- -
- 100%
- +
– Перед нами поставлена задача эвакуации Главного интендантского управления в Куйбышев.
Стало быть, сдадут Москву! Горестно выходил из кабинета начальника Павел Иванович. Ещё недавно надеялись, что остановят врага на подступах к Киеву, к Смоленску, к Вязьме, к Можайску, однако насколько же он оказался силён. Прёт и прёт, гадина! Захватил юго-западную столицу России – Киев, окружил кольцом блокады северную – Ленинград, и вот уже под угрозой главная столица – Москва. Неужели и впрямь повторится осень 1812 года, пожар Белокаменной, гибель тысяч людей? Неужели настолько немецко-фашистская военная машина оказалась сильнее нашей, советской?!
Ладно, успеем погоревать. В подобные минуты Драчёв умел отставить эмоции на потом, а сейчас сосредоточиться на том, что необходимо сделать. Он отправился в свой кабинет, где лишь мельком глянул на замаскированный собор и Минина с Пожарским, стремительной мыслью обратился к ним с просьбой о заступничестве и начал вызывать одного за другим подчинённых и давать распоряжения по началу эвакуации ведомства. То и дело его самого вызывал к себе Давыдов и тоже распоряжался. И всё это походило на некий бег по коридорам, из кабинета в кабинет, мелькали лица, и у всех в глазах тоска, а на устах немой вопрос: «Что, правда? Это не снится?»
На другой день он отправился на Казанский вокзал лично проверять, как отправляются поезда. Увиденное ужаснуло его, видавшего всякое. Огромные толпы народу хмурым потоком двигались из западных районов столицы на восток, кто с тачками, гружёнными вещами, кто с огромными торбами за спиной. Грузовики с полными кузовами имущества, поверх которого сидят, кутаясь в одеяла, и взрослые, и дети. Собачьи морды, с висящими алыми языками, коты орут, стремясь выскочить из корзин. Даже клетки с попугаями и прочими пернатыми не хотят москвичи оставлять Гитлеру. Того и гляди, у кого-нибудь аквариум увидишь. Лица у всех жалобные, тревожные, перепуганные. А ведь немец ещё не входит в Москву. Да, в шесть утра по уличному радио объявили, что на одном из участков обороны фронт прорван, но это всё равно ещё в ста километрах, не меньше недели надо фрицам, чтобы до Москвы дойти, а то и больше. Вдруг да и остановят его на Можайской линии обороны? И кстати, сейчас на Бородинском поле идёт сражение, только теперь не с французами, а с германцами.
А французишки-то на сей раз вообще малохольными оказались, быстро на спинку повалились перед гуннами, в мае прошлого года Гитлер начал войну против них, а уже через месяц войска вермахта, торжествуя успех, входили в Париж. Эх, не могли теперь попросить Сталина прислать второй Русский экспедиционный корпус, потому что Сталин, в отличие от императора Николая, показал бы им свой советско-грузинский кукиш.
Когда в прошлом году немцы ещё только пересекли 10 июня границу Франции, обойдя в Бельгии оборонительную линию Мажино, французское правительство в тот же день в полном составе драпануло, сначала – в Тур, а потом ещё дальше – на юг, в Бордо. Следом за правительством бежало и население, все дороги оказались открыты, и уже 14 июня немецкие сапоги – шингдерасса-бумдерассаса! – печатали шаг по парижским улицам, проходя под Триумфальной аркой, на стенах которой все без исключения битвы 1812 года нагло обозначены как победы Наполеона…
Машин на улицах столько, что движение медленное, быстрее пешком. И, доехав до улицы Кирова, бывшей Мясницкой, Павел Иванович вышел из своей служебной «эмки», шёл, опережая её, но и в толпе задерживался, и водитель Рогов догонял, звал вернуться в машину.
А в людском потоке слышалось ужасное, озлобленные москвичи выплёскивали всё, что давно накопилось или всколыхнулось только сейчас.
– Предатели! Всё нас агитировали, а сами первыми…
– Со всеми манатками бежали.
– А ещё говорят: капитан уходит последним.
– Так то капитан, а какие они капитаны!
– Шкурники! А выдавали себя за идейных борцов.
– А Сталин-то?
– Первым и бежал наш Иосик Виссариосик!
– Неправда! Сталин в Кремле.
– А ты откуда знаешь? Тебе ангелы сообщили?
– Не может быть, чтобы он… Я ему верю!
– Верю, верю каждому зверю, а этому ежу погожу.
– Да никого уже из этих гавриков нет в Москве, ещё ночью свалили.
– А ты откуда знаешь? Или ты им бежать помогала?
– Не помогала, а знаю. А то развелось тут доверчивых…
– А у меня сестра работает при Молотове горничной. Говорит, сказал ей: «Оставайтесь тут при немцах, только не особо угождайте им».
– И сам драпанул?
– Конечно, а что ж он, под немцем останется?
– Тихо! Вон, за нами след в след какой-то генерал пешедралом чапает.
Не верилось ушам. Ещё недавно, при Ежове, да и при Ягоде, этих краснобаев пачками бы затоваривали на Лубянку. А ещё считается, что всю крамолу Большой террор выкосил.
– Товарищ генерал, что скажешь?
– Эй, генерал! Что молчишь?
– Не успел со своими удрапать, с народом теперь тикаешь?
– Не поддавайтесь панике, товарищи! – спокойным тоном, но громко и повелительно отвечал Драчёв. – Да, эвакуация. Но это не значит, что Москву обязательно сдадут.
– А Сталин где?
– Твёрдо могу сказать, что Иосиф Виссарионович на своём рабочем месте в Кремле.
Здесь он малость приврал. То, что Сталин в Кремле, он знал вчера, а где сегодня – ему неведомо.
– В Лондоне Сталин, – сказал какой-то дед. – В параличе. Его Молотов с Калининым на носилках в самолёт и – в Лондон.
– А почему именно в Лондон?
– Там врачи.
– А у нас врачей нет?
– Не такие.
– Просто наши врачи бояться станут – вдруг, помрёт, на них всё спишут и – пиндец.
– А почему метро закрыто?
– Ни разу за шесть лет не закрывалось, и на тебе!
– Эй, генерал, почему метро закрыто?
– Там готовят убежища, – вновь вынужден был приврать Драчёв, хотя знал, что вчера вечером по приказу Сталина Каганович распорядился подготовить Московский метрополитен к уничтожению. И сейчас там не убежища готовили, а закладывали взрывчатку. Но как он мог ответить этим отчаявшимся и поблёкшим от горя людям? Что Сталин драпанул? Что метро взорвут? Тем самым он только усилил бы злобу и панику. И приходилось врать. Но врать уверенным голосом, и Повелеваныч видел, что люди ему верят. Как говорится, ложь во спасение…
– Брехня всё это, – тем не менее сказала какая-то вредная бабка. – Метро закрыли потому, что туда Москву-реку пустили, вот что я вам скажу.
– А Яузу? – ехидно спросил кто-то.
– И Яузу. Что ржёте? Ну, ржите, жеребцы.
И понеслось дальше:
– А я знаю, что всю воду в Москве скоро отравят, уже ядов тысяча двести тонн завезено из Владимира.
– А что во Владимире? Производство ядов?
– Так там река такая есть ядовитая.
– Зачем травить воду, если подо всей Москвой уже взрывчатку закладывают. Немец подойдёт, а мы – дрызнь!
– А может, как при Наполеоне лучше? Впустить Гитлера, а Москву и поджечь.
– Может, и так. Тоже выход.
– А я говорю, правы немцы, что в первую очередь жидов бьют. От них вся напасть.
– Так не жиды же к Москве сейчас рвутся.
– Зато где в магазине директор жид, там заранее уже всё вывезено.
– Да бросьте вы чепуху молоть! Там вывезено, где директор жулик.
– Так жид и жулик – всё на «ж» начинается.
– И жопа тоже.
По толпе прокатился злой смех.
– А мы шли через Старую площадь, так там в ЦК партии все двери и окна настежь, и оттуда бумаги летят. В неомыслимом количестве! Всё какие-то документы.
– Может, деньги?
– Сам ты деньги!
– Деньги уже впереди своих хозяев отвакуировались.
На углу Мясницкой и Кривоколенного грабили магазин. Там шла настоящая битва, доносились истошные женские визги и хищные мужские крики: «Убью!», «Не хапай!», «Башку проломлю, сука!». Толпа опасливо стороной обходила побоище, бормоча:
– До чего дошло озверение народа!
– Свят, свят, свят!
– Вот тебе и Сталин! А мы в него верили.
– Эй, генерал, где твоё войско?
– На передовой, – ответил Драчёв, сердясь. – Ваше бегство прикрывает.
– А ты-то сам куда? Тоже ведь драпаешь?
– Я еду проверять обстановку на Казанском вокзале, да застрял тут с вами.
– А ты бы на воздушном шаре.
– К аэростату прицепился бы и быстренько…
– А слыхали, что уже медаль готовят?
– Какую?
– «За бегство из Москвы». На драповой ленточке.
И снова недолгий злой смех.
– А ещё говорят, кто в Москве останется, тех газами потравят. Чтоб немцам не доставались.
– Логично.
– Ой, ужас, ужас!
– Несомненно. Зачем же такую ораву слуг Гитлеру оставлять?
Из одной машины кот всё-таки убежал, и девочка громко рыдала, а мама ругала её, не до котов сейчас, свалил – и чёрт с ним.
– Ловите его! – кричали пешие беженцы.
– Да куда там! Вёрткий, зараза!
– И всё вот ради этого мы страдали! Революция, Гражданская война, голод, тиф, индустриализация…
– Всё псу под хвост.
– А кто пёс-то?
– Известно кто, Гитлер.
– А может, Сталин?
– Да ни тот, ни другой. Жиды! Это они всё затеяли.
– Да пропади ты со своими жидами. Жиды ему…
– А ведь только-только жить начали…
– Не дают России вздохнуть, сволочи.
– «Гремя огнём, сверкая блеском стали…» – ехидно пропел кто-то, а другой остроумно подхватил:
– Бежали так, что пяточки сверкали!
– Ежова на вас нет!
У Кировских ворот из магазина мехов вытаскивали последние шубы, в основном мародёрствовали женщины.
– Перед немцем щеголять будут.
– В подстилки готовятся.
– Кому – война, а кому – на-на.
– А я видел, в парикмахерской мадамы завивки делали, причесоны всякие.
– Всё равно их газами потравят.
– Так им и надо, шлюхам!
На площади Кировских ворот Рогов свернул вправо, и Павел Иванович вернулся в «эмку». На Чистопрудном бульваре стало легче, и довольно быстро вырулили в Большой Харитоньевский переулок. Здесь толпы почти не оказалось, и генерал облегчённо выдохнул Пушкиным:
В сей утомительной прогулкеПроходит час-другой, и вотУ Харитонья в переулкеВозок пред домом у ворот…– Народ-то как обозлён, – покачал головой Михаил Иванович.
– Ещё бы… – пробормотал в ответ Павел Иванович. – Только я не понимаю, почему такая паника. Немцу до Москвы ещё семь вёрст киселя хлебать. А зарядят дожди, он и вовсе увязнет. Его танки тяжелее наших.
– Отчаялись. То думали, как пришли, так и вытряхнем гадов. Потом, что дальше Минска не пустим. Потом – дальше Киева, Смоленска. А они, мерзавцы, за три с половиной месяца до Можайска добрались.
– А вы, Михаил Иванович, слыхали такую поговорку: «Загнать за Можай»?
– Слыхал, конечно.
– Это когда Минин и Пожарский поляков выгнали, они их от Москвы до Можайска прогнали и дальше. А сейчас фрицы пока ещё Можайск не взяли. Так что, рано паниковать, братцы.
На Садовом кольце снова возник затор. Здесь два угрюмых потока людей и машин двигались параллельно друг другу, один – в сторону Казанского вокзала, другой – в сторону Курского.
– «По садам и по бульварам растекается Москва», – с тяжким вздохом пропел Рогов строчку из жизнерадостной песни братьев Покрасс на стихи Лебедева-Кумача «Москва майская», но теперь ни жизни, ни радости в голосе водителя не звучало ни капли, и генерал нарочно подхватил и пропел так, как песню исполняли обычно – весело и бодро:
– «Кипучая, могучая, никем непобедимая. Страна моя, Москва моя, ты самая любимая!»
– Да уж… – снова вздохнул водитель.
– Что «да уж»! – укоризненно ответил Драчёв. – Михаил Иванович, вы на себя зря берёте роль Михаила Илларионовича и во второй раз отдаёте приказ отдать Москву неприятелю. Рановато. Подверглись общей панике? Отставить!
– Есть отставить, – ответил водитель и снова вздохнул, медленно продираясь сквозь скопище людей и машин на другую сторону Садового кольца. Целый час прошёл, покуда ему удалось юркнуть в Старо-Басманную, ныне улицу Карла Маркса. – Ну, товарищ генерал, на Кырлу-Мырлу выбрались, скоро должны доехать и до Казанского.
Свернув с Карла Маркса в Басманный тупик, ехали ещё полчаса, стараясь не задавить кого-нибудь в толпе беженцев, и наконец, выбрались к западному фасаду красивейшего московского вокзала, который архитектор Щусев строил много лет, и последний этап строительства закончился только год назад. Теперь здесь царило столпотворение, и прежде, чем лезть в это человеческое месиво, Павел Иванович незаметненько перекрестил себя в том месте, где у православного человека должен висеть нательный крестик.
Через пять часов, окончив все дела и проверив ход эвакуации ГИУ из Москвы в запасную столицу, как отныне именовали Самару, она же Куйбышев, генерал-майор Драчёв возвращался на своей служебной «эмке» в обратном направлении. Смеркалось, и теперь потоки беженцев как будто устали, поредели, машина ехала быстрее, чем утром, когда от Красной площади до Казанского вокзала пришлось добираться три с половиной часа вместо обычных двадцати минут. И если утром бегство двигалось в одну сторону, с запада на восток, то теперь оно таковым и оставалось, только справа шла полоса, по которой можно ехать встречно, лишь время от времени останавливаясь, чтобы тебе уступили путь.
– Чего я только не насмотрелся, пока вас ждал, – сказал водитель.
– Воображаю.
– Одну бабу три такие же, как она, схватили, баул у неё отобрали, и как принялись рвать: «Надвое её, надвое!» Только давай её разорви, по тройке лошадей надо с двух сторон. Что с людьми творится! Будто зря мы двадцать лет воспитывали коммунистическое сознание. А вы как считаете, Павел Иваныч, можно вообще его воспитать?
– Коммунистическое сознание? – задумался генерал. – Думаю, можно. Но не за двадцать лет. Вон, христианское сознание. Веками воспитывали, а так всему человечеству и не привили.
– Притом, что Христос, думаю, был не глупее Ленина.
– Не глупее. И даже в жертву себя принёс.
– А что Давыдов говорит?
– Да я с ним там мельком виделся. Но он полон уверенности, что эвакуация – мера временная.
– Эх, Павел Иваныч, нет ничего более вечного, чем временное.
– Это вы правы, Михаил Иванович. Казалось бы, глупость человеческая сколько раз высмеяна, изучена и всё такое, хочется чтобы она кончилась, а она вечна.
– Глупость, конечно, вредная вещь, согласен. Но ведь без дураков скучно!
– Это точно, – усмехнувшись, вздохнул Драчёв. – К тому же, не будь дураков, как бы мы знали, кто умный, а кто дурак?
На Кузнецком Мосту уже оказалось совсем спокойно, люди шли по своим делам, никуда не спешили, останавливались около окон ТАСС – так теперь назывались воссозданные с началом войны известные с двадцатых годов окна РОСТа. Сегодня здесь красовались картинки Кукрыниксов «Что Гитлер хочет – и что он получит».
– Как считаете, товарищи, получит? – спросил он прохожих.
– Не сомневайтесь, товарищ генерал! – бодро ответил какой-то румяный юноша.
– Не сомневайтесь… – проворчала женщина с серым лицом и поспешила прочь.
Вернувшись в «эмку», Драчёв сказал:
– Слушайте, Михаил Иванович, а давайте мимо Старой площади проедем?
– Мне не жалко, – ответил Рогов и от Лубянки поехал не прямо, а свернул налево.
Старая площадь выглядела нехорошо. Окна и двери закрыты, но в воздухе запах гари, дворники поспешно сметают отовсюду листы бумаги и жгут их, а заодно и выброшенные целые папки с бумагами, снуют милиционеры. Один из них тормознул машину, взял под козырёк, произнёс вопросительно:
– Товарищ генерал-майор?
Драчёв с недовольным видом показал ему удостоверение, и тот сухо ещё раз откозырял:
– Проезжайте, товарищ генерал-майор. Просьба: не задерживайтесь, пожалуйста.
Вернувшись в здание бывших Средних торговых рядов, Павел Иванович, закрывая шторы, мельком спросил собор:
– Ну что, Василий Яковлевич, как тут?
И сразу же нырнул в дела. Секретарь Виноградов принёс ему бутерброды и чай, но этот лёгкий ужин так же неторопливо пробирался с тарелок и из чайного стакана в генерал-майора, как сегодня они с Михаилом Ивановичем ехали на вокзал.
А в полночь всех вызвал к себе Хрулёв:
– Ну что, товарищи, денёк нынче выдался на славу. Наелись говна московского под завязку. Сколько же у нас, оказывается, ещё контры недобитой! Пора Берии продолжить дело Ягоды и Ежова. – Он вдруг усмехнулся: – Помните, когда Ежов Ягоду расстрелял, появился анекдот? Что в детском садике поставили спектакль: «Сказка про то, как ёжик ягодку съел».
Никто не засмеялся, только улыбнулись скептически. За день не осталось сил на смех.
– Все доклады я выслушал, – продолжил Андрей Васильевич, видя, что людям не до шуток. Он явно хотел их малость расшевелить, да не удалось. – Обстановка на нынешний час такова. Подготовка к эвакуации идёт полным ходом, все со всем справляются. Предвижу вопрос: когда кончится паника? Паника, товарищи, остановлена. Вспышки мародерства строго пресечены. Самые дерзкие организаторы паники и грабежей быстро приговорены и расстреляны. К сожалению, нашлись некоторые в кавычках товарищи, которые были застигнуты в момент сожжения партбилетов. Не задаю вам вопросов, но сразу сам отвечаю на то, о чём многие из вас хотели бы спросить, но ввиду служебной этики, спрашивать не станете. Во-первых, товарищ Сталин в Москве и никуда эвакуироваться не собирается, заботясь лишь о других, чья эвакуация необходима.
Слава тебе Господи! Драчёв мысленно перекрестился. Выходило, что он не наврал людям.
– Во-вторых, метро взрывать не будут, – продолжил главный по тылу. – Оно будет полностью использоваться и как средство подземного передвижения, и как надёжное бомбо- и газоубежище. Там всё уже подготовлено и в восемнадцать сорок пять по Кировско-Фрунзенской линии прошёл первый поезд. Так что наш метрополитен не работал всего лишь меньше суток.
Слава тебе Господи ещё раз! И про метро не наврал он беженцам.
– С завтрашнего дня, – продолжал Хрулёв, – жизнь войдёт в своё обычное русло. Все магазины откроются. Все заводы и фабрики продолжат работу и будут постепенно эвакуироваться на восток. Разработанный Советом по эвакуации план продолжает успешно осуществляться. Кто из вас слышал выступление Пронина?
Поднялось лишь три руки. В конце июня вышло постановление о запрете домашнего радио, радиоприёмники предписывалось сдать на хранение в ближайшее почтовое отделение, и выдавалась квитанция, по которой потом можно было бы получить имущество обратно. За неисполнение грозило до восьми лет тюрьмы. И чтобы послушать радио, приходилось идти на улицу к ближайшему общедоступному громкоговорителю. Только высшее руководство страны имело привиллегию слушать радио у себя дома. Хрулёв к этой категории граждан относился, в отличие от остальных присутствующих в его кабинете.
– Понимаю вашу занятость, товарищи. Я слушал. Наш замечательный председатель Мосгорисполкома выступил по радио уверенно и ярко. Он доказал, что никаких поводов для паники не имеется, и закончил свою речь словами: «Москва была, есть и будет советской!» К тому же и обстановка на линии обороны стабилизировалась. – Хрулёв взял указку и подошёл к карте боевых действий, на которой синими стрелками обозначались вражеские действия, красными – наши. – Немцам удалось сделать рывок в сторону Малоярославца на двадцать километров, но сам город по-прежнему в наших руках, и немцы остановлены.
По залу пробежала лишь лёгкая рябь одобрения. Все уже привыкли, что немцы делают рывки, наши их останавливают, фронт ненадолго стабилизируется, а потом снова неуклонно ползёт, как змея, слева направо по карте СССР, широка страна моя родная.
В этот момент Драчёв подумал, знают ли немцы о том, что творилось сегодня в Москве. Вероятно, не знают. Иначе им хватило бы тысячи десантников-штурмовиков, чтобы сбросить их парашютами на столицу и воспользоваться творившимся хаосом.
Разумеется, мысль свою он никогда бы не высказал вслух, если только когда лет двадцать пройдёт.
Ему, конечно, хотелось бы спросить по поводу здания на Старой площади, что там было, и действительно ли весь наш огромный аппарат ЦК партии бежал, сверкая пятками. Здесь он не стал бы никому рассказывать услышанный в толпе беженцев анекдот про медаль «За бегство из Москвы» на драповой ленте. Ему не хватало человека для откровенного разговора где-нибудь на берегу реки с удочкой или на охотничьем привале вдалеке от чужих ушей.
– Но даже в такие невесёлые дни есть, над чем посмеяться, – всё ещё хотел развеселить подчинённых главный по тылу. – Есть такие вещи, что и уворуешь, а не унесёшь. Знаете, что одновременно самое тяжёлое и самое лёгкое? Захочет – от одной мысли взлетит, не захочет – подъёмным краном не поднимешь. Но сейчас не о нём. На складе эвакуированного двести тридцатого завода Наркомата авиационной промышленности оставались запасы спирта. Бригада грузчиков и шоферов, присланная для вывоза неэвакуированного имущества, взломала замки и воспользовалась спиртом. Но нет бы, дуракам, вывезти его куда-нибудь подальше и там распить. Но нет, эти раздолбаи настолько горели желанием, что принялись разбавлять и глушить спирт на месте, и в итоге их обнаружили скотски пьяными там же, на складе. Причём один намеревался вылезти через подпотолочное окошко, застрял в нём, да так в застрявшей позе и уснул.
– Вот бегмозлые! – не сдержался от реплики начальник Управления снабжения горючим. Слово «безмозглые» прозвучало в его устах именно как «бегмозлые», и все, поглядев на него, увидели, что он пьян.
Этой достаточно новой службе в составе всего интендантского ведомства как-то пока не везло. Созданное в феврале 1936 года Управление снабжения горючим РККА возглавил умница полковник Мовчин, но уже в декабре 1937-го кровавая рука Ежова дотянулась до его горла, и бедного Николая Николаевича ни за что ни про что причислили к врагам народа в составе преступной группы Тухачевского и расстреляли на полигоне в Коммунарке. После Мовчина всем следующим начальникам не везло, и родился афоризм: «У горючего судьба горючая».
Сейчас имелся на примете один толковый кандидат, начальник первого отделения Управления службы горючего майор Никитин, но парню всего двадцать шесть лет, куда? До майора в такие годы дослужился – уже молодец. Хотя Драчёв, например, не посмотрел бы на возраст, потому что и сам в молодости довольно быстро повзрослел, и не в двадцать шесть, а в двадцать вполне, пожалуй, мог бы справляться с обязанностями начальника такой инстанции, как служба горючего и смазочных материалов.
Другим хорошим кандидатом являлся нынешний заместитель начальника Управления снабжения горючим Кормилицын, ему сорок один, перед войной работал в «Главнефтесбыте», непьющий…
Впрочем, служба горючего не подчинялась ГИУ, отдельно входила в состав Наркомата обороны, и в данном случае он мог выступать перед Хрулёвым только как советчик.
– Да он в зюзю! – возмутился Давыдов, сидящий рядом с Драчёвым.
– Э, брат! – с усмешкой, но строго произнёс Хрулёв. – Да ты, я вижу, горючее употреблял, а смазочными материалами не закусывал.
Тут уж все засмеялись, потому что в русском народе отчего-то всё связанное с пьянкой непременно кажется смешным. Ну, разве только, если пьяный дурак не сбил кого-то насмерть на машине или не зарубил топором членов своей семьи или соседей.
– Тьжол день, – пробормотал предмет насмешек и ещё больше окосел, как бывает, когда выпившего человека разоблачат, что он наклюкался.
– А у нас всех был лёгкий! – возмутился начальник тыла. – Мы на пляжах отдыхали. Уведите его, будьте любезны, а то запах такой, что мы сейчас все ему завидовать начнём.
Когда проштрафившегося увели под белы руки, Хрулёв сам защитил выпивоху:
– Везёт мужику, что в его ведомстве всё без сучка без задоринки, не то бы разжаловать да в штрафные роты. Пьёт, но службу знает. Мне тут рассказывали про одного лётчика: как напьётся, летит и сбивает фрицев, а как трезвый – ни одной победы. И по какому приниципу такого награждать? С него пример брать станут… Вот беда, не правда ли?
Совещание продолжилось. В час ночи Павел Иванович отчитался о своих достижениях, доложил и о том, что ему удалось связаться по телефону с монгольскими товарищами:
– В Монголии чуть ли не с первых дней войны создан фонд помощи РККА, но теперь они обещают более интенсивную помощь и в ближайшие дни прислать двенадцать тысяч комплектов тёплого обмундирования, десять тысяч тонн мяса, три тысячи лошадей, тысячу верблюдов и две-три тысячи индивидуальных подарков для бойцов Красной армии со всем необходимым в быту солдата. Мне лично по телефону обещал товарищ Чойбалсан.
– Оперативно! – похвалил Хрулёв. – Хорошее подспорье.
Совещание завершилось в половине второго ночи, все отправились по кабинетам продолжать работу, которой невпроворот, и, войдя в свой кабинет, Павел Иванович с тоской глянул на диван. За последние трое суток он спал урывками не более пяти часов в общей сложности. Ох, как бы он сейчас с наслаждением рухнул на него и уснул! Но он сжал себя, сел за письменный стол и принялся строчить всевозможные распоряжения на завтра, не терпящие проволочек, ведь их нужно будет выполнять на рассвете.