Двор на Гагарина

Глава первая. Комиссионка Григория Ивановича

Двор дома номер восемь по улице Гагарина был обычным двором обычного российского города: металлические качели, врытая в асфальт шина-клумба, три тополя, посаженные ещё при Хрущёве, и два торговых угла — с разных сторон двора, шагов за сто друг от друга.

С одной стороны — круглосуточный супермаркет сети «Огонёк», один из тех, что за последние двадцать лет выросли на каждом углу вместо прежних одиночных ларьков: холодильники с пивом на полстены, стойка с сигаретами за кассой, полка с шоколадками у самого выхода, а у входа — кофейный автомат и высокий столик, где изредка кто-нибудь останавливался взять кофе с собой перед работой.

С другой стороны — комиссионный магазин, который держал Григорий Иванович Рыбкин, человек невысокий, плотный, с руками, вечно пахнущими сигаретным дымом, хотя сам он не курил уже пятнадцать лет. Магазин был тесным, заставленным до потолка: старые серванты и торшеры, коробки с посудой, вешалки с одеждой, полки с книгами, детские коляски, гитары без струн — всё, что люди приносили сдать, когда переезжали, разводились или просто наводили порядок в квартире после чьей-нибудь смерти.

Григорий Иванович знал в лицо почти всех жильцов дома номер восемь и половину соседних. Он вместе со всеми стоял в очереди в «Огоньке» или проходил мимо него по двору сто раз на дню. Он знал, что Марина с третьего этажа берёт вино в среду и в пятницу. Знал, что Анатолий Петрович с первого, вдовец, заходит туда же по вечерам за чекушкой. Знал, что баба Валя из второго подъезда уже полгода не спускается сама — за хлебом для неё бегает внучка соседки или Настя, шестнадцатилетняя девчонка, которая иногда заходила к нему в магазин просто поболтать, разглядывая старые пластинки, ничего не покупая.

Григорий Иванович не считал себя плохим человеком. Он платил налоги исправно, соседям в долг давал, если просили, а по осени бесплатно раздавал детям на площадке старые игрушки, которые всё равно некуда было девать. Но иногда, ближе к ночи, когда двор пустел и в свете фонарей оставались только вывеска его комиссионки да яркие окна «Огонька» напротив, ему приходило в голову, что было время, когда он сам стоял на месте того супермаркета — за таким же прилавком, только вместо старых сервантов и пластинок продавал сигареты и водку, и неплохо на этом зарабатывал.

Сын Григория Ивановича, Стас, двадцати шести лет, работал у отца через день — принимал смены в магазине, когда отец уходил отдыхать. Стас пил, хотя старался не показывать этого отцу. Дважды в месяц у него случались вечера, когда он закрывал магазин раньше и уходил, а наутро приходил на работу с тяжёлым лицом и трясущимися руками. Отец делал вид, что не замечает. Это было проще для обоих.

История этого угла, если бы кто-то захотел покопаться, оказалась бы длиннее, чем можно подумать, глядя на скромную вывеску комиссионки. Ещё до революции здесь стояла лавка купца Одинцова. До того — по рассказам старожилов, передаваемым из уст в уста, — на этом самом месте, а может, чуть в стороне, была застава, где при Петре Первом начали продавать табак. Царь разрешил то, что раньше на Руси считалось грехом и не поощрялось. Так или иначе, что-то, помогающее людям притупиться, продавалось на этом углу очень давно, при разных властях, под разными вывесками. Григорий Иванович перестал продавать яд, а через дорогу продолжили — сеть с центральным офисом в другом городе, которой было всё равно, кто и сколько берёт.

По утрам, открывая магазин, Григорий Иванович часто видел у входа в «Огонёк» то, что оставалось там с ночи: смятые пачки из-под сигарет, пластиковые стаканчики из-под кофе, обёртки от снеков, иногда битое стекло от бутылки, разбитой кем-то на радостях в пятницу вечером. Кто-то из соседей аккуратно донёс бы мусор до урны в тридцати метрах. Кто-то — и таких было немало — просто оставлял всё там же, где закончил, будто урна и мусор не были связаны друг с другом.

Молодой парень, работавший у входа в «Огонёк» с тележкой кофе на вынос, разливал этот кофе в одноразовые стаканчики по три сотни в день и обычно не задумывался, куда потом деваются эти стаканчики. «А я тут при чём, — сказал он как-то Григорию Ивановичу, когда тот заметил вслух, что стаканчиков во дворе становится всё больше. — Я деньги плачу за место, за товар плачу. Дальше не моя забота». Григорий Иванович не стал спорить — не его было делом учить соседа — но мысль эта засела где-то рядом с той, другой, старой мыслью про его вывеску, которая пятнадцать лет назад изменилась.

Глава вторая. Инфаркт Григория Ивановича

Пятнадцать лет назад, когда Стасу было одиннадцать, а ларёк на углу Гагарина ещё держал не Григорий Иванович, а его отец, Иван Кузьмич, Григорий и сам курил по две пачки в день, стоя за тем же прилавком, продавая соседям то же самое, что продавал бы теперь его сын, если бы не то, что случилось дальше.

Инфаркт случился прямо на смене, в среду, около семи вечера. Григорий Иванович помнил это до сих пор в мельчайших деталях: как рука вдруг онемела, потянувшись за сдачей, как боль расползлась по груди, как он всё-таки успел набрать номер скорой прежде, чем ноги подкосились и он осел на пол за прилавком, среди коробок с сигаретами.

Жена, Валентина — не путать с бабой Валей из второго подъезда, женщина тихая и терпеливая, — три недели не отходила от больничной койки, а когда он вернулся домой, поставила условие, которое сама для себя давно продумала: либо он бросает курить полностью и закрывает этот свой ларёк, либо она забирает Стаса и уезжает к сестре в область. Она произнесла это как факт, который решила для себя твёрдо, пока муж лежал в реанимации.

Как только его выписали, Григорий Иванович больше не курил. Было трудно, он срывался мысленно чуть не через день в первые полгода, дважды держал сигарету в руках, не прикуривая, но так и не поднёс спичку. Он понял ясно, что на кону стоит не абстрактное здоровье, а конкретная жена и конкретный сын, которых он чуть не оставил одних.

С ларьком оказалось сложнее. Продавать он так и не продолжил, но и просто закрыть, оставшись без дела и без денег, тоже не мог себе позволить. Кредит за квартиру, сын-школьник, жена. Пораскинув умом, он сдал старую мебель тестя на продажу знакомому, который держал комиссионку в соседнем районе, и получил за неё больше, чем ожидал. Через месяц решился: распродал остатки сигарет и водки оптом перекупщику, переоборудовал будку под приём вещей на комиссию — и открылся заново.

Первый год был тяжёлым — привычные покупатели первое время удивлённо заглядывали, но не находили ни пива, ни сигарет и уходили ни с чем в сторону нового супермаркета, который как раз в это время открывался через дорогу. Но постепенно у него появились свои клиенты.

Он часто задумывался с тех пор, что столько лет держал ларёк, продавая другим то же самое, от чего сам чуть не умер, и оправдывал это тем, что «люди сами решают, я не заставляю». Это было правдой и одновременно неполной правдой, и Григорий Иванович, человек не склонный к долгим философствованиям, всё же не мог отделаться от мысли, что за тем прилавком он был не нейтральной стороной, а был частью системы, которая устроена так, чтобы этот путь всегда был под рукой. То, что сам он из этой системы вышел, не значило, что она исчезла — она просто переехала через дорогу, стала больше и безличнее.

Валентина умерла пять лет назад. От рака, который не был связан ни с курением, ни с алкоголем. Нашёлся однажды на плановом осмотре и забрал её за девять месяцев. Григорий Иванович тогда впервые за долгие годы почувствовал искушение вернуться к сигарете. Он никогда особо не тянулся к спиртному, а именно закурить, чтобы хоть чем-то заглушить эти девять месяцев ожидания и потерю после них.

Он не закурил. Вместо этого стал больше времени проводить на кладбище, разговаривая с женой вслух, рассказывая ей, как дела у Стаса, как дела в магазине, будто она всё ещё могла его услышать. Может, поэтому, когда через год он заметил, как Анатолий Петрович молча ходит вечерами через двор в «Огонёк» за чекушкой, что-то в нём отозвалось узнаванием — узнаванием человека, который переживает похожее горе иначе, чем пережил его он сам.

Он никогда не заговаривал с Анатолием Петровичем об этом прямо, но иногда, встречая его во дворе именно в такие вечера, вслух предлагал: «Зайди, Петрович, чайку хоть выпей у меня, посидишь» — без нажима, приглашением, оставляя выбор за соседом, но давая понять, что кто-то замечает.

Глава третья. Баба Валя и Настя

Валентина Тимофеевна Гринько, которую весь двор называл бабой Валей, сорок два года проработала учительницей истории в школе номер три и теперь, в свои семьдесят восемь, доживала свой век во втором подъезде, в квартире, заставленной книгами и черно-белыми фотографиями. В последний год она стала слабеть заметно — уже не спускалась во двор, дышала тяжело, и соседи, не сговариваясь, взяли за привычку заходить проведать: кто хлеба принесёт, кто просто посидеть полчаса.

Настя заходила к ней чаще других. Ей нравилось слушать бабу Валю, которая рассказывала истории так, будто сама при них присутствовала, даже если речь шла о временах трёхсотлетней давности.

— А ты знаешь, что до революции на этом самом месте купец Одинцов держал табачную лавку? — сказала как-то баба Валя, когда Настя забежала после школы с пакетом гречки. — А ещё раньше, если верить моему деду, там стояла казённая застава. Я тебе, конечно, не в точности как по учебнику рассказываю — где-то дед мой мог и приврать для красоты — но суть от этого не меняется.

— А до этого что было?

— До Петра курить у нас было не в чести совсем. Он, когда из Европы вернулся, насмотревшись на голландцев с трубками, взял и разрешил табак — да не просто разрешил, а ещё и права на торговлю им отдал каким-то английским купцам, в обмен на что-то нужное России в той поездке. А уже после него, при других правителях, додумались из этого целую монополию сделать — государственную торговлю, чтобы в казну шло. Ввели, потом отменяли, потом снова вводили. Суть в чём: с тех самых пор что-то, что людей одурманивает, у нас почти всегда продаётся государством или с его ведома, потому что казне это выгодно. Народ слабеет — а казна крепнет. Так по всей нашей истории и шло, при царях, при советской власти с её водочными талонами, и сейчас так же — просто теперь вместо казённой лавки супермаркет через дорогу, а вместо царского указа — обычный расчёт: людям нужно, значит, будем возить и продавать.

— А почему тогда все жалуются, что пьют много, но никто ничего не делает?

Баба Валя закашлялась, надолго, прижимая руку к груди, и Настя подскочила было налить воды, но та махнула рукой — мол, сиди, пройдёт.

— Потому что, деточка, никто тебя силой пить не заставляет, — сказала она, отдышавшись, уже тише. — Государству, по правде, всё равно — будешь ты пить или нет, лично к тебе вопросов не будет. Но весь этот уклад — магазины на каждом углу, реклама, привычка, которую в семье с детства видишь, — всё устроено так, что путь туда всегда короче, чем путь в другую сторону. Никто не сидит в кабинете и не решает специально тебя погубить, просто уклад держит крепче любого прямого приказа. Договорим в другой раз, а то у меня сегодня дыхание совсем короткое.

***

Через несколько дней Настя забежала снова, уже с другим вопросом, который всё это время крутился у неё в голове.

— Баб Валь, а если государству правда так нужны деньги — на дороги там, на больницы, — почему не собрать через благотворительность? Открыто, чтобы люди сами приносили, кто сколько может?

— А ты сама как думаешь? — баба Валя вместо того, чтобы сразу отвечать, поставила чайник и присела напротив.

— Ну, наверное, не соберут столько.

— В точку. Благотворительность — дело добровольное. А вот с привычки, которая сама себя каждый вечер предлагает на каждом углу, соберёшь куда больше и без всяких уговоров.

— Дядь Гриша тоже раньше так торговал, да? Он говорил, что ему стыдно немного за те годы.

— Да. Он один из немногих, кто с этой дорожки сам сошёл. А это, знаешь, реже случается. Обычно ведь человеку проще думать: не я эту систему выстроил, не мне её и менять, пусть барин думает, как быть, — а не барин, так государство. Это ещё с советских времён у людей в голове засело крепко: тогда государство и правда почти всё за человека решало — где работать, что продавать, кому и сколько. Люди привыкли, что раз государство такое большое и всемогущее, то и убирать, и следить за порядком — тоже его забота, а не твоя. А ведь на самом деле общее — оно и есть общее, ничьё в отдельности и одновременно каждого. Им проще жить по старинке: это всё барское, вот пусть барин, то есть государство, и наводит порядок, если ему надо.

Настя вспомнила, как утром шла через двор мимо «Огонька» и обходила раскиданные с ночи стаканчики, не поднимая их, потому что «не я намусорила».

— Так про мусор получается то же самое?

— А как же. Та же логика: моё дело маленькое, за меня всё равно кто-то приберёт. Только вот приберёт какая-нибудь такая же Настя, которую наняли дворником за копейки.

Чайник засвистел, и баба Валя, кряхтя, поднялась его снять, разговор сам собой съехал на что-то домашнее — хватит ли заварки, не забыла ли Настя зайти в аптеку.

Настя молчала, обдумывая всё это ещё долго после того, как ушла домой. Ей было шестнадцать, и полгода назад на дне рождения одноклассницы она попробовала — и пиво, и что-то покрепче, из бутылки, которую кто-то принёс тайком. Ей не понравилось ни то, ни другое — ни вкус, он был мерзким, ни то, что случилось после: голова стала тяжёлой, ноги не слушались, а разговоры вокруг, которые раньше казались интересными, вдруг превратились в бессмысленный гул. Она смотрела на одноклассников, которые хохотали над шутками, повторёнными по три раза, и чувствовала не веселье, а какую-то неловкость за них — и одновременно за себя.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.