- -
- 100%
- +
Малыш бежал вместе с ровесниками, но вскоре, запыхавшись, начал отставать. Внезапно прямо перед ним разверзлась трещина, отделившая его от бегущих впереди собратьев. Он закричал, но впереди его никто не слышал, потому что все вокруг ужасно грохотало. Грохотали скалы, грохотало небо, непривычно темное, но при этом извергавшее огонь. Огненные стрелы били по плато, оставляя на поверхности круглые черные кляксы. Одна стрела попала в группу берлунов, и малыш согнулся от внезапной боли. В этой группе он никого не знал, но боль чужого берлуна воспринималась им, как собственная боль.
Малыш остановился перед трещиной, слишком широкой, чтобы ее перепрыгнуть. Он в страхе метнулся назад, но сзади тоже оказалась трещина. Бежать было некуда. Поверхность, на которой он стоял, внезапно дрогнула, накренилась и стала медленно ползти куда-то вниз. Всеми восемью конечностями малыш цеплялся за кусты и землю и дрожал от напряжения и страха. Вместе с кустами и землей его влекло в глубокую расщелину, раскрывшуюся несколько секунд назад. Из расщелины валил горячий едкий пар, вызывая обильные слезы из глаз и резкий кашель.
Но внезапно случилось чудо. Малыша вдруг оплело упругой крепкой сетью и втянуло в какую-то летящую пещеру. В летающей пещере оказалось жарко и светло, и в ней находились жуткие чудовища со странным запахом, четырьмя конечностями и лицами, голыми, как камни. Одно чудовище вынуло его из сети, плотно прижало к себе и стало угрожающе водить ему по голове своей худой бесшерстной лапой. Малыш сначала пытался вырываться, а дальше лишь дрожал и поскуливал от страха.
В пещере оказались круглые отверстия, закрытые чем-то похожим на льдинки. В них было видно, как сверкают в небе молнии и как куда-то уплывают его родные скалы. За стенами летающей пещеры непрерывно грохотало, и тихое урчание самой пещеры терялось в этом страшном грохоте.
Потом гром прекратился, а в круглых отверстиях уже не видно было ни молний, ни серых скал, а только небо — бесконечное прозрачно-голубое небо с белыми комками облаков.
А потом пещера тихо вздрогнула и застыла неподвижно. Через несколько мгновений в ней открылось новое отверстие, крупнее прочих. Прижимая к себе малыша, гололицый шагнул в отверстие.
Оглядевшись, малыш с испугом обнаружил, что очутился в сказочной стране. В ней было непривычно влажно и тепло, а вокруг росли те самые высокие деревья, о которых говорил наставник. Их ветви угрожающе качались на ветру и шелестели продолговатыми сине-зелеными листочками. Серых скал, сколько малыш их ни высматривал, в окрестностях не наблюдалось, лишь одна высокая и узкая скала возвышалась прямо перед ним. Скала была темной, блестящей и гладкой, а ее остроконечная вершина стремилась к облакам.
Гололицый вместе с малышом вошел в скалу (в ней оказался большой проем) и понес его куда-то вглубь по светящимся туннелям. По пути им встречалось много таких же гололицых существ, издававших быстрые и неразборчивые звуки. «Так вот они какие — боги!» — подумал маленький берлун, трепеща от ужаса и отвращения. Он представлял богов иначе. В его воображении они были огромными, как скалы, а эти чудища с голыми лицами были чуть больше самих берлунов. Но они умели летать по небу! Значит, все-таки боги…
Наконец его засунули в какой-то ящик с решетчатыми стенками и накрепко закрыли маленькую дверку. Малыш отчаянно урчал, умоляя его выпустить, но на его мольбы никто не обращал внимания. Гололицые его разглядывали, как диковину, своими маленькими глазками и что-то быстро обсуждали на своем певучем языке. Тогда он понял, что просить и умолять их бесполезно, и замолчал.
И потянулись дни в закрытом решетчатом ящике, куда ему исправно доставляли воду и еду. Рядом были похожие ящики с разными диковинными тварями. Он поначалу боялся этих тварей, но потом сообразил, что они тоже заперты и достать его никак не могут. Поначалу твари днем и ночью верещали на разные лады, но постепенно успокоились, видно, стали привыкать к неволе. В конце концов, они здесь были в безопасности, и еды у каждой твари было вдоволь.
Дважды в день их навещал тот самый гололицый «бог», что был рядом с малышом в летающей пещере, а потом принес его в скалу. Он раскладывал еду по ящикам, при этом что-то бормотал на непонятном языке. Из всех «богов», живущих в глубине скалы, он был самым добрым. И имя у него было красивое — Уаниа. Другие «боги» были либо равнодушны к несчастным пленникам, либо чрезмерно любопытны и смешливы. Любопытные обычно собирались возле клеток небольшими группами, показывали пальцами на запертых уродцев, при этом их розовые рты растягивались и грозно ощетинивались белыми зубами.
Малыш не понимал, чего они хотят. Он поворачивался к ним спиной, зажмуривал глаза и представлял родные скалы, своих друзей, большого белого наставника… В своих мечтах он был почти что счастлив.
Он уже не верил в перемены, но они все же наступили. Однажды малыша и его странноватых соседей вместе с ящиками вынесли наружу. Он вновь увидел узкую темную скалу, а чуть подальше еще несколько подобных скал. Долго любоваться скалами ему не дали, а погрузили прямо в ящике в новую пещеру. Пещера хищно заурчала и начала слегка раскачиваться и подрагивать. Они опять куда-то полетели.
На этот раз их полет был недолгим. Ящики снова вынесли наружу, и малыш с испугом огляделся.
Они прибыли в довольно странное местечко, где была всего одна низкая скала, окруженная ветвистыми деревьями. На небольшом участке, свободном от деревьев, три гололицых «бога», среди которых был и Уания, быстро возводили из готовых блоков некое сооружение, и это было явно не к добру. Когда сооружение было готово, в него переселили малыша и трех его соседей — тех, что покрупнее. Пленников помельче куда-то унесли, и больше малыш их не видел.
В помещении, куда его перевели, он был один, но за перегородками он ощущал других существ. Тут было чисто и относительно просторно, а вдалеке он видел знакомые серые скалы. Но скалы, увы, оказались обманкой — при любой попытке к ним приблизиться он неизбежно упирался в стену. Когда он понял, что серые скалы — обманка, он потерял к ним всякий интерес.
Последующие дни были почти неотличимы друг от друга. Два раза в день к нему являлся кто-то из «богов» — уже знакомый Уаниа или другой, помельче (его звали Уолия), а иногда и оба сразу. Они давали ему пищу, подсовывали мягкие игрушки, чесали ему спинку маленьким скребком, негромко приговаривая: «Тщернысш кхоросший», и мимоходом обсуждали какие-то свои дела. Речь у них была певучая и не очень сложная. Постепенно малыш научился ее понимать и все ждал, когда они заговорят о том, чтобы вернуть его домой. Но об этом «боги» никогда не заговаривали.
А однажды вместе с Уанией пришел его приятель Мисшиа. Пришел и сразу стал глумиться над несчастным пленником, ничуть не сомневаясь, что тот не понимает его слов.
— Давненько я не видел этого мохнатого уродца! Кстати, он довольно сильно изменился. По-моему, он стал еще уродливей. Какой-то мерзопакостный гибрид кентавра, многоножки и собаки с длинными висящими ушами. И, похоже, он к тебе совсем не привязался. Все такой же нелюдимый, как на корабле, а смотрит так, как будто ты ему реально что-то должен. Не хочешь пристроить его в зоопарк? В отдел инопланетной фауны? За такого чудика получишь неплохие бабки!
— Об этом даже речи быть не может! — резко ответил Уания. — Все мои питомцы останутся со мной.
После визита Мисшии малыш впервые осознал, насколько он, на взгляд «богов», нелеп и некрасив. С тех пор он окончательно замкнулся. Когда кто-то из «богов» заходил к нему в вольер и пытался с ним общаться, он забивался в дальний угол, выжидая, когда посетители уйдут. К счастью, «боги» приходили ненадолго, и он почти все время был один.
Но не только боги хотели с ним общаться. Был еще кто-то невидимый, незаметно проникавший к нему в голову и настойчиво пытавшийся подружиться с ним. Малыш подобные попытки сразу отвергал, потому что это было не по правилам. «Никого не пускай к себе в голову! — поучал его взрослый берлун, охотно делясь с ним богатым жизненным опытом. — Если нахала сразу не выгонишь, он поселится там навсегда!» А взрослый берлун ошибаться не мог.
Глава третья
— Ваня, да что ж это такое?! Твой удав опять разлегся в самом центре комнаты!
Осторожно обойдя животное, Ольга подошла к велюровому креслу с подлокотниками, внимательно осмотрела сиденье и на всякий случай потрогала его рукой. В кресле определенно было пусто, и девушка уже без колебаний плюхнулась в него.
Иван Завадский, полулежавший в соседнем кресле, неохотно оторвался от просмотра фильма на экране телевизора и укоризненно взглянул на Ольгу. Он был среднего роста, мускулистый, подтянутый, с ироничным худощавым лицом и выглядел значительно моложе своего паспортного возраста.
— Оля, хватит ворчать! Я, между прочим, фильм смотрю.
Ольга искоса взглянула на экран. Так и есть, какой-то старый ужастик об освоении дальнего космоса. Полчища инопланетных монстров против горстки астронавтов в легком снаряжении. Астронавты бодро убивают монстров, а заодно спасают местную принцессу, похожую на самку гигантской стрекозы. Что ж, Завадский есть Завадский. Никаких новостных программ или модных шоу! Только старые фильмы, футбол, передачи о науке и живые репортажи о природе…
— А я, между прочим, по дому пройти не могу!
— И чем Канат тебе мешает?
— Чем мне мешает твой удав?! Ты шутишь? Он же страшный!
Завадский добродушно усмехнулся.
— Во-первых, никакой он не удав, и даже не рептилия, а змеехвост с Таона. Змеехвосты, между прочим, теплокровные и живородящие. К тому же у него на теле шерстка, а не чешуя. Потрогай, какой он теплый, мягкий и приятный!
Ольга Пенкина скорчила брезгливую гримасу, которая совсем не портила ее курносую мордашку. Невысокая и складная, с милым, славянского типа, лицом и волнистыми светлыми волосами, она считала себя красивой. Еще она считала себя умной, что, по ее собственному мнению, придавало ей особый шарм.
— Да ты не бойся, потрогай его рукой, он твою руку не откусит! — стал подбадривать ее Иван.
Поджав ноги и вцепившись в подлокотники, девушка съежилась в кресле.
— Отстань, не хочу! Я всех твоих зверушек давно потрогала. Когда я насыпаю им корм в кормушки, они так и лезут под руки.
Ольга вновь взглянула на экран и уже собралась сказать Ивану, что она думает об этом фильме, но вовремя включила внутренний контроль. Да, фильм, конечно, для подростков, а Ване уже за сорок и давно пора смотреть что-то более серьезное, но лучше эти мысли оставить при себе. Если любишь мужчину, нужно принимать его таким, как есть. Да она и сама не безгрешна! Любит походить по магазинам, бездумно тратя деньги, а потом жалея о покупках. Любит посидеть с подружками в кафе, уплетая вкусные пирожные и глубокомысленно судача о мужчинах. И Иван ни разу не сказал, что это плохо. А ведь мог бы…
Почувствовав, что Ольге фильм не нравится, Завадский произнес команду «стоп», и экран погас. Развернув к невесте кресло, он с улыбкой произнес:
— Ну, если ты их всех потрогала, тогда ответь мне, только честно: разве я не прав насчет Каната?
Ольга улыбнулась жениху, но стройные ноги в зеленых лосинах с кресла так и не спустила.
— Ты можешь с ним хоть целоваться, но я его боюсь. Пусть он на ощупь мягкий и теплый, но зубки у него довольно острые. И глазки весьма неприятные, вроде как оценивающие. Неужели сам не видишь?
— Пенкина, не выдумывай! — насмешливо сказал Иван. — Канат не может никого оценивать. Его мозг не больше грецкого ореха, если это мозг вообще… Космозоологи так до конца и не разобрались. Главное, что он совершенно безобиден и ест только растительную пищу. Могла бы дать ему с руки пару картофелин, он был бы тебе очень благодарен.
Пенкина фыркнула.
— Еще чего, пусть ест из миски! Кстати, — тут выражение ее лица несколько смягчилось, — что-то Кузя сегодня капризничает. Я принесла ему банан, а он не подошел. Зато Барсик, напротив, в отличном настроении. Руки мне внезапно облизал, и теперь мне кожу стягивает…
Иван негромко чертыхнулся.
— Сейчас же вымой руки с мылом и мочалкой, а потом намажь их жирным кремом! Его слюна содержит пищеварительные ферменты. Человеческую плоть они не переварят, но дерматит тебе обеспечат.
Ольга вскочила с кресла и, обогнув Каната, устремилась в ванную. Там долго журчала вода. Когда она, наконец, вышла, вид у нее был встревоженный.
— Вань, а зачем он меня обслюнявил? Он что — съесть меня хотел?
Завадский негодующе взмахнул рукой.
— Да нет, конечно! Просто…
Не закончив предложение, он задумался. Пауза затягивалась. Потеряв терпение, Ольга снова задала вопрос.
— Так чего же хотел Барсик?
Завадский виновато отвел глаза.
— Если честно, то не знаю. Раньше он никогда не лизался. Облизать какой-то фрукт — это для Барсика нормально, так он готовит фрукт к перевариванию. Но облизывать руки хозяйки… Придется заняться его воспитанием.
— Не поздновато ли его воспитывать? Когда ты притащил его на Землю, он был детенышем, а сейчас здоровый, как ротвейлер.
— За три с лишним года все мои питомцы сильно вымахали, — спокойно ответил Иван. — Это было ожидаемо, поскольку я их брал на борт детенышами.
— А ты не жалеешь о том, что привез сюда этих тварей? — заглядывая жениху в глаза, спросила Ольга. — Завел бы, как все люди, собаку или кошку! А эти… Ну какая тебе от них радость?
Завадский крутанул ногами кресло, и оно завертелось, как волчок. Пока Иван крутился в кресле, Ольга сидела, опустив глаза — от вида быстрого вращения у нее кружилась голова.
— Ты всю жизнь провела на Земле, и тебе меня не понять, — остановив вращение, изрек Иван.
— А ты попробуй объяснить! — попросила девушка.
— Видишь ли, Оля, — задумчиво начал Завадский, — для меня мои питомцы — не просто инопланетные твари. Они — мои воспоминания о звездной системе Пси Октанта. Глядя на них, я словно вновь ступаю по одной из трех ее планет и чувствую себя счастливым. Когда-то мне казалось, что мои полеты в звездную систему Пси Октанта — обычная работа, теперь я понимаю, что это было нечто большее. Ну что, теперь понятно?
Пенкина нахмурилась. Жених невольно дал ей понять, что она в его жизни не главное. Говорил, что любит Ольгу, но, судя по его высказываниям, свою прежнюю жизнь он любит больше. «Значит, мне есть над чем работать!» — подбодрила она себя.
А Иван тем временем разговорился.
— Вот уж не думал, что тот полет в систему Пси Октанта будет для меня последним! На медкомиссии перед полетом мне написали «годен», а после возвращения из экспедиции вдруг заявили, что я выработал свой ресурс, и без сожаления списали. Да, жесткая космическая радиация, многократные прыжки через пространство и перенесенные в космосе болезни ослабили мой организм. Каких только болезней я не перенес во время странствий в космосе — от лихорадки Куфа до злокачественной анемии Смайла. Если бы не наш искусный корабельный врач, все могло бы кончится плачевно… И тем не менее я выкарабкался и был в хорошей форме. Почему же меня вдруг признали негодным? Думаю, все это козни Управления, кто-то, видно, метил на мое местечко.
Ольга молча покивала — не спорить же с Иваном по столь больному для него вопросу!
— Мне разрешили только транспортные рейсы в пределах Солнечной системы. Дальше Плутона — ни ногой. А на что мне эти транспортные рейсы?! Скука, тоска, однообразие. После дальнего космоса уж лучше осесть на Земле, чем влачить унылое существование на каком-нибудь околоземном сухогрузе.
И Завадский тяжело вздохнул. Искренне жалея жениха, Ольга тоже пригорюнилась.
— Видишь ли, Оля, — продолжил Иван, — все три планеты системы Пси Октанта — это нечто фантастическое! На всех условия, комфортные для жизни, и на всех она возникла. Возможно, не сама возникла, а кто-то поспособствовал, но сути дела это не меняет. Правда, есть отличия. На Миманте фауна удивительно однообразная, что ученым еще предстоит как-то объяснить, зато на Гратионе и Таоне — множество презабавных тварей. Но я, поверь, даже не мыслил собирать из этих тварей зоопарк и везти его на Землю. Просто так сложились обстоятельства. Я подобрал лишь тех зверенышей, кто на своей планете был обречен на смерть. Сентиментальным стал с годами, захотелось делать добрые дела. А теперь, глядя на своих питомцев, вспоминаю экспедицию в систему Пси Октанта. Увы, туда мне больше не слетать.
— Ты бы мог полететь туда обычным пассажиром, — с энтузиазмом предложила Ольга. — Я бы тоже с тобой полетела…
Сказала и тут же пожалела. Приятные черты Ивана внезапно исказились в гримасе возмущения. Глядя на него, Ольга почему-то вспомнила репетицию школьного спектакля, где юные актеры старательно играли шекспировских злодеев.
— Лететь на «Зорком» обычным пассажиром? Ты хоть представляешь, каково мне быть пассажиром корабля, на котором я не так давно был капитаном?
— И что в этом особенного? — удивилась Ольга.
— Не прикидывайся дурочкой! — пробурчал Завадский. — Члены команды будут меня жалеть, а кое-кто даже злорадствовать.
Подумав, что жених немного склонен к паранойе, Ольга примирительно сказала:
— Извини, я сморозила глупость. Не обращай внимания. Лучше расскажи, как ты спасал от смерти своих питомцев.
После ее слов Иван как-то слишком быстро успокоился и охотно приступил к рассказу.
— Первым, кого я спас, был Кузя — детеныш ушастой лани. Ушастые лани живут небольшими стадами в лесостепях на Гратионе, питаются по большей части травкой. В тот день мы с Мишей за ними наблюдали…
— Разве это входило в программу экспедиции?
— Нет, конечно. Я этим занимался для души, а Миша — за компанию со мной. И тут вдруг возникла опасность для стада! Лани быстро образовали круг: детеныши внутри, взрослые животные по периметру. А потом из круга вытолкнули одного детеныша — откупались так от хищника! Хищника мы с Мишей устранили, но в стаде малыша назад не приняли. И мне вдруг стало его жалко. Подумал, что не пройдет и дня, как он станет добычей хищников!
Глаза у Пенкиной влажно заблестели. Бедный Кузя! За что с ним так жестоко обошлись его сородичи? А Иван-то — молодец!
— В тот день еще один малыш остался сиротой, — продолжил свой рассказ Завадский. — Барсик. Он тогда был не больше котенка. Забрал я их обоих на корабль, сделал из подручных средств две клетки. С этих детенышей все и началось. Потом был хромоногий Ламбрикон — его я тоже подобрал на Гратионе. А позже, на Таоне, мой зоопарк пополнился Чернышом, Антеем, Канатом и Чухендрой. Последней была Розалия, подобранная на Миманте.
Внезапно синяя подстилка на одном из кресел ожила. Ольга опасливо уставилась на кресло. «Подстилка» плавно сползла на пол, приняла форму приплюснутой капли и изменила цвет на светло-бежевый. На полу она ускорила движение, явно стремясь заползти под диван. На пути к дивану ей попалась шлепка Ольги. «Капля» на миг замерла, затем заколыхалась, словно студень, и внезапно приняла точно такую же форму и расцветку, как у шлепки. Через несколько секунд «шлепка» дрогнула, снова превратилась в каплю и быстро юркнула под диван.
— Ты это видел? — ахнула Ольга. — Видел, как Розалия в шлепку превратилась?
— Конечно! — улыбнулся Иван. — У Розалии, как и у всех мегапротеев, врожденные способности к мимикрии.
Ольга задумчиво нахмурилась, затем спросила:
— А почему ты назвал это чудо природы Розалией? Ты ведь даже не знаешь, какого оно пола!
— Почему же не знаю? Знаю! — спокойно парировал Иван. — Никакого. Нет у них полов в нашем понимании.
— Ты в этом уверен?
По худощавому лицу Ивана пробежала тень сомнения.
— Ну… почти. Процентов так на девяносто восемь… Просто для размножения нужны две особи. Они сливаются в большую каплю, что-то там происходит внутри, потом капля распадается, но особей уже не две, а три: две больших и одна маленькая. И так три-четыре раза за всю их жизнь. Но если численность популяции снижается, цикл размножения может ускоряться.
— А сколько лет они живут? — заинтересованно спросила Ольга.
— Точно не скажу, но, судя по всему, довольно долго. По крайней мере, никому из сборщиков лопатника не попадались мертвые «амебы» — так мы называем их между собой. Естественных врагов у этих тварей нет. Устроены они довольно примитивно. Отчего им умирать?! Ты, кстати, кофе нам не сваришь?
— Конечно! — бодро ответила Ольга, схватила с журнального столика пульт и нажала на нем пару кнопок. Пульт подходил к любой кухонной технике, включая кофеварку. Вскоре с кухни донеслось шипение и бульканье воды. Упорхнув на кухню, девушка вернулась с двумя чашечками кофе на подносе.
Отхлебнув напиток, Иван лениво потянулся. Резко обозначилась рельефная мускулатура его рук и шеи. Он искоса взглянул на Ольгу. Так и есть, уставилась на его руки, глаз не сводит. И почему женщинам так нравятся накачанные бицепсы и трицепсы у мужчин? Это же глупо!
Он задумчиво вздохнул.
А может, и не глупо вовсе. Может, это природный инстинкт заставляет женщин выбирать сильного партнера, или хотя бы того, кто выглядит сильным. Ему недавно стукнуло сорок семь, а ей всего лишь двадцать шесть. Симпатичная, самостоятельная и довольно обеспеченная девушка. Почему она выбрала его? Потому, что сильный? Или потому, что он кого-то ей напоминает? Он раньше часто над этим размышлял, и ответ всегда был неутешительным. А теперь ответ уже неважен. Как и разница в возрасте. Захочет уйти, он не будет удерживать.
Ольга унесла на кухню пустые чашки, побросала их в посудомойку и запустила процесс мытья, в который раз уже подумав, что давно пора бы перейти на одноразовые чашки и тарелки. Новый аппарат для производства одноразовой посуды до сих пор пылится возле стенки, и все лишь потому, что ее жених — упертый ретроград. Ему, видите ли, нравится все натуральное: чашки из ударопрочного стекла, мебель из дерева, одежда из хлопка и бамбука и, конечно, натуральная еда… Точнее, почти натуральная, поскольку то, что теперь называется мясом, отнюдь не является мясом убитых животных. Его замашки стоят немалых денег, но у Ивана они есть. Она и сама неплохо зарабатывает, но доходы астронавта, даже бывшего, на порядок выше.
Вернувшись в комнату, Ольга обнаружила, что Иван уже успел опять уткнуться в телик. Загородив собой экран, она произнесла с улыбкой:
— Ваня, ты этот фильм смотрел уже раз десять. Лучше расскажи мне что-нибудь еще!
Завадский с тихим сожалением вздохнул. Если невеста так настроена поговорить, то фильм досмотреть вряд ли удастся. Ну и бог с ним! Фильм, конечно, хороший, снят добротно, красиво, но прежнего удовольствия от фильма уже нет.
— Что именно тебя интересует?
— Ну, например, кто дал названия планетам из системы Пси Октанта? Гратион, Таон, Мимант…
— Естественно, тот, кто их открыл! Ренат Нигматуллин почти пятьдесят лет назад. Все три названия из греческой мифологии. Я бы просто дал планетам номера, но Ренат оказался парнем начитанным.
Сморщив свой курносый носик (в то время была мода на курносые носы, а Ольге повезло с таким родиться), девушка произнесла:
— Не прибедняйся, ты тоже начитанный. Только, к сожалению, не романтичный.
Ухмыльнувшись, Иван повернулся к невесте.
— Знаешь, Оля, в рейсах мне было не до романтики. План по лопатнику никто не отменял. Не доберешь хоть тонну — будут на Земле проблемы.
Ольга жалостливо посмотрела на Завадского.
— Так вот из-за чего тебя списали! Ты не выполнил план по лопатнику.
Он упрямо мотнул головой.
— Неправда, план я выполнил. Можно даже сказать перевыполнил. Меня списали из-за проблем со здоровьем.
— А Михаила почему списали? И у него были проблемы со здоровьем?
Он искоса глянул на невесту. До чего ж она дотошна! Недаром ее ценят на работе — для школьного учителя дотошность всегда являлась плюсом.
— Представь себе, и у него! Миша всего лишь на год младше меня. Пространственных скачков у нас с ним было одинаково, да и болезней он перенес не меньше. Впрочем, ты права, здоровье лишь предлог. Возможно, наши должности понадобились для чьих-нибудь сынков или племянников. Это по телику все честно и прозрачно, а реальная жизнь, знаешь ли, сложная штука.