- -
- 100%
- +
литературы - располагалось в шкафах по обеим сторонам самой большой комнаты. Конечно, книги покупались и выписывались не для красоты – их читали, перечитывали, ими жили, но прочитанное редко вызывало дискуссии: у каждого были свои предпочтения, и ценились не сколько чтение, с потребностью обсуждения, сколько информационно-исторические справки, упирающиеся, например, в перечисление чудес света, или решении вопроса, кто написал произведение «Дафнис и Хлоя». Ещё звание книголюба подтверждалось объёмом страниц и затраченным временем. Так д. Валя однажды говорил с определённым достоинством о том, что он, когда-то, собравшись отдохнуть перед поездкой (он работал на электровозе), не мог всю ночь оторваться от книги!! Серёге книги тоже никогда не надоедали: он их читал, не обращая внимания на время суток, тем боле, что почти не работал, за что, время от времени, отбывал срок за тунеядство. Природное отсутствие духовной потребности психологического анализа, основанного на любви и гармонии личности, выливалось в поиски остросюжетных историй, поэтому по ходу чтения вопросы «Как?» и «Почему?» не возникали, притягивало лишь любопытство «Что дальше?» Вот так взгляд на жизнь через романтику страниц, приключений и криминала накладывал на него тот особый замкнутый на книгах интеллект, мало приспособленный к быту и семейной жизни.
Сочетание в нём врождённой интеллигентности с пожизненным тунеядством и любовью к художественной литературе, действительно, - явление редкое. И всё бы ничего, но он, как часть нашей автобиографии, не всем понравился своим отношением к работе, которая во времена построения социализма, была прописана всему трудоспособному населению в обязательном порядке; а несознательные граждане работали и воспитывались на благо родины принудительно. Это, конечно, довольно яркий факт, характеризующий советское время, в которое наш Сергей не всегда вписывался, из-за своих свободных взглядов на любые, социальные, или семейные обязанности. Но здесь кто-то решил, что лёгкое упоминания слова «тунеядство» бросает тень не только на него одного, что и вызвало среди родственников новые воспоминания, обернувшиеся опять же для кого- то новыми открытиями, которые в этой книжке пусть так и останутся «за кадром».
Можно ли нашего Сергея причислить к поколению потерянных романтиков, который поддерживал в себе это необыкновенное состоянием путём пристрастия к художественной литературе, в которой он жил и перемещался по всему книжному миру? В реальной жизни его путешествия ограничивались лишь поездками в «места не столь отдалённые»; где он тоже умудрялся читать книжки. Литературные персонажи ему нравились благородные и честные. Сам он когда-то был не лишён этих редких
достоинств, которыми обладали его любимые мушкетёры из романа Дюма. Но, с годами, от книжных героев, с их переживаниями и волнениями, оставались только сюжетные линии, которые чередовались с собственными далеко идущими вредными привычками.
Время от времени на него накатывалось настоящее затмение, в пьяной темноте которого он, ради выпивки, распродавал домашнюю библиотеку. О чём он думал, унося из дома очередное собрание сочинений культурного наследия? Кто виноват в его деградации? Он сам, или его окружение, в котором не было отца - алкоголика, путь которого он повторил без его присутствия? Неужели никуда не денешься от банальной наследственности? Может кому-то, при отсутствии потребности к чтению, этот факт распродажи классической литературы кажется совершенно незначительным, но ведь он жил в семье, в которой эти книжки могли бы очень даже пригодиться детям и внукам. Так, по воле судьбы, при отсутствии настоящего семейного воспитания могут появляться наследники, не привыкшие к человеческому общению; зато всё остальное в них хорошо видно. Не зря бытует такое выражение, что «умный человек имеет библиотеку, а дурак – только телевизор». Конечно, это очень грубое сравнение наших интересов, но что-то в этом есть…
Мы все стремимся быть не хуже всех;
Кто в вероломстве видит свой успех;
Кому «второе счастье» помогает;
А кто в невежестве своём всё знает.
Всякая семейная история, хотя бы в своей основе, должна быть настоящей. Это нужно для того, чтобы можно было нашему будущему поколению сделать для себя полезные выводы, связанные со своим образом жизни. Иначе, зачем этот наш, слегка импровизированный семейный архив. А пока внуки не торопятся узнать себя в своих старших родственниках, тем более сделать для себя полезные выводы. Впрочем, время покажет. Рано или поздно, придётся однажды оглянуться во времени, чтобы в чём- то утвердиться, или разочароваться. «Бабуня» предпочитала европейскую классику: обожала Теодора Драйзера, запутанные семейные истории которого вносили разнообразили её домашние будни. Она всю жизнь готовила и шила; но, занимаясь этой однообразной работой, не превратилась в бабу-бабариху и была всегда невероятно добропорядочна ко всем окружающим. Её любовь к людям не знала границ: все для неё были интересны и привлекательны, а молодёжь, вся без исключения, была неизменно красива, не говоря уже о совершенной неповторимости своих внуков. Откуда это доброе начало? От трогательных и поучительных книжных историй? Впрочем, каждый человек предрасположен
впитывать из литературы, искусства всё то, на что он по своей природе и воспитанию способен; поэтому кого-то устраивает только сюжет; про таких можно сказать, «смотрит в книгу - видит фигу». Но для бабуни, похоже, духовная возвышенность героев романа занимала не последнее место, да и с улыбкой смотреть на окружающий мир помогал ей не какой-то книжный персонаж, а Иван Андреевич, её муж, который называл мою бабушку не иначе как - Еня. В свободное время он любил проводить время с детьми, играл в городки, иногда мог выпить пива, работал бухгалтером и школьные задачки мог решать в уме, только прослушав условие. Его семейная фотография напоминает интеллигента времён Чехова и даже может самого А.П… Он работал главным ревизором Западносибирской железной дороги. Его бухгалтерский острый ум прекрасно сочетался с природным интеллектом и мягкостью отношений с окружающими. Нелегко всем приходилось в военное и послевоенное время. Иван Андреевич воевал в штрафной роте (70А, АВНКВД). В 1944-ом на него получали похоронку, а потом встречали живого, комиссованного с фронта по ранению, но в скором времени хоронили по-настоящему. Сейчас, много лет спустя, он по-прежнему значится в списке погибших героев и перезахороненных со всеми воинскими почестями из Веляшева на мемориальное кладбище Варшавы. Единственным мужчиной в семье оставался самый младший из детей – д. Валя. Чтобы выжить в этом военном и послевоенном времени, необходимо было много работать. Не хватало угля и дров, которые приходилось иногда воровать, чтобы не замёрзнуть от холода. Бабуня всех обшивала. В то трудное время её умение выкраивать и перекраивать не знало границ. Поговорка «голь на выдумку хитра» как нельзя лучше подходила к её необыкновенным решениям по дизайну платьев для любимых дочерей, которые порой обновлёнными нарядами выгодно отличались от своих сверстниц. Возможность принарядиться придавала им определённую значимость. На школьной новогодней фотографии Лида действительно выглядит сказочной Феей, а Галя, в духе советского времени, вполне счастлива в костюме «Не отдадим Мадрид!», в названии которого не только героическая эпоха того времени, но и творческая фантазия незабываемого праздника. Может отсюда у них с годами и появился свой особый строгий вкус к одежде. Впрочем, их статус - работа в качестве учителя и врача - не позволял особо выделяться, да и выбора модной одежды в советских магазинах просто не было; зато процветали ателье, в которых и заказывались вполне приличные вещи. Самым модным из нашей родни был Сергей К.: свои брюки, рубашки и костюмы всегда шил на заказ, но, главное, умел всё это носить со вкусом и достоинством человека, будто бы совсем равнодушного даже к самому модному «прикиду». Его модельная стройность и стремительная лёгкая
походка производили впечатление человека занятого. Быстро шагая по улице, он будто убегал от провинциальной простоты своих горожан, не обращая ни на кого внимания, не оглядываясь, всегда сохраняя нейтральное выражение лица, как признак социальной независимости. Семейная книжная воспитанность и свобода поведения, при отсутствии отца и занятости матери, сочетались у него с дворовым воспитанием, где драки, вино и прочие развлечения оттесняли школу, а значит и дальнейшее образование, на второй план. Таким образом, «светлое будущее» с получением «поплавка», т.е. значка-ромбика, подтверждающего статус приличного специалиста, было для него заказано. Опять-таки, увлечение модой шло больше от улицы, как постоянного места провождения свободного времени. Доказательство тому – швейная машинка, хранившаяся от лишних глаз на чердаке у его друга С.Т., при помощи которой, в отсутствии родителей, некоторые пошитые в ателье вещи превращались в крик моды: делались яркие вставки, менялись - добавлялись пуговицы, швейные строчки… От этого дворового дизайнерского творчества остались самые свежие воспоминания. Особенно интересной стала история «усовершенствования» брюк – клёш, штанины которых делали на всю ширину отреза материи; но этого было мало – выкраивались яркие складные клинья, которые вшивались сбоку от колена в распоротую по шву гачу; вся вставка проглаживалась, складывалась внутри брючины, а распоротая по шву и усовершенствованная прорезь от низа до колена застёгивалась на крючки. Безусловно, брюки были универсальные: застегнув крючки, в них можно было без строгих нареканий находиться в школе; можно было расстегнуть крючки; и в этом случае, если стоять на месте, вид был тоже вполне приличный; но делался шаг и - чудо: неожиданно брючина распахивалась на неимоверную ширину, открывая вызывающую палитру красок, вплоть до рисунка в горошек. Но нюансы не заканчивались на конструктивной особенности и цветовой гамме этого модного изобретения: ходить красиво и с независимым видом, подстраивая шаг под такие раздвигающиеся клёши, надо было уметь; да и сохранить свою индивидуальность, не выглядывая «…из голифища, как коралловый риф», не всем было под силу. Все Серёгины друзья любили бывать на стадионе. Там можно было покидать мяч в баскетбольное кольцо, либо поболеть за свою местную футбольную команду «Локомотив». Сам Сергей профессионально играл в баскетбол, а мне его друзья могли дать покататься на настоящих хоккейных коньках с задниками и языками, которые, ради особого шика, принято было выставлять наружу. Билеты на матч, чаще всего, не покупались, так как забор был вполне преодолимым препятствием.
Забор высокий с детства нас манит,
Как будто на вершине там - магнит.
Но как иначе обрести заветные мечты, Если не прыгнуть с этой первой высоты? Особенно интересен был зимний стадион, когда футбольное поле вместе с беговыми дорожками превращалось в огромное ледовое поле. Вечерами здесь гремела музыка. Было много народу. Всё это было похоже на молодёжную дискотеку. Хиты семидесятых, звонким эхом отражаясь от сверкающего льда, звучали здесь особой свежестью морозного движения. Получалось совершенно невероятное музыкальное сочетание скорости, ветра и нечаянного столкновения с каким-нибудь хорошим румяным личиком. Всё это вызывало неизменное ощущение восторга, молодости и смутных надежд. Но стадион был не только местом спортивных развлечений: там можно было просто погулять или выпить какой-нибудь «бормотухи», (так пытались ощутить себя «взрослыми» Миша и Борис) а баскетбольная площадка могла быть и отправной точкой очередного культпохода в кино или просто кутежом с непредсказуемым концом… (Август, 2019 год)
Как утвердить звание настоящего мужика?
Что знаем мы о том, как наши предки жили И что хорошего от жизни той мы сохранили? Мой отец и дед Сергей всю жизнь прожили в большом селе, расположенном на волнистой равнине под названием Бараба. Здесь эти самые безопасные в природе покатые волны называются гривами, на одной из которых и образовалось более трёхсот лет назад село Таскаево, растянувшееся своими улицами и огородами на этой продолговатой возвышенности. Между гривами в этом естественном углублении протянулись цепочки небольших озёр, заполненные серебристыми, или жёлтыми карасями. Но, всё это, лишь красивая природа, на фоне которой трудовая жизнь деревни видна особенно отчетливо. Сергей Иванович был в селе человеком уважаемым: прошёл всю войну, не раз получал серьёзные, близкие к смерти ранения, награждён орденами и медалями. На заданный вопрос, приходилось ли ему убивать противника на войне, промолчал, хотя в наградном листе на орден Красной звезды есть запись: «…уничтожил из личного оружия…». После окончания В.О. войны работал председателем колхоза. Не знаю, насколько он был прирождённым организатором, но «Партия сказала…» и надо было поднимать сельское хозяйство, соответствовать званию убеждённого коммуниста и хорошего хозяина. Часто задерживался на заседаниях правления колхоза, на партсобраниях и тогда семья, по старой традиции, не могла без хозяина садиться ужинать; впрочем, на кормящую
мать это правило не распространялось. Несмотря на серьёзность своего социального статуса, колхозного руководителя и коммуниста, д. Сергей мог утвердить своё неофициальное звание настоящего мужика и на стороне, что у нас в России всегда негласно приветствовалось.
Спасибо, память, что к началу дня
Уносишь нас, историю храня;
Запоминаешь лица и улыбки,
Привычки, радости, ошибки. Новый крестовый дом был построен только на десятом году мирного времени, когда люди в деревне стали иметь относительный достаток. До этого семья ютилась в старой, ветхой избе, в которой обилие людей и бытовая теснота нисколько не помешала мне появиться на свет. В этом домике я, первый сын и внук,окружённый заботой ивниманием, много места не занимал: качался в люльке, подвешенной к потолку на пружине и слушал, как гудела затопленная печь, глухо брякали об пол принесённые дрова, гремели разнокалиберные ухваты. Чувствовалось, как печное тепло вместе с устойчивым запахом картошки из огромного чугуна для надворной живности, быстро наполняет комнаты особым деревенским уютом, согревающим трудовые радости долгого дня. Мой отец в это время работал в МТСе: занимался ремонтом двигателей, электрического оборудования. Д. Сергей, уйдя на пенсию, продолжал помогать совхозу: развозил горючее, смазочные материалы по работающим в поле бригадам. Для этой цели у него был длинный, пропахший мазутом фургон, в который впрягалась пара лошадей. В свободное время можно было на этот фургон поместить деревянную самодельную лодку и съездить поставить сети на Сартлан, на «белую» рыбу, а карасей можно было поймать и в деревне: надо было только перейти через дорогу, и ты уже на рыбалке. Близость озера помогала поливать огород, поить домашних животных, полоскать бельё, а это ежедневные десятки вёдер воды, которые обычно б. Таня приносила на коромысле. Зимой дед Сергей завозил с озера на санях-розвальнях огромные, надолбленные пешнёй прозрачные глыбы льда и сваливал их в угол большой ограды. Б. Таня маленькой пешней ловко откалывала нужной величины куски льда для домашней нужды. Надворное хозяйство было, как у всех односельчан: корова с подрастающим рогатым поколением, овцы, свиньи, куры и собака. Огород давал в изобилии картошку и овощи. Грибы, ягоды собирались согласно своему сезону по лесным колкам и лугам. Грибов д. Сергей привозил целый воз, причём это были только грузди, которые б. Таня перед засолкой вымачивала в бочке и так же могла их просто пожарить.
Много сил и времени отнимала сенокосная пора. Это была целая эпопея скашивания, сгребания, сушения, копнения и метания, часто осложнённая погодными условиями. На покосе всякому возрасту находилась своя посильная работа. Ребятишки верхом на лошадке перевозили копна, женщины лёгкими деревянными граблями сгребали сухую траву, мужчины копнили и метали стог. Траву приходилось косить вручную, что требовало, кроме необходимых навыков обращения с литовкой, приличной закалки и выносливости. Сам я научился косить, точить и отбивать косу гораздо позже, под руководством моего тестя. Эти сенокосные навыки, в своё время, неплохо пригождались в нашем подсобном хозяйстве и вызывали даже спортивное удовольствие и гордое ощущения своего крестьянского происхождения. Пословица «Хвали траву в соку, а сено в стогу» переходила в другую: «Не потопаешь – не полопаешь» и имела совершенно прямой практический смысл, который ещё и подтверждал статус человека – хозяина. Впрочем, это я сейчас рассуждаю и делаю выводы, а в то время меня, как мальчишку, больше привлекало то, как дед Сергей в жаркую погоду поочерёдно снимал с фургона деревянные колёса, и они из ограды самостоятельно катились к озеру, благополучно закатывались в воду и, увязая в илистом дне, на какое-то мгновение останавливались и плавно заваливались на бок, шумно рассыпая вокруг себя сверкающие брызги. Между тем, в горнице на комоде стояли большие часы, равнодушно отмеряя бытовые заботы и радости мелькающих дней. Д. Сергей раз в неделю с особой важностью их заводил, машинально посматривал в окно на небо и озеро, которые между собой жили в полном ветряно-дождевом согласии и по состоянию их светлости - хмурости определял погоду, подстраивая свои хозяйственные планы под её сибирские причуды. Может, в этот момент, его крестьянская зависимость от природных условий переносила его дальше, в невидимое пространство, к Сергееву озеру, Сергеевой гриве, на которой когда-то была расположена фамильная пашня. Возможно, и сейчас можно найти в прилегающем к пашне колке место, на котором стоял домик для короткого отдыха и ночёвок на время посевной или уборочной страды. От этого временного жилища может ещё остались какие-нибудь следы в виде углубления, оставшегося от подполья или погреба для хранения продуктов… Ещё на комоде стояла фотография, где д. Сергей запечатлён на фоне ВДНХ. Этот исторический снимок, возможно, связан со случайно сохранившейся почетной грамотой, которой Сергей Иванович, как председатель колхоза «Победа», в 1957году награждён «за высокие надои». Всю свою жизнь в этом же селе прожил родной брат близнец д. Сергея – Григорий Иванович. Он не был на войне, но свой гражданский долг добросовестно выполнял, как работник тыла. Его сын Дмитрий тоже всегда был примерным работником в колхозе и в совхозе. Из этого детского времени, больше всего я помню ощущение
беззаботности: иду по улице, прищуриваясь от заходящего летнего солнца; держусь за б. Танину руку и закрываю глаза; солнце через веки окрашивается в бордовый приглушённый свет и становится таким же уютным и безопасным, как теплая б. Танина ладонь, за которую я, как будто до сих пор, продолжаю держаться.
Судьба превратная свиданье назначает:
Испытывает нас, играет, сохраняет
Тепло руки. Вечерний красный свет
Несёт из детства свой привет. (2022 год)
Свернём с большой дороги? (из жизни В.Н. Токарева)
Глубокий взгляд больших озёр подёрнулся туманом.
На берегу хрустальною слезой роса блестит.
Спокойно дремлют камыши, объятые дурманом.
И лишь живой ручей куда-то всё спешит.
Василий Никифорович Токарев, родной брат бабы Тани, женился на девушке из другой деревни. История не такая уж и редкая, в которой сердечная привязанность прошла мимо своих знакомых девчонок, свернула с большой дороги, преодолела бездорожье и образовалась в глухой деревушке, расположенной рядом с незамерзающим источником, из которого вода ручейком стекает в большое заросшее камышом озеро. На фоне такого привлекательного места, эта маленькая деревушка выглядела вполне выгодным вариантом для семейного проживания. Конечно, Василий больше ориентировался на женскую неотразимость своей возлюбленной, но его, как настоящего рыбака и охотника не могла не привлекать дикая природа, в которой скрывалось много всего живого и полезного; к тому же эти озёра, были совсем рядом с её домом, поэтому напоминали её глаза, такие же глубокие и близкие. Ещё до свадьбы Василий думал о том, как он на утренней зорьке пойдёт по мокрой росистой траве к озеру. Он будто слышал журчание волны о борт лодки и чувствовал знакомый влажный запах озёрной воды, замешанной на рыбной чешуе и мягкой питательной грязи илистого дна. Он чувствовал, как этот запах легко смешивается с волнистым туманом, отрывается от тёплой воды и колышется вместе с ним до тех пор, пока ветерок не раскидает эту утреннюю сырость растрёпанными клочками по всему озеру. Дальше он слышал звуки трепыхания о днище лодки жёлтых карасей; но, главное, что ему представлялось, это то, как он, усталый и счастливый, зайдёт в свой дом, наполненный живым и волнительным присутствием молодой хозяйки…. На этом его воображение останавливались. Ещё он думал о зиме и представлял, как в белой снежной тишине прячется рыжая лиса, в которой он
сразу видел пушистый воротник для своей ненаглядной Аксиньи, представлял её благодарные глаза, в которые он был готов смотреть всю жизнь. Как начиналась эта полная забот от зари до зари сельская жизнь, как она продолжалась, можно только представить, но семья получилась большая и дружная. Трое из шестерых детей: Владимир, Александра и Татьяна, - всю жизнь прожили в большой советской деревне, в которой, к тому времени, распалась бойкая купеческая торговля, а в божьем храме кипело школьное образование. Невероятные перемены в жизни произошли и у самого Василия: он переехал жить к своему сыну Николаю в г. Владимир, куда следом, после смерти мужа со своими двумя дочерями, Анной и Валентиной, переехала его родная сестра Вера Никифоровна. Там, на тракторном заводе, а может и в каком другом интересном месте, дочь Анна самым серьёзным образом познакомилась с Вячеславом Кирилловым. Дальше обновлённая семья покупает частный дом в Новосибирске, в котором уже живёт ещё одна родная сестра Веры Никифоровны – Попова (Токарева) Аграфена Никифоровна. В этом городе на красавицу Валентину обращает внимание местный завидный жених Прохоров Дмитрий. Так образуется ещё одна семья. Родные сельские просторы меняются на городскую суету с нормированной работой и выходными днями. В этой другой жизни появились и появляются новые имена. Они рассеялись по городским улицам и большим домам, с высоты которых, наверное, уже не видят своего деревенского начала. Действительно, трудно нам представить себя в чистом поле, по колено в траве и с косой в руках. Но если, когда-нибудь, захочется взглянуть на берёзовый край своих предков, то можно, однажды, оглянуться назад, свернуть с большой дороги и отыскать знакомое озеро, в котором, вместе с его камышами, берегами и жёлтыми карасями, остановилось время. Там можно увидеть ручей, тихое журчание которого, через века, откроет нам какую-то простую тайну, с которой мы уж никогда не расстанемся.
Свернём с большой дороги. По траве
Пройдёмся по желтеющей листве.
На озере поставим сеть на карасей.
Послушаем, о чём журчит ручей.
Одной природой сердце не исправишь
Одной природой сердце не исправишь,
Да и здоровье вряд ли здесь поправишь:
Помимо основной работы, круглый год
Домашнее хозяйство требует уход.
Российская деревня, со своим бездорожьем и удалённостью от города, всегда была особым местом проживания, рассчитанным на людей, привыкших огородами, сенокосами и подсобными хозяйствами, требующими неотлучного ежедневного участия человека в этой деревенской круговерти без выходных и праздников. Состояние относительного покоя и отдыха в семье здесь наступает лишь вечером, когда вся мычащая, хрюкающая скотина накормлена и люди могут, наконец, спокойно поужинать в домашних условиях. Но долго не засидишься: забота о хозяйстве и усталость от растянутого до ночи рабочего дня заставляют отходить ко сну пораньше, чтобы на утренней зорьке со свежими силами вступить в новый день, наполненный звуками, запахами выгоняемого на пастбище стада, утверждая трудовые вековые традиции наших предков. Деревня хороша своей особой первозданной близостью к полям, лесам, озёрам. Сама природа располагает к спокойной жизни с определёнными сельскими увлечениями и свежими продуктами, но не всякий имеет пристрастие к рыбалке и охоте, а свой огород можно завести, где угодно. Конечно, не место красит человека, но, однажды, сменив деревню на удобный для жизни город, прошлое становится лишь малой родиной, из которой в город или на кладбище переселяются последние родственники. В одно время работал я освобождённым секретарём комитета комсомола совхоза «Таскаевский». У меня было удостоверение тракториста- машиниста, полученного ещё в школе и опробованного в ПМК, поэтому я, как полноценный специалист-механизатор, на время уборочной страды был определён комбайнером. Это был один из моментов постижения истины настоящего рабочего вдохновения, основанного на необходимости трудового подвига, пришедшего от наших предков – крестьян, напрямую зависящих от собранного урожая. Каждый день за перевыполнение нормы начислялось пять рублей. Берегли каждую минуту драгоценного уборочного времени: в обеденное время работающего механизатора находили в любом, даже самом удалённом уголке пшеничного поля. Где-то рядом всегда находился один из многочисленных берёзовых колков, на краю, которого, обычно и расстилали лежачий стол-скатёрку. Приветливая повариха с чувством долга и ответственности наливала горячий борщ и подавала свежий, особо душистый на свежем воздухе, хлеб, испечённый, почему-то, из муки, привезённой из далёкой Канады. Окончание уборочной компании всегда былопраздником. И в этот раз, для всех полевых работников, за деревней, в помещении сорт участка, были накрыты столы с угощением. Я пришёл туда, как представитель комсомола, вместе с совхозной администрацией. Настроение было у всех отличное: подводились итоги работы, чествовали комбайнёров, которые сразу позвали меня к себе в свою простую компанию, чему я был особенно рад, почувствовав себя ещё раз по-настоящему нужным и полезным человеком.