Красные туфельки. Китайская проза XXI века

Чжан Юэжань

Красные туфельки

张悦然

红鞋

После выстрела со лба у нее брызнула кровь. Через пару секунд, решив, что она мертва, он повернулся, чтобы уйти. И тут за спиной зашуршал ковер. Сжав пистолет, он стремительно обернулся. И увидел ее.

Девчушка лет четырех, платьице бледно-финикового цвета, нежные ручонки торчат из него, как корни лотоса. Заливаясь клекочущим птичьим смехом, она ковыляла из дальней комнаты неуклюже, как гусенок, в красных материных туфлях, они плыли по ковру как лодочки по морской глади. Выстрела она, похоже, ничуть не испугалась, даже голову не подняла. Она была из тех детей, которые погружаются в игру и умеют получать от этого радость.

Она вышла прямо на него. Между ними раскинулось мертвое тело. Со лба еще текла кровь, но кожа быстро остывала. Она не могла не заметить лежащую женщину, не увидеть, как на ней, словно на вытащенном из огня полене, гаснут последние искорки жизни. Но девочка вела себя совсем не как обычные дети – ни страха в глазах, ни горестных воплей, она не бросилась к матери, не обхватила, беззвучно всхлипывая. Она не могла не заметить и его самого, и еще дымящийся пистолет, но так и не оторвалась от своего увлекательного занятия и продолжала брести в больших, как лодки, туфлях, нагнувшись вперед. Ступала неустойчиво, казалось, вот-вот упадет. Но ей нравилось, и клекочущий смех звучал не переставая.

Ощутив на себе его взгляд, девочка повернулась и направилась к нему. Смех какой-то неискренний, а туфли волочит, переваливаясь, как пингвин. Он вгляделся в нее. Очень похожа на покойницу мать. У обеих большие удлиненные глаза, высокий лоб. Но она еще маленькая, личико круглое, как яблоко, брови чуть обозначены, мягкие волосы свешиваются на лицо. Платьице старое, все в белых пятнах на груди – то ли от сухого молока, то ли от жидкой каши. Кое-где порвано или проношено, концы ниток торчат: судя по всему, мать не очень-то пеклась о ней. Но ее это почти не заботило, никакой обиды за то, что ее оставили одну, и она продолжала брести, непринужденно смеясь. Дошла до лежащей в луже крови матери, с усилием сделала широкий шаг и переступила через нее. Словно не через мать, а через камень на дороге.

От этой картины на душе сделалось невыносимо тягостно. Он, наемный убийца, каких только кровавых сцен не видел, но эта показалась самой жестокой: ничего не соображающая девчушка переступает через тело матери. Смотреть на это не было сил, а она все брела к нему, улыбаясь, прекрасный цветочек, цветочек, не утративший невинности, еще не познавший житейских бурь. Он вздохнул, рука дрожала, когда он выстрелил ребенку в живот. Девочка брела, постукивая великоватыми туфлями, и когда прозвучал выстрел, застыла на пару секунд и упала навзничь. Туфли соскочили и взлетели, как вспугнутые птицы.

Упав, они одна за другой ударились о ее тельце. Из живота струилась кровь, она вскоре замарала и их. Красные туфли стали как живые.

Он облегченно вздохнул: все, конец. Потом повернулся и ушел.

Вновь в этом городе он оказался через шесть лет. Все эти годы, как и прежде, убивал и скрывался. Такая жизнь давно надоела, но бывает, что держаться прежних привычек ― лучший способ выжить. Да, убивать уже привык, привык к тому, что неожиданно вспоминались выстрелы и падающие тела, кровь и стоны умирающих. В жизни не осталось других желаний и стремлений, кроме того, чтобы получить задание и выполнить его. Если бы не это, могло возникнуть ощущение, что и не живешь совсем.

Цель возвращения была прежней – убийство. К тому же, понятно, стрелять нужно было без промаха. Свою задачу он выполнил без сучка и без задоринки. Его обнаружили, но он быстро оторвался от преследователей.

Он долго бежал и уже в пригороде наконец остановился передохнуть. Хватая большими глотками воздух и оглядываясь по сторонам, он обнаружил позади большой двор и много маленьких детей за стальной оградой. Самых разных возрастов, одежонка истрепанная, лица чумазые. Пройдя вдоль ограды, увидел табличку: «Детский дом». Хотя уже догадался, здесь он себя посторонним не чувствовал.

Он вспомнил детские годы. На Новый год ему, как и всем остальным, выпадала редкая возможность надеть все новое, чтобы встречать посетителей. Чтобы кто-то пожелал раскошелиться, нужно было все время улыбаться, беспрестанно кланяться, без конца говорить «спасибо», чтобы вызвать сочувствие и понравиться. Он помнил, как тогда притворялся, чтобы его пожалели, и бывало, получал шоколадку. Но страдал от стыда. Когда ты еще совсем маленький, и приходится вымучивать улыбку, стыд окутывает, как густое облако дыма. Кажется, что ты ― запертый в клетке зверек и жертвователи приходят поглазеть на тебя. Он неспешно окинул взглядом ограду детского дома: вот она, железная клетка, и в ней заперты дети. Но им, похоже, это безразлично, вероятно, они вполне довольны съеденной сегодня конфетой. Как это печально! В тринадцать лет он однажды вечером перебрался через невысокую стену и очутился в окружающем детский дом мире. Сколько радости он испытал тогда – вот она, долгожданная свобода! Казалось, наконец-то он уже человек, а не зверек, которым кто-то командует.

Возможно, из-за детского страха перед теми, кто командует тобой и держит тебя под контролем, он испытывал к ним величайший интерес. А когда сам стал распоряжаться жизнью других, испытал небывалое удовлетворение.

Детский дом, в котором он оказался спустя двадцать лет, совсем не походил на тот, где он провел детские годы, но у них была одна общая черта, словно за эти годы ничего не изменилось. На лицах детей во дворе написан какой-то особенный страх. Они и двигались очень осторожно, и разговаривали негромко, и конфету крепко держали в ладошке или совали поглубже в карман, чтобы продлить удовольствие. У всех одинаковое застывшее выражение, лишенные блеска глаза, изредка слышится невыносимый, не звонкий, а какой-то каркающий смех.

От всего этого стало тошно, и он собрался уходить. И тут увидел ее. Узнал он ее не сразу, все же шесть лет не видел, а дети растут быстро. В синем с красноватым оттенком мешковатом платье явно не ее размера, видать, донашивает за кем-то. Худющая, болтается в этом платье, как карандаш в стаканчике для кистей. Она сидела на корточках и внимательно наблюдала за воробьем с пораненным крылом. Его, наверное, сбило вчерашним ливнем, и он лежал, вытянув лапки, на холодной земле. Сидит и внимательно рассматривает его с серьезным видом, как ученый. Не такая она, как все, вот он и остановил на ней свой взгляд. Ни робости, ни убогости детдомовского ребенка. Вся раскраснелась, в широко раскрытых глазах светится бесстрашие и уверенность. Живая и проворная, сидит на корточках, а сама подрагивает, как маленький механизм. Но больше всего поразило то, что с ее лица не сходит улыбка. Как может вызывать радость попавший в беду воробей? А она знай покачивает головкой с широко раскрытым ртом, будто любуется на небывало яркое цирковое представление.

Он смотрел и смотрел, чувствуя, как в этой чужой девочке бурлит непостижимая жизненная сила, сила буйно растущей травы. Маленькая ручонка ухватила воробья за лапку. Он думал, ей жаль раненую птаху, и никак не ожидал, что она вдруг поднимет ее и вскочит. А она размахнулась да как швырнет его изо всей силы. Тот и пискнуть не успел, как перелетел через ограду и упал в траву совсем близко от него. Взгляд девочки скользнул по дуге, которую воробей прочертил в воздухе, проводив его до самой земли. Она была явно возбуждена, личико заливал яркий румянец.

Он смотрел во все глаза. Туфли на ногах, красные женские туфли ей приходилось волочить, потому что они были слишком велики. И очень старые, с царапинами на когда-то темно-красной поверхности и потертостями, через которые проглядывала кожа. Словно горестное, покрытое струпьями лицо.

В душе будто полыхнуло ярко-белым. Он снова взглянул на девочку. Наверное, он не признал бы ее, если бы не выражение лица. Такое же спокойное и безразличное, что и шесть лет назад, когда она перешагивала через свою мать. Да, это она. Она не умерла. Он вдруг ощутил нерушимую связь между собой и этой девочкой. Эта связь накрепко ухватила его, будто вынырнувшая из мрака рука.

И он ушел.

Под вечер он вернулся с двумя большими пакетами еды. Шоколад, печенье, пирожки с фасолью. Пришел как посетитель, чтобы встретиться с детьми. Раздал еду. Они и впрямь, как детдомовцы, которых он помнил с детства, принимали еду смущенно, крепко сжимали в кулачке, но сразу не ели. Он подошел к ней. Ручонки и личико грязные, туфли велики, ножонки в них болтаются, уже стертые, незалеченные как следует, в гноящихся ранках. А ей все нипочем, знай себе улыбается, играет с собственными пальчиками – всё у нее игра. По кусочку сдирает с них вздувшуюся кожу. Будто это не ее пальцы, и она совсем не чувствует боли. Когда он подошел, подняла голову и посмотрела на него. Он взял ее ручонку и положил в грязную ладошку печенину. Она глянула, вроде бы безо всякого интереса. Печенина великовата, сразу не проглотишь. Она жевала ее, наполовину торчащую изо рта, и продолжала, склонив голову, играть с пальчиками. На него больше и не смотрела, словно они хорошо знакомы и видятся каждый день. Он даже засомневался: а вдруг она помнит его?

Он вдруг схватил ее в охапку и поднял высоко над головой. Просторные туфли тут же слетели, босые ноги задрыгали в воздухе. Наверное, он задел место, которое у нее чесалось, и она рассмеялась клекочущим смехом. Печенина вылетела изо рта, стукнув его по голове. Она обратила на это внимание, рассмеялась еще пуще и звонко шлепнула его по голове рукой. Платье развевалось на ветру, из-под него выглядывало девчоночье тело. На животе он увидел шрамик в полцуня[22] длиной, давно зажившая рана. Кожа белоснежная, и шрамик ничуть не уродливый, в форме идеальной дуги, словно пухлые, чуть заносчиво надутые девичьи губы. Или упавшее на девичье тело перышко изящной формы. Красота шрамика изумляла. За жизнь он перевидал ран без числа, но никогда не встречал такой прекрасной, как на этом животике. Казалось, это произведение искусства, а он – его творец.

Он держал девочку высоко над головой, а она колотила по ней. Полмесяца назад он побрил голову, отрос только короткий ежик, и удары получались необычайно звонкие. Ей эти звуки очень нравились, и она беспрестанно хохотала. Он кружил девочку, держа за талию, платьице раскрывалось, как зонтик в дождливый день, и он не переставал любоваться шрамом. Наконец высвободил одну руку, потянулся и дотронулся до него. Шрам был гладкий, как срез агата, и было впечатление, что он слегка вздымается и опускается как морское беспозвоночное.

Он зажмурился. Его охватило ощущение счастья. Широким потоком оно лилось от теплого шрамика, где оставила след холодная пуля. Он вдруг страшно растрогался.

Прошло немало времени, прежде чем он опустил ее на землю. Помог вставить ножки в эти большие туфли. Когда он снова оглядел их, мелькнула мысль, что пятна на них, должно быть – засохшие следы крови. Девочка эти туфли любит, они уже долгие годы ее любимая игрушка.

Он решил взять ее с собой.

И тем же вечером увел ее. Вместе с ней он снова переберется через ограду, вместе с ней снова обретет свободу. Столько всего нахлынуло хорошего, неведомого прежде. Он будто вернулся в свои тринадцать лет. Ограду перемахнул легко, одним прыжком. А эта смышленая девчонка, устроившаяся у него на спине, во время прыжка вообразила, что взлетает, и снова радостно рассмеялась. Жизнь казалась ей еще одной игрой, всегда невыразимо волнующей.

Пожитков у нее не было, только красные туфли.

Уехать он решил на поезде. Нормально идти в своих слишком больших для нее туфлях девочка не могла, поэтому он снял их и посадил ее к себе на плечи. Так, у него на плечах, она и сидела всю дорогу, настолько привыкла, что и слезать не хотела. По дороге на вокзал он купил ей вишен, она выплевывала косточки ему за шиворот, и они скапливались под одеждой. Из-за небольшой простуды из носика постоянно текли сопли, и она вытирала их о его спину.

Наверное, тогда он понял, что слишком сильно любит ее. Когда он купил ей шарик у продавца воздушных шаров, она обрадовалась, но, подержав, отпустила, и шарик улетел. Купил сахарной ваты. Она пожевала без особого удовольствия, и в итоге вся вата оказалась у него на спине. Покупал и ветряную вертушку, и сахарный тростник, и букетики ландышей. Ей все нравилось, она принимала все с удовольствием. Но, немного поиграв, выбрасывала. Видно, особой радости не испытывала, и длилась она недолго.

Они приехали в маленький незнакомый городок. Поезд шел очень долго, уже спустились сумерки. Он высунул голову из окна. Небо казалось удивительно высоким, крохотные ярко-алые пятна в листве деревьев говорили о начале осени. Они и облака, плывущие по гаснущему вечернему небу, создавали впечатление, что все вокруг исполнено светом материнской любви. Из труб приземистых домиков поблизости поднимался дымок с характерным для юга ароматом риса. Пока он всматривался, девочка слезла со спины, высунула голову в окно перед ним и тоже стала глазеть по сторонам.

Они вышли из вагона в заливающую небо и облака вечернюю зарю. Из музыкального магазина слышался низкий мужской голос, исполняющий пылкую серенаду. Похоже, жизнь здесь бьет ключом.

К тому, что произошло в ее раннем детстве, он больше не возвращался. И так ребенок необычный, да еще с поразительной способностью оправляться от ран. Вон как зажила рана на животике. Похоже, детские переживания никак не отразились на ней, она росла и росла себе, как деревце без веток, отметая все, что мешало росту. Он мучился, вспоминая лицо ее матери в луже крови. Но тут же утешал себя тем, что погубили ее мать страсти, а он лишь орудие.

Раньше ее мать он никогда не видел, хотя знал, что она знаменитая художница. В высшем обществе эта элегантная женщина была известна легким поведением, заводила связи с мужчинами из богатых семей и славилась природной любвеобильностью. Молва приписывала рождение ее дочери «непредвиденным обстоятельствам», никто не знал, кто ее отец. Девочка не мешала матери вернуться к привычному образу жизни, и та по-прежнему очаровывала мужчин, причем из-за нее то и дело вспыхивали ссоры. К своему последнему любовнику, известному писателю, она, судя по всему, испытывала настоящую страсть. Вскоре оба запутались в сетях любви настолько, что стали появляться вместе на людях. Нередко он оставался у нее на всю ночь. В конце концов для жены писателя это стало невыносимо. Но она уже много лет была домохозяйкой, их ребенок вырос, и против более молодой и красивой соперницы у нее не было никаких шансов. А писатель расставаться с любовницей не хотел. Тогда жена нашла киллера и заплатила круглую сумму за расправу с художницей. Все это, конечно, останется в тайне – таковы правила его ремесла.

И вот он забрался к ней в дом и убил. Встретить там ее маленькую дочку не входило в его планы, и он выстрелил в нее тоже по законам ремесла. Но того, что она чудесным образом выживет, он и предположить не мог. Не говоря о том, что снова встретит ее. Никак не входило в его планы и то, что он сделал – взял ее с собой.

Они остались в этом городке, и он приобрел уютное жилье. Обставил ей прелестную маленькую комнатку. Ей очень нравилось все красное, и он купил кроватку цвета красной розы, диванчик, обтянутый материей насыщенного розового цвета, темно-красный торшер и коврик цвета опавшей красной листвы. Почистил и подкрасил туфли, и они вновь стали ярко-красными. Положил в шкафчик в ее комнате, и она часто играла с ними.