Тайна девятой планеты. Контракт вслепую

Глава 1

Последнюю свечу Иван поставил за сорок минут до конца смены.

Не руками, конечно: руками на этой буровой давно никто ничего не ставил. Он сидел в кабине оператора, перед ним светились шесть мониторов, под ладонями лежали два джойстика. За стеклом, на пустом буровом полу, манипулятор вынул свечу из магазина, развернул её плавно, как официант поднос, и подвёл к центру. Робот-ключ подъехал по рельсам, обхватил замок, докрутил. На экране побежали цифры момента — норма, норма, зелёный.

На полу ни одного человека — ни крика, ни лязга клиньев, ни мата на трёх языках, только гул верхнего привода и ровное шипение гидравлики.

Иван снял руки с джойстиков, потянулся до хруста в спине и посмотрел на часы. Всё, тридцать пять дней вахты закончились. Завтра вертолёт, потом самолёт, потом дом.

Сменщик пришёл минута в минуту. Иван передал ему дела: глубина, вес на крюке, параметры раствора, что барахлит, за чем приглядывать. Обычный разговор двух людей, которые делают одно дело и доверяют друг другу ровно настолько, насколько надо. Потом он спустился в жилой блок, встал под горячий душ и долго стоял, ни о чём не думая. Семь лет — иногда ему самому в это не верилось.

* * *

Семь лет назад он не знал, как называется большая часть того, что сейчас умел с закрытыми глазами.

Итальянское кадровое агентство предложило ему то, что было: контракт разнорабочим на старую самоподъёмную установку в Суэцком заливе, построенную в Америке ещё до его рождения. Три ноги в мутной зелёной воде, ржавые потёки на опорах, на вертолётной площадке — выцветшая надпись на английском. Её не раз продавали, перекрашивали, штопали и снова гнали работать. В местах, куда трудно было залезть, Иван сбивал краску и находил под ней слои: серый, белый, оранжевый, снова серый, синий. Как-то он насчитал десять — как кольца на спиле дерева, только вместо лет — хозяева.

Сбивал он её игольчатым пистолетом — needlegun, пучок стальных стержней, которые колотят по металлу тысячи раз в минуту. Пистолет вибрировал так, что к вечеру пальцы не могли сжаться в кулак, в ушах стоял звон, а ржавая пыль забивалась под очки, в нос, за воротник. Потом грунт, потом краска, потом следующий участок. И снова. Солнце в заливе не жалело никого: к полудню палуба нагревалась так, что через подошвы ботинок чувствовался жар.

Но Иван не собирался заниматься этим вечно. Его мечта была выше — буквально на уровень выше: буровой пол, место, где всё и происходит.

Он наблюдал за бригадой при каждой возможности: американцы, англичане, пара шотландцев, один молчаливый румын. Работали они адски: двенадцать часов на ногах, в жару, с железом, которое не прощает ошибок. И всё равно после смены часть парней шла в качалку. Иван смотрел на них и думал: если они могут, смогу и я.

Шанс подвернулся на первом же заезде. На утренней планёрке, пока сменный инженер по безопасности бубнил про работу на высоте, к Ивану подошёл буровой мастер. Высокий, седеющий, с лицом, которое солнце и ветер выдубили до цвета старого седла, к тому же русский. Как он затесался в эту интернациональную бригаду, было непонятно, но говорили, что уехал из России давно и получил гражданство где-то в Европе. Звали его Николай. Отчество здесь не было принято, да Иван его и не знал.

Они уже перебросились парой слов в самом начале. Мама у Ивана была русская, отец итальянец, и русский он знал с детства: дома на нём говорили, и родители настояли, чтобы он не забыл язык. Не раз повторяли, что это поможет ему в жизни. Так потом и оказалось.

— Ты дальше что планируешь, Вань? — спросил Николай по-русски.

Вопрос не застал Ивана врасплох, и он ответил не задумываясь:

— В буровую бригаду хочу. Возьмёте?

Николай посмотрел на него внимательно, как смотрят на инструмент перед спуском — нет ли скрытого дефекта. И сказал одно слово:

— Хорошо.

Это слово поменяло всю дальнейшую жизнь Ивана Конти.

* * *

На следующий день он начал учиться. Сначала просто смотрел: шёл спуск инструмента, и Иван стоял у края бурового пола, стараясь никому не мешать. Высоко наверху, на люльке в двадцати семи метрах над полом, работал верховой: выводил свечу из пальцев, заводил её в элеватор, отпускал. Свеча — три трубы, свинченные вместе, почти тридцать метров стали — плыла вниз, покачиваясь, и бурильщик у пульта опускал её точно в замок той, что торчала из клиньев. Двое помбуров уже ждали. Один мазал резьбу смазкой, кистью, широким движением. Второй закидывал на трубу цепь. Рывок — цепь слетает, раскручивая трубу. Потом машинные ключи: огромные, тяжёлые, с челюстями, которые обхватывают замок. Один держит, второй докручивает. Бурильщик натягивает, стрелка момента ползёт вверх. Клинья — вверх, свеча идёт вниз, клинья — на место. Следующая.

Всё выглядело слаженно до мелочей: никто не кричал, никто не объяснял, каждый знал, где ему стоять и что делать в следующую секунду. Как танец, в котором за ошибку платят пальцами.

Поначалу Ивану казалось, что всё просто, и он стоял, смотрел и запоминал, пока бурильщик, пожилой техасец с вечно недовольным лицом и седыми усами подковой, не повернулся к нему и не гаркнул:

— Ты тут в музей пришёл? Согласился помогать — иди помогай. Нехрен перила греть.

И понеслось.

Ему сунули в руки ведро со смазкой и кисть. Потом показали, как подавать оттяжку, когда свеча идёт к центру. Потом — как убирать руки, когда ключ начинает работать, и почему это важнее всего остального. Потом он таскал, подавал, отмывал, держал, отскакивал. Помбуры объясняли коротко, на ходу, иногда одним словом, иногда жестом, иногда руганью. Иван понимал всё с первого раза. Переспрашивать здесь было не принято.

К концу смены у него болела каждая мышца, в голове стоял шум установки — гул лебёдки, лязг клиньев, вой ключа. Ноги слегка тряслись от постоянного напряжения, ладони горели даже сквозь перчатки. Но он был счастлив. Так, как давно уже не бывало.

Особенно когда заметил Николая. Мастер появлялся на полу пару раз за смену, ничего не говорил, просто стоял и смотрел. Иван чувствовал на себе его взгляд, как чувствуют солнце на затылке. А под конец смены Николай подошёл к техасцу, и они заговорили вполголоса, не скрывая, что говорят о нём. Техасец кивнул в сторону Ивана, что-то буркнул, Николай усмехнулся. Иван сделал вид, что ничего не видит, и продолжил отмывать ключ.

Так прошло три дня. Иван приходил на буровую к началу смены и вкалывал вместе с бригадой до конца. Руки привыкали, тело переставало ныть. Он начал видеть, что будет через секунду, раньше, чем это случалось.

А потом всё закончилось.

Не потому, что он сделал что-то не так. Просто спуск закончился, долото дошло до забоя, и началось бурение. Свечи больше не шли одна за другой. Бурильщик сидел за пультом, смотрел на приборы, раствор шёл по кругу, долото грызло породу где-то в двух километрах под ними. Лишние руки на полу были не нужны.

Иван вернулся к своей работе: needlegun, ржавая пыль, звон в ушах, грунт, краска, следующий участок — и снова по кругу. После трёх дней на полу это было особенно невыносимо. Краска будто стала гуще, солнце злее, а слои старой краски на опорах — бесконечными.

Через неделю его так достало, что он решил: всё, подойду к Николаю сам и спрошу прямо. Про перевод, про бригаду, про то самое «хорошо».

Утром он проснулся раньше будильника, умылся, вышел на планёрку. Сменный инженер бубнил про работу на высоте. Иван оглядел людей и не нашёл знакомой седой головы.

— А где мастер? — спросил он у соседа.

— Николай? Улетел утренним вертолётом. Вахта у него кончилась.

Иван постоял, глядя на синий горизонт залива, где уже растворилась точка вертолёта. Потом пошёл за игольчатым пистолетом.

«Хорошо», — подумал он. Наверное, это было просто слово.

Глава 2

Несмотря на то, что Николай улетел, он оставил своему сменщику и бурильщику чёткие указания: Ивана припрягать при каждой возможности, особенно когда работы много.

Иван понял это в тот же день. После обеда хрипнул громкоговоритель:

— Конти, на буровую. Конти, на буровую.

Он бросил needlegun так быстро, что тот ещё пару секунд дёргался на палубе.

Следующие дни снова прошли на полу: он таскал, ставил ключи, отскакивал, мазал резьбу, учился этому сложному и опасному танцу на роторном столе. Техасец по-прежнему смотрел на него так, будто Иван был лишней деталью в хорошо собранном механизме, но больше не орал. Однажды, когда Иван сам, без подсказки, убрал руки с ключа за полсекунды до рывка, техасец буркнул что-то вроде «ну хоть так». От него это звучало почти как орден.

Так прошла первая вахта. Деньги приятно грели карман, и Иван с удовольствием их потратил: море, солнце, шумные компании, красивые девушки, музыка до утра, и ни о чём не нужно думать. Ему было двадцать с небольшим, у него впервые были свои деньги, заработанные по-настоящему, мышцами и мозолями. Он считал, что имеет право.

* * *

На следующей вахте его ждала новость.

Николай уже был на буровой, и не просто был: он добился, чтобы Ивана перевели в буровую бригаду помбуром, а отдел кадров вдобавок предложил постоянный контракт с испытательным сроком в три вахты.

Иван согласился, даже не дочитав бумаги до конца.

Через несколько дней мастер собрался на плановую проверку вышки и позвал Ивана с собой.

— Пошли. Посмотришь, где верховой живёт.

Лестница на вышку шла вверх почти вертикально, в клетке ограждения, со страховочным тросом на инерционной катушке. Двадцать семь метров. Иван думал, что после двух недель на полу он в форме, но на середине подъёма понял, что ошибался. К люльке верхового он добрался мокрым, с колотящимся сердцем и дрожью в коленях. Николай стоял рядом и дышал ровно, будто поднялся на второй этаж.

— Отдышался? Тогда смотри.

Начали с проверки: Николай шёл по вышке медленно, внимательно, трогал каждый болт, каждую шпильку, каждый хомут.

— Здесь всё, что плохо держится, рано или поздно летит вниз. Гайка с такой высоты пробивает каску. Забытый ключ убивает. Так что смотри не на то, что есть, а на то, что может упасть.

Потом он целый час объяснял работу верхового. Как стоят свечи в пальцах, как их выводят, как заводят в элеватор. Как держать страховку. Как читать бурильщика по движению блока, когда рация молчит. Какие узлы вязать на верёвке, чтобы подать свечу к центру и не уронить её на головы тех, кто внизу, и почему узел, который не развяжется под нагрузкой, но развяжется одним рывком, важнее любой новой техники.

К ним присоединился верховой Стивен — рыжий, конопатый, с широкой улыбкой и таким шотландским акцентом, что первые минуты Иван понимал через слово.

Николай кивнул на Ивана и сказал Стивену одно слово:

— Научи.

И Стивен из кожи вон лез, лишь бы научить его всему, что знал.

Николай закончил проверку, черкнул пометки в блокноте, а потом сделал то, от чего Иван застыл. Он не пошёл к лестнице, а подошёл к краю люльки и дал отмашку вниз. Бурильщик кивнул, и талевый блок с элеватором плавно пошёл вверх, остановившись точно напротив мостика верхового.

Николай шагнул на элеватор. Взялся за штроп. Новая отмашка — и мастер поехал вниз, стоя на железе, как на лифте, без страховки, глядя на залив.

— Старая школа, — сказал Стивен с явным уважением, глядя ему вслед. — Он ещё на суше на таких станках бурил, по сравнению с которыми наш — новенький. Динозавры, а не станки.

Потом спохватился и быстро добавил:

— Ты ничего не видел. Понял?

— Понял, — сказал Иван и, сам того не заметив, перекрестился. Так клялся отец, когда давал слово всерьёз.

Отец не был набожным и в церковь ходил только по праздникам, да и то ради матери. Но этот жест значил для него много, и Иван ни разу не видел, чтобы отец нарушил данное так слово. Хотя о многом он не рассказывал никогда, даже если его спрашивали прямо.

Стивен посмотрел на Ивана, хмыкнул и хлопнул его по плечу.

Вечером Иван долго не мог уснуть. Перед глазами стояла одна картинка: мужик за пятьдесят поднимается на двадцать семь метров и даже не сбивает дыхание. А он, молодой, висел на той лестнице, как мокрая тряпка.

Утром за завтраком он спросил Стивена, ходит ли тот в качалку.

— Каждый вечер, — расплылся Стивен. — Почти вся бригада ходит. Пойдём вместе?

Со Стивеном они быстро сдружились: шотландец был добродушным, легко шёл на контакт и смеялся так громко, что его было слышно с вышки на палубе. Он гонял Ивана в зале так же, как учил на вышке: терпеливо, но без поблажек.

— На полу ты силу тратишь, а здесь её копишь, — объяснял он. — Иначе к сорока станешь как наш техасец. Злой и со спиной.

Вахта пролетела удивительно быстро. Когда пришло время ехать домой, Иван посмотрел на себя в зеркало в каюте и не сразу узнал. За тридцать пять дней тяжёлой работы и вечерних тренировок он сбросил лишнее и набрал хорошую мышечную массу. Плечи стали шире, лицо жёстче, руки покрылись мелкими шрамами и мозолями, которые он почему-то рассматривал с гордостью. А по лестнице на вышку теперь поднимался, не останавливаясь на середине.

Терять это не хотелось, и дома он первым делом купил абонемент в лучший спортивный комплекс города.

Зарплата удвоилась, впереди открывались отличные перспективы.

Жизнь налаживалась.

Глава 3

Постепенно Иван втянулся: вахта, дом, снова вахта — тридцать пять дней на буровой, тридцать пять дома. Зал утром, зал вечером, море по выходным. Шумные компании никуда не делись, но стали реже. Деньги он больше не спускал до последнего евро, а откладывал, хотя и сам пока не знал, на что именно. На что-то большее: может, на квартиру, а может, на жизнь, в которой не придётся считать.

Как-то в межвахту к нему в гости заехали парни из бригады. Стивен прилетел из Абердина, Колин, первый помбур, приехал из Ливерпуля, а с ними ещё двое ребят с пола. Они долго сидели на открытой террасе родительского дома. Мама напекла русских пирогов — с капустой, с мясом, с яйцом и луком, — и Стивен ел их так, будто не видел еды с прошлой вахты, нахваливая каждый на своём невозможном шотландском.

Отец жарил мясо на мангале — мамином, русском, а потому по-русски, на шампурах, хотя упорно называл это grigliata. Он посмеивался, подливал вино и с гордостью слушал, как парни хвалят Ивана за работу, а потом как бы между делом спросил, кто научил сына всему этому.

— Мастер наш, Николай. Русский, давно в Европе живёт.

— Русский, — повторил отец. — А фамилия?

Иван пожал плечами: фамилию он не знал. Отец кивнул, перевернул шампуры и надолго замолчал, занявшись почти готовым мясом.

Солнце садилось за холмы, вино заканчивалось, разговоры становились тише.

— Классные вы мужики, — как-то грустно сказал Колин, глядя в пустой стакан. — Жалко, придётся разбежаться.

На него сначала посмотрели с недоумением, а потом завалили вопросами.

— Слышал от сервисников. Говорят, оператор контракт продлевать не будет. А это значит, буровую или на прикол до нового контракта, или на металл распилят. Она же старушка уже. Вон в Сингапуре новые как грибы штампуют. Пора ей на покой.

Все приуныли. Оставалась надежда, что это просто разговоры, но на буровой слухи — как газ в скважине: если пошёл, значит, где-то есть давление.

* * *

Слухи подтвердились в самом начале следующего заезда, когда на общей планёрке начальник буровой объявил: контракт не продлён, скважину ликвидируют, установку снимают с точки и перегоняют в Дубай, в док. Сколько она там простоит и что с ней будет потом, не знал никто.

Для Ивана и его первой бригады это был последний заезд.

Работы хватало. Сначала ликвидация скважины: цементные мосты, один за другим, опрессовка, ещё один мост. Потом подъём инструмента и выкладка трубы на мостки, труба за трубой, тысячи метров стали. Потом крепление по-походному: всё, что могло сдвинуться, упасть или поехать при качке, привязывали, приваривали, зажимали. Консоль задвинули внутрь, вышку раскрепили.

Снятие с точки заняло почти двое суток. Корпус опустили на воду, и он закачался, впервые за долгие месяцы став кораблём. Затем начали поднимать ноги: две вышли из грунта легко, а третья засела в илистом дне так, что её почти сутки размывали водой под давлением, пока грунт не отпустил. Когда нога наконец пошла вверх, на палубе кто-то зааплодировал.

Буксиры взяли установку на тросы и потащили на юг. Суэцкий залив, Красное море, Баб-эль-Мандеб. В Аденском заливе на борт подняли вооружённую охрану, по ночам шли без огней, и на палубу выходить запрещалось. Дальше Аравийское море, Ормузский пролив. Три-четыре узла, день за днём, жара, качка, вахта, которую продлили до самого прибытия.

В последний день перегона Иван поднялся на палубу у опор и долго смотрел на них. Где-то под последним слоем серой краски был и его слой. Одиннадцатый.

* * *

Когда установка встала в доках Дубая, Иван провёл на борту уже семь недель, и билеты на самолёт его ждали. Он закончил последнюю смену и переодевался в раздевалке, когда его нашёл Роб, палубный.

— Иван, зайди к мастеру. Он за тобой послал.

Настроение было паршивое, но Иван наскоро собрался и пошёл в офис буровых мастеров.

— Привет, Ваня, — поздоровался Николай, указывая на кресло. — Кофе будешь?

— Нет, спасибо. Поспать ещё хотел. Такси только через пять часов, и в аэропорт.

— Вместе поедем. Ты же во Франкфурт летишь?

— Да, — кивнул Иван.

— Ну вот, нам одну машину заказали. Отсыпайся, такси будет через четыре с половиной. Вот твои билеты. И рекомендация от меня.

С этими словами Николай протянул ему несколько распечатанных листов.

Рекомендацию Иван прочитал уже в каюте, когда остался один. В ней были лучшие отзывы и высшие оценки. Внизу, над подписью, Николай дописал от руки: «Reliable. Learns fast. Respects the floor. Recommended without reservation».

«Вот мастер, молодец. На прощание такой подарок сделал», — с благодарностью подумал Иван о своём седом наставнике. Он уснул, не раздеваясь.

* * *

В аэропорту, когда они ждали посадку, Николай достал телефон.

— Запиши номер.

Иван записал. Николай убрал телефон в карман и сказал слова, которые снова изменили судьбу Ивана:

— Напиши мне сообщение на неделе. У меня есть знакомые. Работа будет, не волнуйся.

Объявили посадку. Иван сохранил номер одним словом: «Мастер».

Глава 4

Рассказывая родителям о переменах на работе, Иван ожидал чего угодно, но только не того, что случилось.

Отец выслушал его молча: не стал утешать, не спросил, что сын собирается делать дальше. Просто взял телефон, набрал номер и вышел на террасу.

Говорил он долго, и Иван видел через стекло, как отец ходит от перил к мангалу и обратно, кивает, слушает, снова что-то объясняет. Слов было не разобрать, но Ивану показалось, что говорит он не по-итальянски: мягко, быстро, с картавым «р». По-французски? Иван и не подозревал, что отец так свободно его знает. Он хотел спросить у мамы, но она в этот момент очень внимательно резала хлеб.

Наконец отец вернулся и торжественно объявил:

— Завтра едешь в Хорватию. Там открыли учебный центр по буровым киберустановкам, самым новым. Я обо всём договорился. Жить будешь у нашего старого знакомого, Марио Скорсетти. Помнишь его? У него пиццерия в Сплите. Пока не пройдёшь курсы, остановишься у него. Это наш с мамой тебе подарок. Всё-таки первая работа, и с такими отзывами. А с сертификатами на самые новые установки ты без работы не останешься.

— И, сынок, — добавила мама, — напиши Николаю прямо завтра. Наши люди слова на ветер не бросают.