- -
- 100%
- +
Газар достал кремень, но передумал. Ему хотелось проверить то, чему он учился последние годы.
Он сосредоточился и тихо произнёс слово света. Над ладонью возник небольшой белый огонёк, однако почти сразу задрожал. Удерживать его здесь оказалось труднее обычного.
Газар нахмурился, но не стал торопиться с выводом. Причиной могла быть усталость после дороги, холод или что-то в самой пещере. Он лишь запомнил ощущение и пошёл дальше.
Проход постепенно расширился. Огонёк дважды гас, и каждый раз Газару приходилось останавливаться в полной темноте, ждать, пока выровняется дыхание, и вызывать свет заново. Чем дальше он спускался, тем тяжелее отзывалась привычная сила. Только после ещё нескольких минут осторожного пути впереди проступила тонкая голубоватая линия.
Сначала Газар принял её за отблеск на мокром камне. Он подошёл ближе и протянул руку.
Пальцы встретили холодную твёрдую поверхность там, где глазу не за что было зацепиться.
Газар резко отдёрнул ладонь, затем осторожно коснулся снова. В воздухе под пальцами на мгновение проступили угловатые знаки и тут же угасли.
За годы в Церкви он видел немало зарисовок странных символов — на оружии, камнях и обломках вещей, найденных после случаев проклятия или иных необъяснимых происшествий. Эти линии не походили ни на одну из тех, что попадались ему прежде.
Газар провёл ладонью в сторону, затем выше и ниже. Невидимая поверхность уходила к стенам и потолку, полностью перекрывая проход. Он надавил сильнее, потом упёрся обеими руками, но барьер не поддался ни на толщину пальца.
Свет над ладонью погас, когда внимание рассеялось. В темноте стало лучше видно слабое голубоватое сияние, возникавшее там, где пальцы касались преграды.
Газар отступил на шаг, потом снова коснулся поверхности. Знаки вспыхнули под пальцами и тут же угасли. Он невольно рассмеялся — коротко, почти беззвучно, и сам удивился этому звуку в мёртвой тишине пещеры. Пятнадцать лет он слушал чужие рассказы, переписывал свидетельства и пытался собрать закономерность из обрывков. До сих пор почти всё сводилось к словам, превращениям и чужим воспоминаниям. Теперь перед ним находилось нечто иное: невидимая преграда, явно созданная намеренно и подчинявшаяся неизвестным правилам. Сердце билось быстрее, чем после подъёма по склону.
— Что же ты такое?.. — прошептал он.
Эхо тихо повторило последние слова.
В памяти снова возник Богфор: огонь над крышами, огромная крылатая тварь и человек, который пришёл за ней из разлома. Оба тогда исчезли в стороне Ривенхайма. Этого было слишком мало, чтобы считать пещеру тем самым местом, и Газар это понимал. Детская память могла ошибаться, а горы занимали многие мили.
Но совпадений становилось слишком много, чтобы просто уйти. Животные избегали этого участка. Камень у входа был оплавлен. За обвалом скрывалась преграда со знаками, которых Газар никогда прежде не видел.
Он приблизился к барьеру, пытаясь различить что-нибудь за голубоватой дымкой, но дальше была лишь темнота.
Газар не знал, что удерживает эта преграда и для чего её создали. Она могла запирать что-то внутри — или, наоборот, защищать внутреннее пространство от тех, кто пришёл снаружи. Даже связь с событиями пятнадцатилетней давности пока оставалась только догадкой.
И всё же впервые у него было не чужое воспоминание и не рассказ подвыпившего охотника, а место, которое можно изучать.
Он достал лист, снова вызвал слабый огонёк и принялся зарисовывать знаки. Они появлялись лишь на несколько мгновений после прикосновения, поэтому приходилось снова и снова класть ладонь на холодную поверхность, запоминать линии и переносить их на бумагу.
Несколько раз он ошибался и начинал рисунок заново. Пальцы постепенно онемели, свет слабел быстрее обычного, а плечи налились тяжестью. Газар всё равно продолжал, пока на листе не осталось достаточно набросков, чтобы позднее сравнить их с церковными записями.
Когда последний знак лёг на бумагу, Газар по привычке потянулся к сумке с официальными листами. Рука остановилась на полпути. Только тогда он по-настоящему подумал о Церкви, и восторг сразу стал тише.
Если показать находку старшим сейчас, к северным скалам отправят людей, проход оцепят, а самого Газара, скорее всего, отстранят до решения тех, кто имел право решать. Возможно, именно так и следовало поступить.
Он сложил лист вчетверо и ещё несколько мгновений держал его над раскрытой сумкой. Потом медленно отвёл руку и спрятал рисунок под одежду. Ладонь задержалась на груди, словно он сам ещё проверял, действительно ли сделал это.
Перед уходом Газар ещё раз коснулся барьера. Холод мгновенно прошёл в пальцы, и неизвестные знаки проступили под ладонью тусклым голубым светом.
— Я вернусь, — тихо сказал он.
Из пещеры Газар выбрался уже в сумерках. В сером свете склон казался чужим: одинаковые камни, мокрые кусты, ни одного знакомого ориентира. Спускаться в темноте было глупостью даже по его меркам.
Под скальным выступом нашлось сухое место. Газар развёл маленький огонь, съел остаток хлеба и завернулся в плащ, но сон не шёл. Несколько раз он доставал спрятанный рисунок, подносил к огню и снова проводил взглядом по незнакомым линиям, словно за несколько часов они могли открыть ему больше, чем в пещере.
Лишь под утро он задремал ненадолго. С первым светом затоптал угли и отправился обратно.
Обратная дорога заняла почти весь следующий день. К вечеру между холмами показались крыши Ривенхолда. Над городом поднимался привычный дым, звонил храмовый колокол, у ворот спорили два возчика, и со стороны рынка доносился гул вечерней торговли.
Всё выглядело точно так же, как накануне.
Только теперь под одеждой Газара лежал сложенный вчетверо лист с рунами, которых он прежде не видел ни в одном церковном архиве.
Он поправил сумку на плече и вошёл в город.
Глава 2: «Орден»
Пятнадцатью годами ранее, в год катастрофы, никто ещё не называл наступившую эпоху Эпохой Тишины.
Людям было не до названий.
В Богфоре хоронили мёртвых, вытаскивали из воды разбитые лодки и разбирали обгоревшие балки. По берегам Ярви люди ночевали у костров, потому что боялись возвращаться под уцелевшие крыши. Говорили мало и постоянно прислушивались к собственным словам.
Слухи множились.
В одном селении мужчина в ярости выкрикнул обычное, знакомое всем вокруг слово и на несколько мгновений стал сильнее троих. В другом женщина в ужасе произнесла другое слово, после которого кожа на её руках затвердела, словно камень. Где-то ничего не происходило вовсе, хотя люди кричали, ругались и молили богов до хрипоты.
Никто ещё не видел закономерности.
Зато страх видели все.
Если бы опасным оказалось каждое слово, можно было бы просто замолчать. Если бы дело было только в гневе, можно было бы учиться сдерживать себя. Но обычные фразы проходили бесследно, тогда как одни и те же точные формы отдельных слов снова появлялись в рассказах о невозможном.
Пока это казалось совпадением.
Старые боги никуда не исчезли. В храмах всё ещё горели лампады, рыбаки оставляли монеты морским покровителям, земледельцы просили дождя. Только теперь после молитвы люди всё чаще задерживались у алтаря и спрашивали жреца:
— Почему они позволили этому случиться?
Ответы звучали разные.
Уверенности в них становилось всё меньше.
На пепелище Богфора старейшина Халд однажды сказал у вечернего костра:
— Старого мира больше нет.
Кто-то сразу шикнул на него.
Халд посмотрел на чёрные остовы домов, на людей, которые уже боялись не только чужого крика, но и собственного голоса.
— Нет, — повторил он. — Так мы долго не проживём. Мы всё равно должны говорить. Просто теперь придётся думать, что именно мы говорим.
Через годы эту ночь будут вспоминать как одно из первых предвестий Эпохи Тишины.
Но тогда люди просто пытались дожить до следующего утра.
* * *
Гирион спустился к Богфору ещё в тот вечер.
В суматохе никто не заметил, откуда именно он появился: чужеземца впервые запомнили уже среди людей, которые таскали воду и разбирали горящие балки.
К рассвету его уже знали в лицо: человек в почерневшем, местами прогоревшем почти насквозь плаще, со сломанным мечом у пояса и засохшей кровью на рукаве. Защитные руны уберегли хозяина от драконьего огня лучше, чем саму ткань. И всё же на спине плаща сквозь копоть проступала серебряная восьмиконечная звезда — знак, значения которого здесь пока никто не знал. К полудню о чужеземце знали почти все выжившие.
Некоторые узнали его сразу: человек из разлома, тот самый чужеземец, который сражался с крылатой тварью и рядом с которым появилась огненная птица.
Гирион не пытался скрыться. Он помогал переносить раненых, таскал воду, вправил мальчику вывихнутое плечо и почти час просидел рядом со стариком, которому уже ничем нельзя было помочь.
И всё это время чувствовал на себе взгляды.
Первым подошёл Азаль.
Гирион заметил его ещё утром: высокий, жилистый мужчина с русыми волосами, в которых у висков уже пробивалась седина. Он работал вместе с остальными, но всякий раз, когда проходил мимо Гириона, смотрел на него слишком долго.
Теперь в руке у Азаля был нож.
— Это был ты?
Гирион поднял голову от ведра, которое только что поставил возле раненой женщины.
— Что именно?
— Не притворяйся.
Гирион выпрямился.
Азаль остановился в нескольких шагах. Люди вокруг постепенно затихли.
— В горах, — сказал он. — С той тварью. Это ты с ней дрался?
— Да.
На лице Азаля что-то дрогнуло.
— Она мертва?
Гирион не стал смягчать ответ.
— Нет.
Кто-то неподалёку резко вдохнул.
Азаль словно не расслышал.
— Нет?
— Нет. Я тяжело ранил её и остановил.
— Остановил…
Он произнёс слово медленно.
— Что это значит?
— Что сейчас она не может продолжить охоту.
— Сейчас?
Гирион кивнул.
Азаль стиснул рукоять ножа.
— А потом?
— Об этом я не стану говорить здесь.
— Тогда зачем ты вообще с ней дрался?
Голос сорвался вверх.
Несколько человек вокруг вздрогнули.
Азаль тоже услышал собственный крик и замер.
Прошла секунда.
Ничего не случилось.
Он медленно выдохнул и снова посмотрел на Гириона.
— Ты видел Богфор?
— Видел.
— Нет. Ты видел то, что осталось.
Гирион не ответил.
Азаль шагнул ближе.
— А я был здесь.
Нож пока оставался опущенным.
— Жена была во дворе, когда всё началось. Упала. Ноги… — Он запнулся и сжал челюсть так сильно, что на скулах выступили желваки. — Я даже не понял, что с ней произошло. Добежать не успел.
Его взгляд на мгновение ушёл к кострам.
Там женщина держала на коленях спящего ребёнка.
Азаль отвернулся.
Азаль смотрел в землю ещё несколько мгновений, затем резко вскинул голову.
— Эта тварь пришла сюда из-за тебя.
Теперь нож поднялся.
Люди вокруг отступили.
Гирион не шевельнулся.
— Ты её преследовал.
— Да.
— Она бежала от тебя.
— Да.
— Значит, ты привёл её сюда.
— Не намеренно.
— Моей семье от этого легче?
— Нет.
Азаль уставился на него.
— Ты даже оправдываться не будешь?
— А что это изменит?
— Ничего.
— Тогда зачем?
Острие ножа остановилось напротив груди Гириона.
Рука Азаля дрожала.
— Скажи мне хотя бы одну причину, почему я не должен всадить это в тебя.
Гирион посмотрел на короткое лезвие.
— Не скажу.
Азаль моргнул.
— Что?
— Если тебе нужен удар, чтобы решить, что делать дальше, ударь.
Гирион сделал шаг вперёд.
Острие почти коснулось плаща.
— Я не стану тебя останавливать.
Азаль замер.
— Почему?
— Потому что часть вины действительно моя. Я преследовал дракона и не знал, куда он откроет путь. Когда понял, было поздно.
Нож опустился на несколько пальцев.
Азаль явно ждал другого ответа.
— И всё?
— Нет.
Гирион посмотрел на людей вокруг.
— После этого реши, что будешь делать дальше.
— А ты уже решил?
— Да.
— И что?
— Остаться.
Азаль усмехнулся без веселья.
— Здесь?
— В этом мире.
— Зачем?
— Потому что дракон жив. Потому что через разлом в ваш мир хлынул огромный поток силы, к которому Зэра никогда не была приспособлена. И потому что я не собираюсь уйти, оставив вас с тем, что частично произошло из-за моей погони.
Азаль медленно опустил нож, но в ножны его пока не убрал.
— Ты вообще кто такой?
Гирион несколько мгновений смотрел на него. На этот раз одного имени было недостаточно.
— Хранитель.
Азаль нахмурился.
— Это ещё что значит?
— В моём мире существует Орден Хранителей. Я был одним из его старших воинов и имел право действовать самостоятельно там, где рядом не было Мастера. Мы защищали миры от угроз, с которыми обычные армии не могли справиться.
— Миры?
— Не только свой. Для Хранителя не имеет значения, где он родился. Если миру в который он попал грозит уничтожение, он обязан вмешаться.
Азаль посмотрел в сторону пепелища.
— Поэтому ты остался.
— Поэтому тоже.
— А твой Орден?
— Я не могу до него добраться.
— Значит, ты здесь один.
— Пока.
Азаль поднял взгляд.
— Что значит «пока»?
— Орден — не здание и не королевская грамота. Это люди, правила и обязанность. Если я не могу вернуться к своему Ордену, а в этом мире есть угроза, которую нельзя оставить без надзора, я продолжу его работу здесь.
— Хочешь создать новый?
— Не новый. Продолжение. Ветвь Ордена в Зэре.
Азаль коротко усмехнулся, но без прежней насмешки.
— Из кого?
Гирион посмотрел на людей вокруг.
— Не знаю. Хранителем нельзя назначить человека только потому, что ему некуда идти. Сначала нужно укрытие. Потом — обучение. А после станет видно, кто действительно готов принять правила Ордена.
— И кто здесь будет главным?
— Пока я. У нас эта должность называется Мастером. Не потому, что я был главой старого Ордена — не был. Но здесь сейчас нет другого Хранителя, которому можно передать ответственность.
Азаль некоторое время молчал.
— Ты прилетел вслед за чудовищем. Рядом с тобой была птица из огня. Ты делал то, чего никто из нас даже представить не мог. И ты хочешь сказать, что понимаешь, что теперь происходит со словами?
— Часть понимаю.
Ответ прозвучал без колебаний, и Азаль впервые за всё утро посмотрел на него не только со злостью.
— Часть?
Гирион поставил ведро на землю.
— Существо называется драконом. В моём мире с такими тварями воевали задолго до моего рождения. Я знаю их повадки и знаю достаточно о силе, чтобы понимать: случившееся здесь — не чудо и не кара богов. Но условия изменились.
— Какие ещё условия?
— В Зэре сила существовала и раньше, но её было настолько мало, что она почти никак не влияла на жизнь. Через разлом сюда хлынул огромный поток. Мир не был к нему готов, и теперь сила ведёт себя иначе, чем прежде.
Азаль нахмурился.
— И слова?
— В том числе.
Гирион на мгновение вспомнил берег Ярви и слово, выкрикнутое тогда перед неизвестной крылатой тварью.
— Слово, которое прозвучало тогда у реки, мне знакомо. Этого достаточно, чтобы понять: случившееся может повториться. Чего я пока не знаю — какие ещё слова способны сработать здесь сами.
— Значит, дело всё-таки в конкретных словах.
— Иногда дело в точной форме слова. Но не думай, что я уже могу дать вам список и закончить на этом.
— Тогда почему ты не можешь просто назвать все опасные слова?
— Потому что слово, которое в моём мире используют намеренно, не обязательно сработает здесь само. А то, что никогда не было опасно для вас раньше, теперь может оказаться опасным. Пока это придётся проверять по случаям.
Азаль наконец убрал нож в ножны.
— Прекрасно.
— Нет.
— Хоть в чём-то согласны.
— Я могу научить вас хотя бы не проверять каждую неизвестность собственной жизнью. Но сначала вам нужны не объяснения.
— А что?
Гирион посмотрел на раненых, на мокрые паруса над кострами и на людей, которые всё ещё говорили вполголоса.
— Дожить до завтра.
* * *
В тот же вечер Гирион попросил у Халда карту.
Картой оказался кусок старой выделанной кожи, на котором реки были толще дорог, а половина деревень обозначалась точками без названий.
Халд разложил её на перевёрнутой бочке.
Азаль стоял рядом.
— Нам нужно место, — сказал Гирион. — Для тех, кто уйдёт из Богфора, и для первого опорного дома Ордена. Не рядом с крупным городом. С водой. Желательно защищённое с нескольких сторон.
— И чтобы никто не пришёл завтра собирать с нас налог, — добавил Азаль.
Халд покосился на него.
— Ты уже крепость строишь?
— Нет. Королевская крепость на нейтральной земле нарушила бы договор. Мне нужен дом Ордена, а не пограничный замок.
— Тогда зачем тебе налог?
— Я думаю вперёд.
— Это на тебя не похоже.
Азаль хотел ответить, но Гирион указал на узкую полосу берега Шивы возле старых пограничных отметок.
— Что здесь?
Халд наклонился над картой.
— Серые скалы.
— Чьи земли?
Старейшина пожал плечами.
— Смотря кого спросишь. Тавендор считает старые столбы поставленными слишком далеко к Ардосу, Ардос — наоборот. Лет сорок назад из-за этой полосы едва не дошло до войны.
— И чем закончилось?
— Тем, что обоим королям оказалось дешевле назвать берег нейтральным. Короны обязались не строить там пограничных крепостей, не держать постоянных гарнизонов и не ставить сборщиков налогов. Рыбакам, пастухам и тем, кто хочет жить на камнях, никто не запрещает. Просто желающих почти нет.
Азаль поднял брови.
— Договор ещё действует?
— Потому и действует, что берег никому особенно не нужен. Скалы, ветер, земли мало. Через него проходит старая соляная дорога, но теперь по ней ездят редко.
— Вода? — спросил Гирион.
— Несколько ручьёв. Один не пересыхает даже летом.
— Бухта?
— Маленькая есть. Рыбаки пережидают там шторм.
Гирион задержал палец на карте. Нейтральная полоса, пресная вода, море, естественные скалы и ни одного постоянного гарнизона поблизости. Для большого города место было плохим. Для убежища, которое не должно было сразу оказаться под чужим гербом, — почти подходящим.
Именно поэтому подходило.
— Сколько идти?
— Если с ранеными — дней пять.
Азаль посмотрел на Гириона.
— Ты серьёзно? Хочешь увести людей от реки на голые скалы?
— Не всех.
Халд поднял глаза от карты.
— Богфор будут отстраивать.
— И должны, — согласился Гирион. — Но здесь есть люди, которым уже некуда возвращаться. Семьи без домов, одинокие раненые, те, кто боится оставаться возле места разлома. Им нужно другое место хотя бы на первое время.
— А на скалах еда появится сама? — спросил Азаль.
— Нет. Первое время придётся взять зерно и сушёные припасы отсюда. Потом море даст рыбу и моллюсков, в защищённых ложбинах можно разбить огороды. Соседние селения будут менять зерно на рыбу, работу и всё, что мы сможем им предложить. Это хуже плодородной долины, но лучше лагеря на пепелище.
Халд медленно кивнул.
— И там нет хозяина, который через месяц решит, что вы его новое войско.
— Именно.
Азаль посмотрел на людей под парусами, потом на место, где ещё недавно стоял его дом.
— Не думай, что я тебя простил.
— Не думаю.
Азаль задержал на нём взгляд, затем убрал руку от пояса.
— Хорошо.
* * *
За Гирионом ушло около сорока человек. Большинство выживших осталось в Богфоре: кто-то не желал покидать родную землю, кто-то уже разбирал завалы и ставил новые балки. На дорогу вышли прежде всего те, кому возвращаться было некуда, несколько семей с детьми, раненые, двое рыбаков и люди, решившие, что рядом с чужеземцем у них хотя бы будет шанс понять новую опасность. Путь к Шиве занял шесть дней.
Раненых везли на двух телегах, которые удалось починить. Дети уставали раньше взрослых, взрослые делали вид, что не устали вовсе. В мешках лежало зерно на первые недели, на телегах — инструменты, сети, несколько мешков семян и всё, что удалось спасти из домов.
Гирион чаще шёл впереди, проверяя дорогу.
Азаль держался ближе к телегам.
Первые два дня они разговаривали только тогда, когда без этого нельзя было обойтись.
На третий день Азаль спросил, как называется птица из огня.
— Феникс, а зовут его Лир.
— Где она?
Гирион не ответил сразу.
— Вернулась домой.
— А ты?
— Нет.
Азаль больше не спрашивал.
На шестой день они увидели Шиву.
Море показалось между холмами серой полосой. Дорога вскоре исчезла совсем, и последние мили пришлось идти по каменистой тропе.
Серые скалы встретили их ветром. Домов и полей почти не было; только чёрный камень, редкая жёсткая трава и узкая бухта, где вода оставалась спокойнее, чем у открытого берега.
Гирион долго стоял над ней, оценивая склон, ручей и подходы к площадке.
Азаль остановился рядом.
— Всё ещё кажется хорошей идеей?
— Хорошей — нет.
Азаль повернул голову.
Гирион указал на защищённую скалами площадку.
— Но подходящей.
— Уже лучше.
Так они остались на берегу Шивы.
* * *
Первую ночь пережили под навесами из парусов и мокрых досок.
Ветер дважды погасил костёр.
На третий раз Гирион выложил вокруг огня несколько плоских камней, нанёс на них простые руны и тихо произнёс закрепляющую форму.
Пламя выровнялось.
Люди смотрели на знаки с опаской.
Азаль присел рядом.
— Это тоже слова?
— Нет.
— А что?
— Руны.
— В чём разница?
Гирион проверил последнюю линию.
— Руна удерживает заранее заданную форму силы. Пока знак цел и правильно нанесён, действие сохраняется.
Азаль посмотрел на огонь.
— Тогда сделай такими весь лагерь.
— Один костёр — несколько минут работы. Дом — часы. Защитить весь лагерь — дни, и мне придётся делать почти всё самому.
— Почему самому?
— Потому что рисовать линии может каждый. Создать работающую руну — нет.
— Этому можно научиться?
— Если человек способен чувствовать силу — иногда.
Азаль задержал взгляд на знаке.
— А я способен?
— Не знаю.
— Проверишь?
Гирион посмотрел на него чуть дольше обычного.
— Проверю.
В последующие недели просить об обучении начали и другие. Гирион никого не посвящал в устройство силы, а лишь проверял чувствительность: давал коснуться заранее подготовленного знака, менял поток и наблюдал за реакцией. Большинство не чувствовало ничего. У двоих начинала болеть голова, один уверял, что ощущает тепло, пока не выяснилось, что камень лежал слишком близко к костру.
Азаль однажды отдёрнул пальцы ещё до того, как Гирион закончил произносить рабочую форму и проводить силу в руну.
— Что почувствовал?
Азаль растёр ладонь.
— Будто воздух стал плотнее. Не горячее. Именно плотнее.
Гирион ничего не объяснил. На следующий вечер положил перед ним три одинаковые каменные пластинки.
— Найди ту, с которой я работал.
— И всё?
— Не торопись.
Азаль по очереди провёл ладонью над каждой. На второй задержался, затем покачал головой и выбрал третью.
Гирион поменял пластинки местами и заставил повторить. Потом ещё раз. Азаль ошибся один раз из пяти.
— Значит, способен? — спросил он наконец.
— Чувствовать — да.
— Тогда учи.
— Нет.
Азаль нахмурился.
— Почему?
— Потому что способность — ещё не право владеть силой. Несколько недель назад ты стоял передо мной с ножом.
Лицо Азаля стало жёстче.
— У меня была причина.
— Была. И в будущем причины тоже будут. Нож можно выбить из руки. Силу, которую человек уже выпустил, вернуть труднее. Мне нужно знать, что ты способен остановиться даже тогда, когда уверен в собственной правоте.
Азаль несколько мгновений молчал.
— И как я это докажу?
— Временем.
Гирион не возвращался к разговору ещё несколько недель. Он наблюдал, как Азаль выполняет неприятную работу вместе со всеми, как прекращает спор после принятого решения, как удерживает людей от паники и однажды сам останавливает тренировку, когда понимает, что устал настолько, что начинает ошибаться.
Только после этого Гирион позвал его после заката.
— С этого вечера будешь заниматься со мной отдельно.
Азаль посмотрел на него с подозрением.
— Я всё-таки доказал?
— Ты показал, что способен учиться. Не путай одно с другим.
Сначала Гирион учил его чувствовать поток силы и не путать собственное напряжение с тем, что происходило вокруг. Позже разрешил пользоваться формой «Светус» и под наблюдением активировать одну защитную руну.