- -
- 100%
- +
— Может, я запоминаю.
— Ты всегда запоминаешь. Но всё равно пишешь.
Несколько мгновений оба молчали.
— Я просто хочу увидеть это место, — сказал Газар наконец.
— Зачем?
— Потому что никто не знает, что там.
— И это для тебя достаточная причина?
— Обычно да.
Мира покачала головой.
— Ты и в Богфоре таким был.
Газар немного удивился.
— Мы почти не разговаривали.
— Зато тебя знали все старики. Помнишь Вейра? Ты однажды полдня ходил за ним по берегу, потому что он не сумел объяснить тебе, отчего после дождей меняется цвет воды. Вечером он жаловался всем, что от тебя легче спрятаться в реке, чем ответить на один вопрос.
На мгновение разговор будто споткнулся о прошлое, которого оба обычно не касались.
Газар отвёл взгляд первым.
— А человек, который был здесь утром? Талвин сказал, ты посылала за церковниками.
Мира поджала губы.
— Дарн. Пришёл ещё до рассвета. Белый как полотно, руки дрожат, всё на дверь оглядывается. Сказал, что у старого моста видел какую-то тень и не может выбросить её из головы. Я велела ему дождаться ваших, но он ушёл. Сказал, что ему надо пройтись и, что потом вернётся.
— Он говорил, что именно его так напугало?
Мира покачала головой.
— Толком — нет. То собака, то человек, то «не знаю что». С утра он сам себе противоречил. Я пыталась усадить его, дать поесть, но он всё ходил от окна к двери. В конце концов, заявил, что ему надо проветрить голову, и ушёл.
— И с тех пор не возвращался?
— Нет.
Газар уже хотел снова спросить о Рагне, когда дверь «Волчьего Клыка» распахнулась вместе с порывом холодного ветра. Пламя ближайшей свечи пригнулось, по полу протянуло запахом мокрой земли.
Мира подняла голову.
Улыбка исчезла с её лица.
— Дарн.
Мужчина остановился на пороге.
Ничего чудовищного в нём не было. Обычный дорожный плащ, заляпанные грязью сапоги, несколько дней небритое лицо. Но выглядел он так, словно с рассвета ни разу не присел. Волосы слиплись у висков, под глазами легли тёмные тени, а пальцы не знали покоя: то сжимались, то тёрли ладонь, то цепляли кожу возле ногтя.
Дарн оглядел зал, потом улицу за спиной и только после этого закрыл дверь.
— Чего смотришь? — буркнул он Мире.
Она медленно положила тряпку на стойку.
— Жду, когда ты наконец зайдёшь.
— Я уже зашёл.
— Ты полминуты стоял в дверях и выпускал тепло.
Дарн бросил взгляд назад, будто проверяя, действительно ли запер дверь.
— Так лучше?
— Намного.
Он подошёл к стойке и только теперь заметил серую рясу Газара. На лице мелькнула досада.
— А это ещё кто?
— Тот, за кем ты утром сам просил послать.
— Я не просил.
Мира подняла бровь.
— Нет?
— Я спросил, есть ли кто-нибудь из Церкви поблизости.
— Ты сказал: «Мира, ради всех богов, найди кого-нибудь из церковных, пока я не рехнулся».
Дарн поморщился и провёл ладонью по лицу.
— Я был не в себе.
— Вот наконец мы с тобой в чём-то согласны.
Обычно Дарн, похоже, ответил бы. Сейчас лишь устало махнул рукой.
— Налей мне.
— Воды.
— Я похож на лошадь?
— Сегодня лошадь выглядела бы лучше.
На мгновение уголок его рта дрогнул. Почти улыбка. Потом Дарн снова покосился на окно, и она исчезла.
Мира поставила перед ним воду.
— Сядь.
— Я и стоя могу.
— С утра можешь. И с утра же у тебя руки трясутся.
Дарн посмотрел на собственные пальцы, словно только теперь заметил дрожь, и резко сжал их в кулак.
— Холодно.
— В зале жарко.
— Тогда отстань.
Он всё-таки сел.
Газар не стал доставать бумагу. Дарн заметил бы это движение и, скорее всего, снова ушёл бы.
— Мира сказала, возле старого моста что-то случилось.
— Ничего там не случилось.
— Хорошо.
Дарн поднял голову.
— Что — хорошо?
— Я говорю: ничего не случилось.
— Я услышал.
— И всё?
— А что ещё?
Несколько мгновений Дарн смотрел на него с явным недоверием.
— Ты же из Церкви.
— И что с того?
— И не будешь спрашивать?
— Ты только что сказал, что спрашивать не о чем.
Дарн раздражённо выдохнул.
Мира подвинула кружку ближе.
— Пей.
Дарн сделал несколько больших глотков. Вода плеснула на подбородок; он вытер её рукавом и некоторое время смотрел в кружку.
— Там была какая-то дрянь.
Газар не пошевелился.
— Где?
— За мостом. Там кусты начинаются.
— Ты шёл один?
— А какая разница?
— Никакой. Просто спрашиваю.
— Один.
С улицы донёсся грохот колёс по камню. Дарн вздрогнул так резко, что кружка стукнула о стол. Вода выплеснулась на его пальцы.
Он быстро обхватил сосуд обеими руками, будто надеялся скрыть дрожь.
— Сначала я решил, что собака, — продолжил Дарн. — Или волк. Темно было.
— А потом?
— Потом оно встало.
Газар нахмурился.
— На задние лапы?
— Не знаю.
— Ты сказал «встало».
Кулак Дарна с глухим стуком опустился на стол. В кружке плеснула вода.
— Я знаю, что сказал!
За соседним столом оборвался разговор.
Дарн поймал несколько чужих взглядов и на миг замер.
— Чего уставились? — бросил он уже тише.
Посетители отвернулись.
Дарн разжал кулак и провёл ладонью по столу, размазывая пролитую воду.
— Не знаю я, как оно стояло. Может, и раньше на двух ногах. Я увидел только силуэт.
— Хорошо.
— Хватит говорить «хорошо».
— Тогда не буду.
Дарн покосился на него, словно пытался понять, издевается тот или нет.
— Глаза видел? — спросил Газар после паузы.
Пальцы Дарна замерли.
— Видел.
— Какие?
— Обычные.
— Цвет?
— Не помню.
— Большие?
— Да какая разница?!
Он снова повысил голос, но теперь лишь резко отодвинул кружку. Глина скребнула по столу, вода перелилась через край.
— Почему всем нужны эти проклятые глаза? Какая разница, какого они были цвета?
— Мне никакая.
— Тогда зачем спрашиваешь?
Газар чуть наклонился вперёд.
— Потому что тебе есть.
Дарн замолчал.
Мира перестала протирать стойку.
— Что было не так с глазами? — спросил Газар.
Дарн долго смотрел на разлитую воду. Когда заговорил, злости в голосе почти не осталось.
— Оно понимало, что я его вижу.
За очагом треснуло полено.
— Звери тоже понимают, когда на них смотрят, — осторожно сказал Газар.
— Не так.
Дарн поднял голову.
— Я знаю, как смотрит волк. Знаю, как собака смотрит. А это… оно будто ждало, что я сделаю.
Он потёр ладонями лицо.
— Я весь день его вижу.
Мира нахмурилась.
— Что значит — видишь?
— Вот то и значит.
Дарн постучал двумя пальцами по виску.
— Закрываю глаза — оно там. Открываю — всё равно помню. Кусты. Мост. Эти глаза.
— Утром ты этого не говорил.
— Потому что утром я ещё надеялся забыть!
Последнее слово разнеслось по залу. Несколько человек снова обернулись.
Дарн ссутулился.
— Потом пошёл домой. Не смог сидеть. Пошёл на рынок. Потом к реке. Потом опять к мосту.
Газар удивлённо поднял брови.
— Ты вернулся?
— До поворота.
— И?
Дарн коротко, зло усмехнулся.
— И развернулся.
Он посмотрел в кружку.
— Вот такой я храбрец.
Мира опёрлась ладонью о стойку.
— Дарн…
— Не надо.
— Я ничего не собиралась говорить.
— Именно. Все сегодня ничего не собираются говорить.
Он резко поднялся. Стул скрипнул по полу.
— Я здоровый мужик. У меня нож был. Я с кабаном однажды нос к носу столкнулся и не побежал. А тут увидел какую-то дрянь в кустах…
Дарн осёкся. Челюсть напряглась.
Газар понял, что мучило его весь день не меньше самой тени.
Собственный страх.
— Ты правильно сделал, что ушёл, — сказал он.
Дарн вскинул голову.
— Не жалей меня.
— Я тебя не жалею.
— Тогда не говори со мной как с ребёнком!
— Я говорю, что лезть ночью в кусты к неизвестному существу было бы глупостью.
— А убежать — нет?
— Если это спасает жизнь — нет.
Дарн смотрел на него несколько секунд. Казалось, ответ должен был успокоить, но он лишь дёрнул ворот плаща, словно тому внезапно стало тесно на шее.
— Ты не видел его.
— Нет.
— Поэтому тебе легко рассуждать.
— Возможно.
— «Возможно»…
Дарн отошёл от стола, сделал несколько шагов к двери и вернулся. Он словно не мог оставаться на одном месте.
— Я ведь знаю, что видел.
Газар промолчал.
— Знаю, — повторил Дарн уже громче. — Это было не животное.
Мира тихо произнесла:
— Хватит на сегодня.
— Нет.
— Дарн.
— Он хочет знать.
— Я уже достаточно услышал, — сказал Газар.
Дарн посмотрел прямо на него.
— Врёшь.
Газар почувствовал, как внутри что-то напряглось.
— Почему?
— Потому что ты всё это время ждёшь одного.
— Чего?
— Чтобы я назвал его.
Мира медленно вышла из-за стойки.
— Не надо.
Дарн усмехнулся.
— Вот. И ты туда же.
— Я сказала: не надо.
— С утра все делают вид, будто от одного слова мир развалится.
— Иногда разваливается, — спокойно ответил Газар.
Дарн перевёл взгляд на него.
— Боишься?
— Осторожничаю.
Дарн провёл большим пальцем по костяшкам другой руки. Пальцы заметно дрожали.
— Я просто увидел в темноте какую-то тварь. Испугался. Вот и всё. Обычный страх.
— Дарн, — предупредила Мира.
Он будто не услышал.
— Хотите знать, что там было?
Газар поднялся.
— Нет.
Ответ прозвучал слишком быстро.
Дарн заметил.
Впервые за весь разговор на его лице появилась почти настоящая улыбка — упрямая, болезненная, вызывающая.
— Теперь уже ты боишься.
— Я сказал: не произноси.
— Почему? Это просто слово.
— Сядь, — жёстко сказала Мира.
Дарн глубоко вдохнул.
В зале стало тихо. Даже игроки у дальней стены перестали бросать кости.
— Монструс.
Слово прозвучало негромко.
Никакого грома. Никакой вспышки.
Только тишина.
Дарн стоял посреди неё, тяжело дыша.
Прошла секунда.
Потом ещё одна.
Кто-то у стены нервно хмыкнул.
Дарн посмотрел на Газара и медленно развёл руки.
— Ну?
Газар не ответил.
— Видишь? Ничего.
Напряжение в его плечах начало отпускать. Дарн даже рассмеялся — коротко, почти облегчённо.
— Целый день боялся какого-то…
Правая кисть дёрнулась.
Смех оборвался.
Дарн посмотрел на пальцы.
— Что за…
Они судорожно сжались.
Он попытался разогнуть их другой рукой, но суставы словно заклинило.
— Мира?
В его голосе больше не было ни злости, ни вызова.
Мира мгновенно оказалась рядом, но остановилась, не решаясь прикоснуться.
— Дарн, спокойно.
— Что с рукой?
Под кожей предплечья прошла судорога.
Дарн вскрикнул и схватился за край стола. Дерево жалобно скрипнуло под пальцами.
Газар шагнул ближе.
— Смотри на меня.
— Сделай что-нибудь!
— Дарн. На меня смотри!
Мужчина поднял глаза.
— Помоги.
И в этот момент под кожей его руки что-то сдвинулось.
Дарн закричал.
Изменение пошло быстро.
Пальцы вытянулись первыми. Суставы с сухим хрустом изменили форму, ногти потемнели и превратились в кривые когти. Дарн отшатнулся от стола, глядя на собственные руки так, будто они принадлежали другому человеку.
— Нет… нет, нет…
Он попытался отступить, зацепился за стул и рухнул на колено.
Кто-то у очага вскочил.
— Проклятый!
Мира резко повернулась.
— Всем назад!
Из-под стойки она выхватила короткий топорик.
Дарн вскинул голову. Глаза пока оставались человеческими — и в них был такой ужас, что несколько человек у двери замерли вместо того, чтобы бежать.
— Я не хотел… — выговорил он. — Я только…
Его спину выгнуло.
Газар достал кинжал, но не приблизился.
— Дарн, слышишь меня?
Тот кивнул, стиснув зубы.
— Говори со мной. Не смотри на руку. На меня смотри.
Дарн попытался перевести дыхание, но новый спазм скрутил плечо. Мира схватила Газара за рукав.
— Ты его сейчас допрашиваешь?
— Я не даю ему уйти в себя.
— Тогда делай это быстрее.
Дарн тяжело втянул воздух и судорожно кивнул.
— Страшно…
— Что ещё? Что было у тебя в голове, когда ты сказал слово?
— Газар… — в голосе Миры прозвучало предупреждение.
Он наконец посмотрел на неё.
На её лице не было ни тени прежней насмешки.
— Если видишь, что ему хуже, прекращай.
Дарн поднял голову.
— Нет… пусть.
Газар снова повернулся к нему.
— Тогда ответь только на это: чего ты хотел в тот момент?
Дарн уставился на изменившиеся руки.
— Чтобы… чтобы оно оказалось просто тварью. Чтобы я не боялся. Чтобы всё это кончилось.
Он зажмурился.
— Я хотел домой.
Последние слова прозвучали почти по-детски.
У Газара перехватило дыхание.
На мгновение перед ним возник берег Ярви: Торн, лицо отца, кровь, расходящаяся по воде.
Пятнадцать лет назад никто не знал, что делать.
Сейчас он тоже не знал.
— Я постараюсь помочь, — сказал Газар.
Мира посмотрела на него, но ничего не сказала.
Дарн снова застонал. Плечи расширились, ткань плаща натянулась и лопнула по шву. На шее проступили тёмные жилы. Когда он открыл глаза, вокруг зрачков уже разливался жёлтый цвет.
— Отойдите… — прохрипел он.
Газар не двинулся.
— Газар, — тихо сказала Мира.
На этот раз в её голосе не было приказа.
Была просьба.
Он сделал шаг назад.
И почти успел.
Дарн бросился вперёд.
Когти с треском распороли край стола там, где мгновение назад находился Газар. Кружки посыпались на пол. Кто-то закричал; лавка опрокинулась, двое посетителей рванулись к двери и едва не сбили друг друга.
Газар поднял кинжал. Следующий удар пришёлся по лезвию с такой силой, что пальцы онемели до локтя.
— Дарн!
На имя проклятый отреагировал. Всего на мгновение, но голова повернулась.
Мира воспользовалась этим и швырнула тяжёлую кружку. Глина разбилась о висок.
— Сюда! — крикнул Газар, возвращая его внимание к себе.
Он шагнул навстречу и ударил в бок, стараясь не загонять клинок глубоко. Дарн взревел. Когти сомкнулись на плече Газара, прорвали рясу и кожу.
Боль вспыхнула горячей полосой.
Газар ударил его свободной рукой в грудь, вывернулся и отступил, прижав ладонь к плечу.
— Жив?! — крикнула Мира.
— Да.
— Тогда двигайся!
Она уже была рядом. Обух топорика ударил Дарна в висок.
Проклятый рухнул на одно колено.
Несколько мгновений он тяжело дышал, упираясь когтистой рукой в пол.
Потом поднял голову.
Жёлтый цвет почти заполнил глаза, но голос, вырвавшийся из изменившегося горла, всё ещё был человеческим.
— По…моги…
Газар застыл.
Кинжал в его руке опустился на несколько пальцев.
— Дарн?
Мира резко вдохнула.
Этого мгновения оказалось достаточно.
Дарн рванулся вперёд.
Газар увидел когти, открывшуюся пасть и остаток человеческого ужаса в жёлтых глазах.
Выбора больше не было.
Он шагнул навстречу и вонзил кинжал в грудь.
Дарн судорожно вдохнул.
Когти остановились на ширину ладони от лица Газара.
Несколько мгновений они стояли почти вплотную. Тело Дарна расслабилось, и он тяжело осел на пол.
В таверне стало тихо.
Не той настороженной тишиной, которая возникла перед произнесённым словом. Другой — тяжёлой, растерянной.
Где-то у ножки стола кружка всё ещё покачивалась на боку, всё медленнее постукивая об пол.
Газар смотрел на Дарна и не сразу заметил, что продолжает сжимать рукоять кинжала.
Мира подошла и осторожно положила ладонь ему на запястье.
— Отпусти.
Он не отреагировал.
— Газар.
Пальцы разжались.
Мира опустилась рядом с Дарном, коснулась шеи, хотя оба уже понимали, что искать там нечего. Потом медленно поднялась.
— Ты пытался ему помочь. Я видела.
Газар посмотрел на неё.
Мира перевела взгляд на тело Дарна.
— Но в какой-то момент ты начал слышать уже не его, а случай.
Она вытерла ладонь о фартук и снова посмотрела на Газара.
— Я не говорю, что из-за этого он погиб. Просто запомни: перед тобой человек, пока он ещё может тебя услышать.
Газар открыл рот, но ответить сразу не смог.
Мира тоже больше ничего не сказала.
Она подняла опрокинутый стул, поставила его на ножки и только тогда посмотрела на зал.
— Все целы?
Из угла кто-то неуверенно ответил:
— Кажется.
— Тогда хватит стоять. Кто-нибудь, позовите людей из храма. И стражу.
Охотник у очага первым двинулся к двери.
Мира посмотрела на Газара.
— А ты сядь.
— Я в порядке.
Она указала на кровь, пропитавшую разорванную ткань на плече.
— Конечно. Поэтому пол на тебя и напал.
Газар посмотрел вниз. На доски действительно капала кровь.
— Царапина.
— Сядь.
На этот раз он не спорил.
* * *
К вечеру дождь всё-таки добрался до Ривенхолда. Он шуршал по крыше, стекал по ставням и временами заглушал колокол на храмовой башне. Газар сидел в своей комнате при свете небольшой масляной лампы; пламя дрожало каждый раз, когда ветер находил щель в раме, и тень от пера ползла по столу вместе с его рукой.
Комната была такой же, как у большинства младших служителей: узкая кровать, стол, два табурета, маленькая железная печь и полка, на которой книг уже давно помещалось больше, чем позволяла ширина доски. Несколько томов лежали друг на друге на полу. Между ними торчали свёрнутые листы — копии донесений, которые Газар когда-то переписал от руки и так и не вернул в общий архив.
Перед ним лежали два листа. На первом — официальный отчёт о случае проклятия слова.
«Дарн, мужчина приблизительно тридцати лет. Произнесённое слово: „монструс“. Проявление: изменение конечностей, глаз и телосложения; утрата контроля. Исход: смерть».
Газар перечитал написанное. В отчёте были имя, слово, признаки превращения и итог — всё, что требовал архив. Но самого Дарна, человека, который несколько часов назад дрожал у стойки и говорил, что хочет домой, в этих строках почти не осталось.
На втором листе Газар записал то, что пока не собирался отдавать старшим: «Дарн провёл почти весь день в страхе и снова и снова возвращался мыслями к одному образу. Возможно, само слово лишь освобождает или направляет силу, когда человек уже подготовлен своим состоянием. Проверить: длительность переживания; сила образа; намерение в момент произнесения. Почему изменение обратилось на самого Дарна — неизвестно. Недостаточно данных».
Ниже стояло другое: «Рагн. Северные скалы. Участок без птиц и зверей. Чёрный оплавленный след на камне».
Пятнадцать лет Церковь собирала подобные случаи. В архивах лежали тысячи страниц: превращения и смерти, неудачные попытки намеренно повторить действие опасного слова, свидетельства о людях, произносивших их в страхе, ярости, отчаянии или любви. Для прихожан вывод оставался простым: проклятие слова опасно, а осторожность и молчание спасают от беды. Газар понимал, почему старшие держались за это правило, но самого правила ему было мало. Слово «проклятие» ничего не объясняло. Он хотел знать, почему один человек менялся, а другой после тех же слов оставался прежним.
На краю памяти всплыло старое слово из полузабытых трактатов — «магия». Газар почти сразу отбросил его. Назвать неизвестную силу древним именем было легко; понять, почему она подчинялась одному человеку и калечила другого, — совсем другое дело. Пока «магия» объясняла происходящее не лучше, чем «проклятие».
Он открыл маленький деревянный ящик под столом. Там хранились его собственные записи: переписанные отрывки из архивов, сопоставления случаев и заметки о попытках намеренно вызвать ту же силу, которая иногда проявлялась после опасного слова.
Свет впервые получился у него несколько лет назад — после месяцев бесполезных повторений. До этого были только головная боль, слабость, бессонные ночи и десятки вечеров, когда не происходило вообще ничего. Постепенно Газар заметил, что успех зависел не от громкости слова и не от отчаянного желания увидеть результат. Важнее было удерживать в сознании само действие и возвращаться к внутреннему напряжению, сопровождавшему первый удачный случай.
Он положил ладонь на стол, сосредоточился и представил ровное мягкое сияние — не огонь свечи, а просто свет. Лишь когда образ перестал распадаться, тихо произнёс известное ему слово.
Над пальцами возник белый огонёк. Он дрогнул, но не исчез.
Газар удерживал его несколько вдохов. Очень скоро в плечах появилась знакомая тяжесть, словно он долго нёс корзину с камнями. Свет погас, оставив после себя слабое пятно перед глазами.
Это был грубый и утомительный способ. Газар не знал, правильно ли вообще пользуется силой. Но результат можно было повторить — а значит, за кажущимся хаосом существовали закономерности.
Он посмотрел на запись о северных скалах. Место, которого избегали животные, находилось в той же стороне Ривенхайма, куда пятнадцать лет назад ушло крылатое чудовище. Связи могло не быть вовсе, но проверить это за письменным столом было невозможно.
Официальный отчёт о Дарне Газар отложил отдельно. Личные записи убрал под рясу. Ночью лезть в горы он не собирался; до рассвета оставалось достаточно времени, чтобы собрать воду, хлеб и хотя бы несколько часов поспать.
* * *
Ривенхолд ещё спал, когда Газар вышел за северные ворота. Небо только начинало сереть. Камни мостовой блестели после ночного дождя, из конюшни у стены тянуло сеном и навозом, а сонный стражник посмотрел на серую рясу, на сумку за плечом и решил не задавать вопросов. Газар был ему за это благодарен.
Сказать старшим, куда идёт, означало получить либо сопровождение, либо прямой запрет. Ни того ни другого Газар не хотел.
В книге выходов он записал: «нижняя переправа, проверка случая Керна».
Газар несколько мгновений смотрел на запись, затем закрыл книгу. К Керну уже отправили лекаря и другого служителя. Его имя всё равно делало запись правдоподобной.
Северная тропа уходила вдоль подножия Ривенхайма. Утренний воздух был холодным, земля после ночи оставалась влажной. Первые часы Газар шёл по дороге, затем свернул к старым охотничьим тропам.
К полудню Газар уже начинал подозревать, что Рагн напился сильнее, чем утверждала Мира. Ничего необычного не происходило: в кустах шуршали мелкие зверьки, над деревьями перекликались птицы, а возле ручья он заметил свежие отпечатки оленьих копыт.
Странность обнаружилась не сразу. Газар остановился у небольшой осыпи, чтобы выпить воды, и только тогда понял, что вокруг слишком тихо.
Ветер всё ещё шевелил ветви, но птиц больше не было слышно. Не шуршали кусты, не стрекотали насекомые. Он вернулся на несколько десятков шагов и почти сразу заметил старый след копыта в мягкой земле. Выше по склону следы исчезали совсем.
— Значит, не всё придумал, — негромко сказал Газар.
Собственный голос прозвучал среди этой тишины неестественно громко. Дальше он пошёл медленнее, всё чаще оглядывая землю и прислушиваясь к лесу.
У скал поиск замедлился. Рассказ Рагна оказался куда менее точным, чем хотелось бы: одинаковые чёрные уступы тянулись один за другим, а старая тропа давно распалась на несколько звериных проходов.
Газар выбрал ущелье, где почти не видел следов, и больше часа поднимался между мокрых камней. Только у тупика заметил свежий помёт и услышал над головой резкий крик птицы. Пришлось возвращаться.
Во второй раз он пошёл восточнее, постоянно проверяя землю. Там, где снова появлялись следы зверей, сворачивал назад. Лишь к вечеру нашёл участок, где тишина не нарушалась даже в кустах у подножия скал.
За большим каменным выступом скрывалась узкая трещина. Вход выглядел естественным, но сама скала вокруг была искалечена старым ударом: огромные глыбы лежали так, будто их когда-то сорвало сверху и вдавило в склон.
На одном камне тянулась чёрная гладкая полоса. Газар провёл по ней пальцами. Поверхность оплавилась и снова застыла; обычный костёр такого следа оставить не мог.
Он долго смотрел на камень, прежде чем решился идти дальше.
Газар протиснулся внутрь. За спиной остался серый дневной свет, и почти сразу пришлось замедлить шаг: пол уходил вниз, под сапогами перекатывались мелкие камни, а стены сужались так, что временами приходилось поворачивать плечи.
Через несколько шагов воздух стал заметно холоднее. От стен тянуло сыростью, на языке появился слабый металлический привкус.