение задания, велела сыграть другую гамму и вернулась.
– Какая разница, привыкла или нет? Я просто хочу спокойно жить, не стесняясь знакомых и соседей. Там ведь весь подъезд наперечет знает всех его шлюх. Я бы не смогла там жить.
– Если вся проблема в соседях, можно переехать.
– Как? Ему за квартиру еще платить и платить. Как представлю себе тамошних кумушек, обсуждающих меня и Петьку, тошно становится.
– Я думал, женщины друг за друга горой стоят. Скорее, они загрызут его и его наложниц.
– Если бы я была их подружкой – возможно. А так – чужая тетка, можно и посмеяться всласть.
Воронцов подумал: а как же здешние соседки? Чуть не задал свой вопрос вслух, но осекся. Как ни поверни, получится, будто он ее укоряет двусмысленностью ее нынешнего положения и призывает не корчить из себя образчик невинности. Кто их разберет, этих женщин? Может, роль приживалки или предполагаемой любовницы устраивает ее больше, чем положение жены неверного мужа?
Затрезвонил телефон, Воронцов снял трубку и услышал знакомый женский голос:
– Привет.
– Здрасьте.
– Как поживаешь?
– Спасибо, не жалуюсь.
– Можно Веру к телефону?
– Пожалуйста.
Воронцов протянул трубку с озадаченным выражением лица:
– Тебя.
Вера взяла у него трубку и минут пятнадцать болтала на всякие женские темы, в которых Воронцов ничегошеньки не понимал, после чего сама повесила трубку.
– Это Лена? – осторожно поинтересовался неудачливый прохиндей.
– Да, – беззаботно подтвердила Вера.
– Вы что, подружились?
– Я бы не сказала. Пока просто познакомились.
– Просто познакомились?
– Да, просто познакомились. Почему тебя это заботит?
– Почему? Ты серьезно?
– Вполне. Ты не ответил на мой вопрос.
– Почему меня это заботит?
– Да, почему тебя это заботит?
– Потому что я сам с ней толком не знаком! Я имя ее от тебя узнал.
– Тем хуже для тебя. Все вы одинаковы.
– Приехали! Хоть бы что-нибудь новенькое придумала.
– Зачем же придумывать новенькое, если и старенькое идеально к вам подходит.
– Мы ругаемся почти как супруги.
– Спаси и помилуй.
Рассерженный и избитый Воронцов вернулся к себе в кабинет и накинулся на работу так, словно ему месяц не позволяли заняться любимым делом.
7
Спустя дня три после описанного выше приключения содержатель импровизированного общежития возвращался из рейда на магазин, навьюченный несколькими пакетами. Пока он возился со своим дверным замком, открылась дверь напротив, и в проеме появилась соседка, Матрена Ивановна. Вдова какого-то знатного передовика производства советских времен, она, едва ли не единственная из всех жильцов подъезда, не была испорчена высшим образованием и всегда вела себя простодушно.
– Сережа, – произнесла она скрипучим старческим голосом, – ты не мог бы в следующий раз, когда соберешься в магазин, прикупить и мне кое-что?
– Конечно, теть Моть, запросто, – залихватски ответил Воронцов и не забыл впоследствии о сказанных словах. Отправляясь в свое очередное дежурство за покупками, он позвонил в соседскую дверь и принял заказ на батон хлеба, пачку маргарина, пакет кефира и пакет молока. Вернувшись с продуктами, он занес их в старушечью квартиру и словно окунулся в собственное прошлое.
С обстановкой и топографией комнат он ознакомился еще в детстве, когда ребенком посещал младшего из тамошних обитателей, своего ровесника Ромку. Пролетарская квартира была двухкомнатной, но изолированность жилых помещений позволяла забыть о малометражности. Пацаны устраивали в детской настоящие крепости из стульев и диванных подушек и долгими часами обороняли их от воображаемых врагов. Перейдя в более опасный подростковый возраст, они стали играть в более суровую версию солдатиков: делали человечков из пластилина, снабжали их самодельным игрушечным оружием, а затем вели настоящие бои посредством «стрелялок», изготовленных из шариковых ручек с отпиленным концом и стержней от шариковых ручек с прикрученными к наконечнику иголками. Следовало только приноровить к одному из концов «стрелялки» резинку, вставить в устройство боевой стержень, натянуть резинку, прицелиться и пригвоздить вражеского пластилинового солдатика к диванной подушке. В семидесятые годы не существовало другой игры, в которой можно было ранить врага в ногу или руку и даже точно узнать, сквозная у него рана или нет. Раненный в ногу солдатик мог бросить свою крошечную винтовку и сесть, обхватив обеими руками пораженную конечность. Особо жестокий игрок мог его добить, и всегда было ясно, попал он или не попал, а если попал – то куда именно.
Воспоминания нахлынули на Воронцова, теплое чувство прилило к груди, и он водрузил сумку Матрены Ивановны на ее кухонный стол с щемящим чувством нежности.
– Спасибо тебе большое, Сереженька, – поблагодарила его хозяйка.
– Да не за что, теть Моть, пустяки.
Он беззаботно махнул рукой и направился к выходу, но его остановили.
– Сережа, подожди. Я хочу тебя спросить кое о чем.
– Да, я слушаю.
– Ты, наверное, сам понимаешь… Соседки все переполошились.
– Из-за меня?
– Нет… Из-за гостей твоих.
– А что с ними?
– Да так… Взялись неизвестно откуда.
– Теть Моть, а зачем вы за меня переживаете?
– Ну как же! Зачем-то врешь про какую-то родственницу. Сроду не слышала о таких ваших родственниках. Да и позвонили твоим уже давно – они ничего не знают.
– Кто же это додумался моим-то звонить? – взбеленился Воронцов не на шутку.
– Да я толком не знаю… говорят, кто-то позвонил.
– Да зачем позвонили? Я что, школьник? У меня что, шумные компании собираются? Я спать кому-то мешаю?
– Да нет… но мы же соседи.
– Вот именно – соседи. Не опекуны, не родственники, не дружинники какие-нибудь, а просто соседи! Кстати, в милицию еще никто не позвонил?
– В милицию не звонили, нет.
– И на том спасибо!
– Сережа, ты не расстраивайся так – за тебя ведь все переживают.
– Со мной что – беда какая приключилась? Зачем за меня переживать?
– Ну как же – женщину привел. Ребенок ведь не твой?
– Да вам-то какая разница?
– Ну как это – какая разница! Ты ведь не чужой. Тебя на наших глазах обманывают, мы переживаем.
– С чего вы взяли, что меня обманывают?
– Ну, если чужая женщина с чужим ребенком у тебя поселяется, ей ведь нужно что-нибудь. Вот ты знаешь, что она задумала?
– Она задумала остаться в живых, вот и все. Я ведь к вам ее не подселяю, вот и не переживайте попусту.
– Да что ты все – не переживайте, да не переживайте! А вот переживаем! Захватит она у тебя жилплощадь, тогда сам поймешь, почему мы переживаем, да поздно будет.
– Теть Моть, а можете вы себе представить, что ей пока просто негде жить, вот она у меня и перекантовывается? Почему вы обязательно какие-то козни видите?
– И сколько времени она еще будет у тебя перекантовываться?
– Я откуда знаю? Пока все не утрясется.
– А что может утрястись? Она купит себе квартиру? Она у тебя олигарх?
– Почему обязательно купит? Снимет себе нормальную квартиру, а не угол. На худой конец – комнату в ближнем Подмосковье. Только капиталец какой-никакой подсоберет для начала.
– А ты с ней об этом говорил? Это она тебе сказала, или ты сам сейчас сочинил?
– Я сам сейчас сочинил. Но я по этому поводу не страдаю.
– Ты думаешь, она сама вот так соберется и куда-то переедет?
– Думаю.
– Почему?
– Потому что ей самой так будет удобней.
– Почему же ей будет удобней? Ты с нее плату берешь?
– Нет, конечно.
– А как ты думаешь, ей удобней бесплатно жить здесь или за деньги в ближнем Подмосковье?
– Думаю, за деньги в Подмосковье.
– Почему?
– Потому что независимость всегда удобней зависимости.
– Независимость хороша, когда деньги есть, а вот сможет ли она зарабатывать хотя бы на комнату – никто не знает.
Матрена Ивановна принялась настырно выяснять у Воронцова, видел ли он паспорт постоялицы, может ли кто-нибудь вообще в этом мире подтвердить ее историю, и сын ли вообще с ней живет, или юный сообщник замаскировался. Получив серию невразумительных ответов, она стала вспоминать разнообразные истории, случившиеся не так давно с людьми, которые тоже неосторожно впустили в собственный дом постояльцев, выглядевших невинно, как агнцы небесные.
– Теть Моть, небесных агнцев не бывает, – твердо заявил Воронцов. – А все твои истории приключились, наверно, с одинокими пенсионерами, если вообще приключились.
– Ну конечно, ты-то у нас мудрый и сильный, тебе никто не страшен!
– Женщина с ребенком уж точно не страшна.
– Ребенок! Тоже, нашел ребенка. Уже успел спутаться с какими-то бандитами.
– С кем он спутался? – настороженно переспросил Воронцов.
– Я их по именам не знаю. Сидят по подъездам, водку-пиво хлещут.
– Вообще-то, водку-пиво я за ним не замечал.
– А как ты заметишь? В гаишную трубочку дуть заставишь? Он с тобой здоровается хоть?
– Здоровается. Да ладно, теть Моть! Он и домой не поздно возвращается, еще до полуночи.
– Во-во! До полуночи! Разве дело – до ночи шляться, неизвестно где.
Воронцов заверил соседку, что ни ей, ни ему никакая опасность от квартирантов не грозит, но в свою квартиру вернулся несколько озабоченным.
Вечером, после ужина, он завел разговор с Верой о случившемся обмене мнениями, но она новость приняла спокойно. Мол, соседки – всегда и везде соседки, на всякий роток не накинешь платок. Главное – учеников у нее пока никто не забрал. А от Петьки никаким алкоголем здесь, в Москве, ни разу не пахло, хотя в Челябинске пару раз случалось.
– А он там со своим отцом общался? – грубо поинтересовался Воронцов.
– С отцом? – удивленно переспросила Вера. – И давно тебя заинтересовал его отец?
– Он меня не интересует.
– Зачем тогда спрашиваешь?
– А ты почему не отвечаешь?
– А ты почему отвечаешь вопросом?
– Ты то же самое делаешь. У меня возникает некоторое подозрение насчет этого отца. Ты его помнишь и хочешь, а он тебя знать не желает. Угадал?
– Плохой из тебя гадатель. Только половину угадываешь. Я не хотела от него уходить, он меня бросил, но не хотел меня отпускать и с тех пор ждет моего возвращения.
– Звучит трагично и запутанно. Странные мужчины попадаются тебе на жизненном пути, но до крику похожие, словно отксеренные. И кто же вас развел по разным сторонам света?
– Никто конкретно. Просто так получилось.
– Вот так просто – получилось, и все тут? Никогда не замечала – ты иногда очень странно разговариваешь? Чем больше ты темнишь вокруг вашей истории, тем мне будет интересней и интересней. Ты уж лучше расскажи один раз, и оба успокоимся.
– Еще немного, и ты мне ушко подставишь. Зачем тебе понадобились особенности моей интимной жизни?
– Я ведь тебе уже рассказал в общих чертах. Здешние женщины версию о наличии между нами родственных уз не приняли. Теперь я несу ответственность за тебя, как за стороннего человека, введенного мной в клуб. И при этом сам ровнехонько ничего о тебе не знаю.
– Нам пора уматывать?
– Нет, тебе пора посвятить меня в историю твоей жизни. Я ведь вижу – она не такая уж и длинная.
– Неужели ты выдал комплимент?
– Я просто изложил свой ход мысли.
– Хорошо, а ты посвятишь меня в свою историю?
– У меня нет истории.
– Очень мило. И ты еще ждешь от меня откровенности? Или нет, прости, как я могла забыться! Ты ведь хозяин. Ты решаешь, кто кому обязан исповедоваться в твоей квартире. Извини, я окончательно обнаглела на чужих хлебах.
– Не нужно иронизировать. Могу рассказать тебе мою жизнь, много времени не займет. Всю ее я провел здесь, исключая два года патриотического долга под знаменами. Учился, работал, ни разу не женился. Здесь моей автобиографии конец. То ли дело ты! Без квартиры, без денег, с ребенком, в чужом городе, среди трех мужиков. Прямо роман можно сочинить о такой женщине.
– Я свою жизнь тоже могу уложить в две строки – совсем не фокус.
– Но тебе придется опустить важные вехи, а у меня их просто нет.
Вера помолчала некоторое время.
– Значит, тебе нужно отчитаться перед местными женщинами?
– Я должен им доказать, что мы друг другу не чужие.
– Неужели они не верят, что мы не спим вместе?
– Представь себе, нет. Видимо, хорошо меня узнали за сорок лет.
Вера снова замолчала, теперь уже на несколько минут, глядя прямо перед собой, а затем вдруг рассказала с самого начала до самого конца короткую историю мучительной связи с отцом своего единственного ребенка.
8
В восемнадцать лет Вера училась в музыкальном училище, не помышляя о каких-либо высоких материях, в том числе о замужестве и деторождении. Студентка первого курса сталкивается с таким бесконечным множеством больших и малых проблем, что вынырнуть из них и заняться личной жизнью не может. Конечно, если учится всерьез. Вера училась самозабвенно, получая удовольствие от лекций, занятий музыкой и посещения библиотеки, где толклись в том числе и молодые люди, но на них она внимания не обращала. Только изредка, обнаружив поле зрения кого-нибудь высокого и стройного, с приятным интеллектуальным лицом, она бросала на него украдкой пару взглядов и задумывалась на романтические темы, но затем обнаруживала на столе перед собой полузабытый учебник по теории музыки, спохватывалась и продолжала готовиться к завтрашним занятиям.
Тем не менее, временами студенческая жизнь приносила подарки: каникулы, праздники, дни рождения подруг, вечеринки в общаге по всяческим смехотворным поводам. Подружки уговорили ее провести трудовой семестр восемьдесят девятого года не в стройотряде, а в пионерлагере – вожатыми. Опасаясь самых младших и самых взрослых детей, она добилась обещания поставить ее на отряд десятилеток и согласилась, желая не очень скучно провести пару месяцев и чуть-чуть подзаработать. Ее напарником оказался студент по имени Коля – широкоплечий, не просто веселый, а еще и остроумный. Он носил настоящие джинсы Wrangler, настоящие итальянские солнцезащитные очки, часы Seiko и кроссовки Nike, все это сидело на нем ладно, красиво и удобно. Вере показалось приятным болтать с ним на людях или просто сидеть рядом. Девчонки бросали на нее завистливые взгляды – по крайней мере, ей казалось, будто она ощущает их.
Перед началом первой смены всю студенческую банду вывезли в лагерь на инструктаж, и они жили в пустых корпусах одни, без обузы в виде чужих детей. Скучные занятия с ними проводили только до обеда, оставшееся время студенты отдавались свободе, находя себе невинные занятия в лагере или в его окрестностях. Вечерами собирались по корпусам за чаем и разговорами, с пением под гитару и всевозможными интеллектуальными играми. С тех пор минула целая жизнь, но те три дня так и остались одними из лучших в памяти Веры.
Затем последовал нелегкий вожатский труд на протяжении двух смен, когда с утра до вечера приходилось крутиться белкой в колесе, не имея ни единого спокойного часа, даже если он официально значился в распорядке дня тихим. Организация оказалась богатой, в двухэтажных кирпичных корпусах размещались по два отряда, на первом этаже находилась женская вожатская, на втором – мужская. Даже собственные душевые имелись в каждом отряде, что вовсе не являлось в те времена правилом. По ночам вожатые собирались уже маленькими компаниями, только соседи по корпусу, иногда и в эти неурочные часы в дверях появлялись пионеры с их внезапными ночными проблемами, которые следовало незамедлительно решать, дабы восстановить беззаботное коллективное бдение.