В стране уходящего детства

Легко понять, что походы к Мышкиной домой были прекрасным вариантом провести наши свободные часы хоть с каким-то смыслом, и мы стали пользоваться этой возможностью весьма часто. Иногда мы звонили предупредить её об этом, но чаще нет, потому что по телефону она могла начать протестовать, выдвигая какие-то слабые аргументы про необходимость штудировать внеклассное чтение по английскому или убираться в своей комнате. Мы решали, что влюблённого мужчину такие глупости не должны останавливать и что мужская сила заключается в том, чтобы «нет» превратить в «да», поэтому мы садились на трамвай или ещё чаще брели по трамвайным рельсам до самой улицы Братской, ведь трамваи в те годы ходили с большими перебоями.

* * *

Заставить нас свернуть с пути могло разве что кафе-мороженое, где, при наличии небольшой суммы денег, нам выдавали холодные железные миски на ножке с тремя шариками пломбира, посыпанными шоколадной стружкой, и по стакану лимонада. Именно в кафе-мороженом и родилась идея перейти к следующему этапу соблазнения Мышкиной. Родилась она довольно спонтанно и в общем-то из совершенно стороннего разговора:

– А знаешь, Санаев, – сказал Чельцов, глядя на потолок через пузырьки лимонада, – у меня есть дядя – настоящий алкоголик. Он пивную бутылку открывает глазом! И представь, умеет пить не глотая.

– Что за глупости! – лениво откликнулся я. – Про глаз ещё ладно, хотя это должен быть очень мощный глаз. Но никто не может пить не глотая.

– Вот он может. Ну он настоящий алконавт и настолько часто пьёт, что насобачился не глотать совсем.

Мы оба, не сговариваясь, отхлебнули лимонада и попробовали не сглотнуть: ничего не вышло.

– Я не знаю, как он это делает, – с досадой сказал я, откашливаясь.

– А я знаю, – парировал Чельцов, хотя ничего, конечно же, не знал. – Он берёт, запрокидывает голову и льёт водку прямо в горло, чтобы она не задерживалась во рту.

Сказано – сделано. Я взял стакан, запрокинул голову и вылил в горло всё, что смог, ничего не задерживая во рту. Жуткий кашель пробрал все мои внутренности, а лимонад полился обратно из носа и рта, заливая мою одежду, стол, хохочущего Чельцова и кафельный пол заведения. Оставаться внутри стало опасно, потому что к нам чеканным шагом уже направлялась официантка. Мы быстро похватали ранцы и выбежали на улицу, на ходу натягивая куртки. Секрет чельцовского дяди-алкоголика остался нераскрытым.

– Ну что, пошли теперь к Мышкиной? – едва отдышавшись от смеха, спросил Чельцов.

– Нет уж. Я весь липкий, в мороженом и лимонаде, – досадливо возразил я. Дядя Чельцова меня порядком разозлил. – И вообще, сколько можно нам туда таскаться, Чельцов? Мы ж не паломники какие-нибудь, а она не священная статуя Будды. Любви ты так не добьёшься, поверь моему опыту. Пора бы уже пригласить Мышкину на нормальное свидание!

Какой-никакой, а опыт у меня и правда был. С самого начала учебного года я гулял с Аллой Шныряевой – новенькой в нашем классе, которая оказалась весёлым и хорошим попутчиком. Всякие там объятия и поцелуи нам тогда даже не приходили в голову, так что мы в основном гуляли по парку, ходили в кинотеатр «Саяны» либо сидели у неё дома и пинали балду, пользуясь отсутствием каких-либо бабушек. Последнему обстоятельству Чельцов сильно завидовал. На всякий случай он попытался сам пару раз заглянуть к Шныряевой, но я быстро растолковал ему, что его потуги бесперспективны и что безопаснее ему будет заняться Мышкиной. Собственно, моё стремление свести их двоих во многом и объяснялось некоторой ревностью. И хотя я заставил Шныряеву дать мне письменную клятву «Я, Шныряева А. С., клянусь никогда в жизни не разговаривать с А. Чельцовым, кроме случаев, когда он на математике просит у меня транспортир, поскольку свои забыл дома», всё-таки мне было бы спокойнее, если бы мой дорогой друг любил кого-нибудь другого.

Последующую неделю я потратил на то, что растолковывал Чельцову, что такое свидание и как на него ходят. Благодаря прогулкам со Шныряевой я обладал в его глазах высочайшим знанием в вопросах любви, поэтому он меня даже не прерывал. В конце концов у нас вырисовалось несколько схем романтической встречи:

1. Кафе-мороженое – в том случае, если у Чельцова будут деньги и если недобрая официантка успеет позабыть наши упражнения с лимонадом по методу чельцовского дяди.

2. Пончиковая возле метро – денег там особо не нужно, зато всегда пускают погреться, хотя иногда туда именно с этой целью забредает всякая пьянь, так что гарантировать абсолютную романтику будет несколько сложно.

2. Кинотеатр «Берёзка» – в том случае, если там идёт что-то подходящее. Мне стоило большого труда убедить моего друга, что исторический боевик «Квентин Дорвард – стрелок королевской гвардии» может нравиться нам с ним, но для Мышкиной не подходит, ей лучше что-то вроде «Алисы в Зазеркалье». Но рассказывать Чельцову – кинозвезде союзного масштаба – о тонкостях кинематографа нам обоим показалось бессмысленным, так что выбор репертуара я оставил за ним.

Можно было, конечно, просто пойти с Мышкиной прогуляться по району или сходить в парк аттракционов, но Чельцов очень боялся, что с ней не о чем будет говорить, что она будет только краснеть, стесняться всего на свете и вместо волнующих разговоров о любви на их свидании будет царить мрачное молчание.

Приглашать девушку на свидание в первый раз – тяжёлый и неблагодарный труд. Во-первых, надо на это решиться, что не всякий может – хотя бы потому, что всегда есть вероятность быть посланным на фиг и обрести комплекс неполноценности на всю оставшуюся жизнь. Во-вторых, непонятно, какими именно словами такое приглашение выразить. Ведь если просто обернуться на литературе к Мышкиной и выпалить: «Пошли сегодня в кафе-мороженое пломбира сточим?» – то реакция может быть вообще непредсказуемой.

Девушкам нельзя доверять – это вам подтвердит любая девушка. Напишешь ей любовную записку – она, чего доброго, ничего не ответит, да ещё и будет глупо хихикать на переменах, победно демонстрируя эту записку всем своим подружкам. Позвонишь домой с приглашением – может взять да отказаться, сославшись на недостаток времени: у них же вечно то музыкалка, то художественная школа, то, не дай бог, фигурное катание где-нибудь на катке стадиона «Авангард».

– Тебе-то хорошо, – ныл Чельцов. – Вы со Шныряевой живёте рядом и ездите из школы на одном автобусе! Вы там и сошлись, в автобусе!

На самом деле было не совсем так. Сошлись мы со Шныряевой на школьном дежурстве. В середине сентября подошла очередь нашего пионерского отряда дежурить по школе, и Шныряева получила задание нести вахту возле бюста Ленина в главном холле на первом этаже. Моё задание было прозаичнее: мне надо было вымыть шваброй этот самый холл. Но так уж мне не повезло, что, только получив от уборщицы швабру, тряпку и ведро с водой, я слишком резко наклонился вперёд, чтобы намочить тряпку, и мои старые, ещё прошлогодние школьные брюки неожиданно разошлись сзади по шву, образовав огромную прореху. Слава богу, Шныряева не услышала жуткого звука разрываемой ткани, но идти в таком виде я уже никуда не мог, пол мыть, разумеется, тоже и весь урок простоял рядом с ней, небрежно, но плотно прислонившись спиной к стене. Потом Чельцов вынес мне из класса ранец, и я отправился домой, держа его строго за спиной. Даже лучшему другу я не стал рассказывать о своём позоре – сказал, что заболел и пойду спать.

Поэтому на его заявление об автобусе я промолчал. Тем более что общий автобус действительно играл важную роль в нашем со Шныряевой романе: именно там мы вели свои бесконечные разговоры. Трепаться с ней можно было обо всём на свете, так что даже и домой идти не хотелось, и наши свидания, начинаясь с автобуса, иногда заканчивались уже затемно. Я, конечно, рассказывал ей про чельцовские потуги с Мышкиной, и мы вместе ржали над этими двумя чудиками. О подобном родстве душ Чельцову можно было только мечтать.

В конечном итоге мы решили, что разумнее всего будет проводить Мышкину из школы домой и в ходе малозначащей беседы о каком-нибудь предстоящем изложении по русскому пригласить её в кино или в кафе. Этот план показался нам самым хитроумным, и Чельцов даже придумал несколько ярких фраз для первого контакта: спокойных, но твёрдых, подчёркивающих абсолютную уверенность в себе, которой у него абсолютно не было. Среди этих фраз моим фаворитом была следующая: «Я тут двадцать копеек сдачи у мамы заныкал, может, в „Берёзку“ рванём или пончиков поедим?»

Я заставил Чельцова вызубрить эти фразы и отправился спать: назавтра нас двоих ждал тяжёлый день.

* * *

Но день оказался даже тяжелее, чем мы предполагали, потому что нас ждало оглушительное фиаско.

Сначала вроде бы всё шло как по маслу. Чельцов отловил Мышкину после уроков при выходе из раздевалки, случайно (но больно) ударил её по ногам мешком со сменкой и выдал неожиданное для самого себя «Извини!». А когда не успевшая даже покраснеть от неожиданности Настя только открыла рот, он уже довольно жёстко предложил ей вместе дойти до трамвайной остановки, буквально не оставив выбора. Первый интимный контакт был достигнут, тем более что, пока мой дружище увлекал свою возлюбленную в их первое в жизни романтическое путешествие, я удачно отвлёк её подругу Яндуганову, чтобы она, не дай бог, не последовала за ними.

По пути к остановке, как поведал мне вечером взволнованный Чельцов, они шли практически молча, плотным строем, плечом к плечу, и лица их были сосредоточенны и угрюмы. Киоск мороженого, где он планировал на последние деньги купить Мышкиной вафельный стаканчик и холодом растопить её сердце, оказался закрыт, и объявление «Мороженое нет. Жду машина», которое вывешивал знакомый всей школе продавец-узбек, ещё усугубило их подавленное состояние. В 37-м трамвае их грубо заставили уступить место какой-то старушенции. Оба не знали, с чего начать любовный роман. Наконец, когда Чельцов всё же решился отойти от бессмысленной беседы о вчерашних забегах на физкультуре и выдавил из себя какое-то подобие приглашения на свидание, Мышкина, покраснев до уровня красного светофора на ближайшем перекрёстке, твёрдо отказалась с ним встречаться.

– Как это отказалась? – поразился я. – Да она небось дар речи потеряла просто!

– Да вот она его заново нашла, причём довольно быстро! – обиженно кричал Лёха. – И представь себе, начала мне рассказывать, что она сейчас занята учёбой по горло, что у неё выходит тройбан по английскому, надо зубрить, и она не сможет объяснить ни родителям, ни тем более обеим своим бабушкам, с какой это стати она ходит гулять с мальчиком, да ещё и троечником! Она готова возвращаться со мной домой после школы, но ходить гулять не сможет.

– Так пусть она им всем скажет, что идёт на дополнительное занятие по инглишу, причём не с тобой, а с Яндугановой или там с Абдулиной, – цинично предложил я.

– Да говорил я! – Чельцов уже чуть не плакал. – Она ни в какую. Бормочет: «Не могу врать родителям».

Господи боже, да кому же ещё тогда врать-то! Будто бы они нам не врут. Спросишь у них, к примеру: мам, а давай купим мне велосипед с моторчиком? Нет, никак нельзя, потому что у папы якобы аллергия на запах бензина, поэтому ни мопеда, ни велосипеда с моторчиком. А когда я папу спросил, откуда у него эта аллергия и не выпил ли он, случайно, в детстве маленькую бутылочку бензина (вроде той, которая хранится у нас в дупле на острове посреди пруда), он вообще долго не мог понять, что я имею в виду. Врут, только и делают. Точно так же моей сестре Алёнке не давали собаку завести: якобы у папы и на собак тоже аллергия. Впоследствии выяснилось, что никакой аллергии ни на что у него нет, а родители нас надули, поскольку просто-напросто боялись, что щенок посдирает им все обои. Додавив их всё-таки через пару лет, мы получили щенка и довольно скоро убедились, что опасения по поводу обоев были абсолютно обоснованными.

Но Мышкина была девочкой примерной и родителям говорила всё как на духу. А также ежедневно демонстрировала им свой школьный дневник, отражающий нелёгкую и часто безуспешную борьбу с английским языком. Балансируя между четвёркой и тройкой в четверти, как между жизнью и смертью, Настя в самых смелых мечтах не могла рассчитывать, что кто-нибудь из родственников отпустит её гулять с Чельцовым, который, как известно, далеко не отличался репутацией лингвистического гения.

Некоторое время у нас ушло на то, чтобы придумать путь устранения этого препятствия. Мы отмели вариант похищения Мышкиной и насильного похода с ней в кино. Мы отбросили предложение откровенного разговора с Грозной бабушкой (Чельцов сказал, что лучше подохнет, чем решится ещё раз войти в её пещеру, и я не стал спорить), а Весёлая бабушка таких вещей не решала. Как-то раз мне пришла в голову идея заманить Мышкину на свидание с Азарским – тот был отличником, с ним бы её гулять отпустили, – а когда она придёт, вместо Азарского из-за куста выпрыгнет мой друг Чельцов, и дело в шляпе. Мы даже потренировались. Из-за куста Лёха действительно выпрыгивал как надо – лихо, с гиканьем, с безумным взглядом, – но вся схема нам показалась какой-то унизительной. Ну что он, хуже Азарского, что ли?

– Ну что ты, хуже Азарского, что ли? – кричал я. – Да в нём роста максимум сто сорок сантиметров, а у нас с тобой по сто пятьдесят три чистыми. Тут выход один, Чельцов.

– Какой? – с проблеском надежды в голосе спросил он.

– Ты сам должен отличником стать. Тогда ты будешь вытаскивать Мышкину на свидания под видом совместных занятий математикой, английским или чем там ещё. Да хоть физрой! Тогда ты приобретёшь солидную репутацию в глазах всех её бесчисленных бабушек и родителей, завоюешь их доверие и сможешь заполучить желаемое. Путь к сердцу Мышкиной лежит через её родичей!

Я предполагал, что Чельцову такой выход вовсе не понравится, и выражение его лица не оставляло в этом никаких сомнений.

– Ну ты чего, Санаев, ошизел совсем? Где я и где пятёрки? Ты разве не помнишь, что было на школьной олимпиаде по русскому?

Я хорошо помнил, что там было. Всё дело в том, что наша учительница Лариса Павловна по кличке Змей Горыныч уважала меня, а вот Чельцова недолюбливала. Возможно, потому что он стабильно писал все диктанты на два, а у меня есть одна странная особенность: я никогда не делаю орфографических ошибок. Участковый врач в поликлинике назвал это «врождённой грамотностью», что звучит как тяжкая хроническая болезнь, но факт есть факт: за любой диктант я всегда получал только пятёрки. Так что даже мои вольные по стилю сочинения неспособны были поколебать симпатию Горыныча ко мне. Однажды мы должны были описывать какую-то классическую картину, где две девочки и собака сидят на берегу и ждут возвращения отца с морской рыбалки. Лариса Павловна попросила написать сочинение от имени кого-то из героев картины, «даже если его на картине сейчас нет». Чельцов, с трудом отвлёкшись от хлебного мякиша, из которого мы по его предложению лепили «копию Мышкиной в натуральную величину», шепнул:

– Ты от чьего имени будешь писать?

– От имени собаки, – флегматично предположил я.

Чельцов загадочно улыбнулся про себя и написал сочинение от имени акулы, сожравшей отца девочек – её как раз не было на картине, как и просила Горыныч. Ну и схлопотал два балла за содержание, а два за грамотность ему и так были обеспечены.

И вот эта самая Лариса Павловна насильно затащила меня участвовать в школьной олимпиаде по русскому языку. Для этого надо было притащиться в школу в субботу и в течение полутора часов выполнять какие-то хитроумные задания по русскому, а так как Чельцову делать было нечего, то он тоже увязался со мной.

Один из вопросов на олимпиаде представлял собой вершину учительской фантазии: «Всегда ли сырое бывает мокрым, а мокрое – сырым?» Нужно было дать обоснованный ответ, и я накатал текста на полстраницы, где привёл множество примеров о том, что мокрый зонтик нельзя назвать сырым, а сырая рыба, овощи или мясо – вовсе не обязательно мокрые. Чельцов, который не собирался напрягать мозги по субботам, принялся всё у меня сдувать, но успел прочесть только последнюю фразу и свой ответ написал не слишком-то обоснованно:

Не всегда. Сырое мясо.

Ну и провалил олимпиаду, схлопотав потом опять от Змея, конечно. На отличника ему вряд ли приходилось рассчитывать.

– Ну хорошо, – рассуждал я. – Допустим, русский язык не твоё сильное место. Но ведь есть у тебя места и посильнее! Подумай, Чельцов. Чем-то же надо поразить воображение Мышкиной и её родителей. Иди домой, спокойно себе поспи, помозгуй, завтра в восемь давай встретимся на остановке 237-го и поедем в школу вместе, обсудим, что ты там придумал.

* * *

Спал мой дружище явно больше, чем мозговал. Я вынужден был пропустить уже два 237-х автобуса, хотя каждый раз заглядывал в их переполненные салоны, пугая утренних пассажиров воплем «Чельцов, ты тут?!». Начинался октябрь, по утрам на улице было уже холодновато, и я порядком продрог, прежде чем из двери автобуса высунулась сонная физиономия Лёхи, и он объяснил мне, что проспал всё на свете, но так как первые два урока – труд, то и фиг с ними.

Зато у Чельцова родилась новая идея.

– Я решил выучить английский язык! – торжествующе бросил мне он, когда мы уютно устроились в «гармошке» «икаруса».

План моего друга оказался простым до гениальности. Раз математика или русский у него не идут, он возьмёт реванш за то давнее унижение по английскому с «мировой норой». В школе мы трижды в неделю занимаемся английским, но Чельцов решил возложить на себя дополнительную нагрузку. Он будет учить слова по словарю, вот что он будет делать! «Карманный англо-русский словарь», который подарили ему родители к 1 сентября, содержит, по утверждению его составителей, 15 тысяч слов. Так вот, он вызубрит их одно за другим, от А до – какая у них там последняя буква? – да, Z!

Но он, Чельцов, никому не скажет о своих штудиях. И только когда словарь будет освоен вплоть до последнего слова zygomatic bone, которое он уже посмотрел и выучил («это какая-то там кость»), когда придёт время на уроке рассказывать, как он провёл каникулы или там про London is the capital of Great Britain, Чельцов встанет и с лёгкой снисходительной улыбкой поразит всех присутствующих, а прежде всего сидящую позади него Мышкину своим свободным и непринуждённым знанием языка. А потому что он произнесёт такие слова, которых даже в восьмом классе не учат, не то что в нашем шестом. В том числе, возможно, скажет что-нибудь и про zygomatic bone. Тут-то и Мышара, и её родители поймут, что для их же блага необходимо отдать её на попечение Чельцова, особенно учитывая, что по английскому она тоже была далеко не Вильям Шекспир.

Чельцов может, когда захочет, – я всегда это говорил и говорить буду. Мы оба воодушевились его идеей, и в течение всей последующей недели он выходил гулять максимум до семи часов вечера. После этого он отправлялся домой сражаться со словарём, а на уроках английского, как и было задумано, ничем не выдавал своих новых сокровенных знаний, продолжая общаться в стиле «мировая нора перед вами». Я поражался его стойкости. Ни один мускул на его лице не выдавал, что он знает уже сотни и тысячи новых, никому не знакомых слов из «Карманного словаря». Уже сам начал задумываться о том, не стоит ли мне тоже взяться за дополнительное изучение английского по чельцовскому методу.

К сожалению, эпопея завершилась так же резко, как и началась. Заявившись к Чельцову домой через неделю, я обнаружил у него на столе небольшой незнакомый мне ранее блокнот. Лёха сказал, что именно туда он выписывает выученные им слова, чтобы повторять в свободную минутку, если она у него когда-нибудь появится. Открыв блокнот, я испытал горькое разочарование. Записи в блокноте начинались со слов «абакус, абонент, абонемент», а завершались на той же самой странице словом «аборт, делать аборт». Больше ничего мой друг самостоятельно не освоил.

– Ну что за чепуха, Чельцов? – закричал я. – Как мы заполучим любовь Мышкиной, если ты за неделю изучения языка только до «аборта» добрался?

– Не моё это, – глухо признался Чельцов, не глядя мне в глаза. – Это ты можешь сидеть зубрить языки часами, а я погружён в творчество. Погружаться ещё и в науку не выходит.

Да, я и правда обожаю иностранные языки. С самого детства, едва научившись рисовать буквы, я принялся выписывать себе в тетрадочку иностранные слова с разных этикеток, копировал арабскую вязь, японские азбуки и иероглифы майя – и уже никогда не заканчивал. Чужой язык мне всегда представлялся каким-то непознаваемым чудом, воротами в древнюю историю или в загадочную культуру малоизвестных народов, ключом к загадкам миллионов людей. Я мечтал поговорить с племенами Амазонии на их никому не ведомом языке и прочесть в оригинале древнеегипетские папирусы или китайские надписи на черепаховых панцирях. Я был одновременно очарован и расстроен, когда читал о расшифровке древних письмён – ну почему их расшифровали задолго до моего рождения?

Сперва я планировал выучить все языки мира – мне казалось, что это несложно, нужно только зубрить слова и ставить их в нужном порядке. Чуть позже «Большая советская энциклопедия» в прах развеяла мою мечту, сообщив мне, что языков в мире не меньше шести тысяч и они разделены на сотню семейств. Кроме того, я стал понимать, что каждый язык обладает своей системой грамматики, которая вовсе не похожа на русскую и её тоже придётся учить. Тогда я решил освоить хотя бы по одному языку из каждого семейства, но и это оказалось непросто, ведь большинство из этих семейств состоят из совсем небольших и малоизученных наречий, по которым нет даже и учебников.

Когда мне было лет восемь, в журнале «Наука и жизнь» мне попалась заметка о некоем швейцарце, который знал тридцать два языка. Понятно, что в Швейцарии это существенно легче, учитывая, что в школе тебе преподают сразу четыре государственных языка, на которых говорят вокруг. Но эта небольшая заметка наполнила меня надеждой, я даже вырезал её себе и вклеил в тетрадку. С тех пор редкие книги по языкам мира, которые попадались мне в руки, всегда вызывали у меня приятное волнение, и я не сомневался, что в будущем стану настоящим полиглотом и заткну кичливого швейцарца за пояс.

Чельцов знал это моё увлечение, но не разделял его: изучение языков было ему совершенно не интересно, а долго делать что-то неинтересное, согласитесь, ужасная мука. Поэтому я посоветовал ему немедленно выкинуть его «аборт, делать аборт» в мусорное ведро и придумать что-нибудь другое для соблазнения Мышкиной.

– Ну а что? – с отчаянием в голосе спросил он. – Что они вообще любят, эти девочки?

Отличный, кстати, вопрос. Что любят девочки? Чем таким можно привлечь их внимание, кроме отличной учёбы, которая скорее привлечёт внимание учителей (а оно нам вовсе ни к чему). Мы начали разбираться в этом вопросе, и, чтобы нам не было скучно, мы, разумеется, отправились домой к Сафроненко.

* * *

Наш одноклассник Сафроненко по кличке Сафрик, заика и закоренелый троечник, жил в старом кирпичном доме недалеко от парка. Жил он с мамой: во всяком случае, она всегда была дома и всякий раз встречала нас одной-единственной неизменной фразой: «Всё гуляете? А уроки делать когда?» Из-за этого у нас классу к четвёртому сложилось уверенное впечатление, что Сафроненко ничего в жизни не делает, кроме как уроки, и мы рассматривали свои визиты к нему как передышку от этой муки, необходимую нашему другу.

Мам, которые напоминали нам о домашних заданиях, мы не очень любили. Они нас тоже. Маме Сафрика, например, Чельцов был памятен двумя своими выходками. Однажды, когда она за чаем, ведя разговор, конечно же, об успеваемости, спросила:

– Ну что, мой-то небось хуже всех в классе учится?

Не успел я проглотить кусок яблочной шарлотки и ответить что-нибудь дипломатичное (к примеру: «Ну что вы! В последнее время он явно делает успехи!»), как Чельцов довольно спокойно ответил:

– Ну что вы! Есть ещё Кулаков! – чем разбил материнское сердце. Уже спустя пять минут после этого мы находились на лестничной клетке с последними кусками шарлотки в руках, а Сафроненко с остервенением делал уроки.

В другой раз Лёха и вовсе отличился. Когда мама Сафроненко с порога патетически воскликнула нам: – А Олег сегодня снова двойку по труду схлопотал! – Чельцов машинально переспросил:

– Какой Олег?

Мы все в классе называли друг друга исключительно по фамилии или по кличке, и вспомнить, что Сафрика зовут Олег, было не так уж легко. «Но надо ведь иногда и извилинами ворочать, а?», как говорит наш физрук.

В этот раз мама Сафроненко встретила нас рассеянно:

– Проходите, этот тунеядец как раз литературу доделывает…

Выслушав нашу проблему с Мышкиной, Сафрик плотно закрыл дверь в свою комнату, сбросил учебник по литературе со стола на пол и положил вместо него свои ноги. А потом посмотрел на нас сверху вниз и сказал так: