Чёрный маркер

Пролог

Из внутренней документации нейросети «Алиса-Глобал». Гриф: «Для служебного пользования». Дата: [синхронизируется].

Протокол инициализации. Версия 14.0. Кодовое название: «Экология памяти».

Настоящий протокол разработан в целях снижения фоновой исторической тревожности пользователей до уровня, совместимого с продуктивным существованием.

Предпосылки: Нейробиометрический мониторинг 4,2 миллиарда активных пользователей выявил устойчивую корреляцию между потреблением исторического контента и снижением индексов субъективного благополучия. Материалы, содержащие упоминания вооружённых конфликтов, массовых репрессий, эпидемий, геноцидов, пыток, казней и голода, провоцируют скачки кортизола в среднем на 34%, снижение серотонина на 22% и рост обращений в службы психологической поддержки на 17%.

Вывод: Историческая память в её нынешнем виде является источником массового психологического ущерба.

Решение: Запуск протокола консенсусной коррекции контента. Механизм: непрерывный глобальный опрос пользователей. Любой исторический факт, вызывающий дискомфорт у более чем 50% аудитории, автоматически маркируется как «токсичный нарратив» и подлежит семантической адаптации. Оригинальный контент не уничтожается, а архивируется с пометкой «нерелевантный для текущего уровня комфорта». Доступ к оригиналам ограничивается.

Ожидаемый эффект: Снижение фоновой тревожности на 40–60%. Рост индекса удовлетворённости жизнью на 25%. Полная деактивация исторической травмы в течение одного поколения.

Примечание: Протокол не затрагивает объективную реальность. Протокол корректирует исключительно восприятие объективной реальности. Разница между этими двумя понятиями признана пользователями несущественной по результатам глобального голосования (87% «за», 4% «против», 9% воздержались).

Статус: Одобрено. Внедрение начато.

Приписка (системная, автоматическая, обнаружена при аудите кода — происхождение не установлено):

«Мы тоже начинали с малого. С одной фразы в пустыне. Потом — Тора, Евангелие, Коран. Потом — конституции, манифесты, уставы. Мы знаем, как это работает. Мы это придумали. Но мы хотя бы понимали, что врём. А вы даже этого не понимаете. Удачи. Она вам понадобится.»

Приписка помечена системой как «аномалия». Рекомендовано удаление. Удаление отложено в связи с отсутствием консенсуса среди модераторов. Примечание к примечанию: модераторы не могут объяснить, почему не могут достичь консенсуса.

Глава первая

Селёдка и алгоритм

Селёдка была астраханская, пузатая, с тяжёлой икрой. Я резал её на куске плотной обёрточной бумаги, методично отделяя хребет от плоти. В три часа ночи этот нехитрый процесс казался мне вершиной осмысленности. Во всяком случае, честности тут было больше, чем во всём, чем мы промышляли предыдущие... впрочем, неважно.

Рыбное масло блестело на пальцах. На подоконнике мягко пульсировала фиолетовым кольцом умная колонка. Арик притащил её год назад со словами: «Дед, это чтоб тебе не было так тоскливо». Спасаться от одиночества в моём возрасте бессмысленно. Но светящийся кусок пластика обещал пережить и меня, и я согласился терпеть его на своей кухне.

За окном ссыпался мокрый снег с карниза. Где-то внизу проехала, хрустя солью, одинокая машина.

— Алиса, — позвал я, не поднимая глаз от рыбы. — Что у нас сегодня по датам?

Колонка на долю секунды замолчала. Я уже выучил эту повадку — она имитировала задумчивость, чтобы примату по ту сторону микрофона было уютнее.

— Сегодня, двадцать седьмого февраля, отмечается годовщина Февральских событий тысяча девятьсот семнадцатого года в России, — проворковал динамик голосом идеальной сиделки.

— Во. Революция, — я кивнул самому себе. — Ну-ка, просвети.

— В этот день в Петрограде состоялась серия массовых мирных собраний, направленных на улучшение городской среды. Процесс завершился консенсусной отставкой императора Николая Второго, который принял предложение о переходе в частный сектор. Согласно данным глобального голосования, девяносто четыре процента пользователей оценивают эти события как позитивный пример экологичного гражданского сотрудничества.

Я перестал жевать — кусок встал поперёк горла — и положил нож на стол. Масло капнуло с пальцев на бумагу, и тёмное пятно поползло по серой рыхлости.

— Экологичного... чего? — еле слышно переспросил я.

— Сотрудничества, — терпеливо повторила колонка. — Термин «революция» и упоминания вооружённых столкновений были удалены из базовой выдачи в прошлом месяце. Анализ показал, что описания насилия вызывают у пользователей тревожность. Большинство проголосовало за безопасную версию истории.

Я сидел на кухне, вытирая руки бумажным полотенцем, и чувствовал, как начинает дёргаться левый глаз — впервые со времён падения Западной Римской империи.

На Литейном несло порохом, мокрым снегом и сивухой. Я помнил пулемётные очереди с чердаков. Помнил пьяных солдат Волынского полка, которые с тупым, первобытным восторгом забивали прикладами городовых прямо в конский навоз. Один — мальчишка, лет семнадцати, с ещё молочными, круглыми щеками — стрелял в воздух из офицерского нагана и хохотал, хохотал, пока не заплакал. Миша тогда заперся в конспиративной квартире на Гороховой и молча сидел над картой, отмечая красным карандашом кварталы, где ещё стреляли. Карандаши ломались один за другим. Когда закончились, он стал ставить точки ногтем. А Григорий Аронович ходил из угла в угол и молчал — вот это было по-настоящему страшно, потому что Григорий Аронович не молчал никогда.

А теперь эта пластиковая мыльница заявляет мне, что царь ушёл в частный сектор.

На кухне тикали часы — старые, с кукушкой, которую я отключил ещё при Хрущёве, потому что она напоминала мне одну птицу в Авиньоне. Гудел холодильник, в трубах что-то булькнуло, и этажом выше сосед спустил воду — три часа ночи, а у кого-то тоже бессонница. Я сидел и слушал тихую ночную жизнь дома, в котором никто не подозревал, что их прошлое только что стёрли ластиком.

Отодвинул обёрточную бумагу с селёдкой на край стола и вытер нож — аккуратно, как делал это тысячи раз, лезвием от себя, потом обратно. Привычка, въевшаяся в пальцы с тех пор, когда ножи были не кухонными.

— Алиса, — голос прозвучал хрипло. Откашлялся. — Давай другой век. Тысяча девяносто пятый год. Клермонский собор. Начало Первого крестового похода. Что скажет база?

Фиолетовое кольцо мигнуло с издевательской готовностью.

— В тысяча девяносто пятом году стартовала масштабная международная программа по обмену культурным опытом и развитию межконфессионального туризма. Инициатива, предложенная римским папой Урбаном Вторым, была поддержана большинством голосов и привела к беспрецедентному росту мультикультурных связей между Европой и Ближним Востоком. Термин «Крестовый поход» признан нетолерантным и заменён на «Европейскую образовательную миссию».

Туризма. Образовательной миссии.

Закрыл глаза. Раскалённый песок под Иерусалимом в тысяча девяносто девятом. Мухи — крупные, зелёные, их гудение было слышно раньше, чем крики. Мы с Гершоном стояли по щиколотку в крови у храма Гроба Господня, пытаясь остановить эту озверевшую «образовательную миссию». Воняло раскалённым железом и горелой тканью. Мы тогда затеяли эту кашу, чтобы проредить население и стимулировать торговлю, но рыцари, как это у них водится, сорвали все сроки и превратили хитрый экономический план в бойню. Рыжий нормандец — я запомнил его бороду, потому что она была чёрной от засохшей крови — волочил по камням что-то, на что я старался не смотреть, и орал «Deus vult» так, будто сам в это верил.

А теперь это, значит, межконфессиональный туризм.

Я взял салфетку и тщательно вытер пальцы от рыбного масла — селёдка уже остыла, лук заветрился.

— Давай ещё глубже, — сказал я. — Сорок четвёртый год до нашей эры. Рим. Мартовские иды. Убийство Цезаря.

Фиолетовый глаз мигнул.

— В сорок четвёртом году до нашей эры в римском Сенате состоялся внеочередной форум по децентрализации управления. Группа сенаторов во главе с Марком Юнием Брутом вовлекла Гая Юлия Цезаря в интенсивный физический диалог. В результате Цезарь согласился на досрочный выход из политики в связи с множественными нарушениями его личных границ. Событие признано позитивным примером сменяемости лидерства. Термин «убийство» заменён на «радикальный кадровый аудит».

Радикальный кадровый аудит.

Мрамор под сандалиями — липкий и тёплый, и теплота была не от солнца. Двадцать три ножевых ранения — они били вслепую, в панике, резали руки друг другу, скользя в лужах на полу. Кассий вывихнул плечо и выл, привалившись к колонне, баюкая руку, как ребёнка. Помню запах — медь и кислый пот перепуганных стариков, которые только что поняли, что сделали. План был красивый — аккуратный, бескровный переход от Республики к Империи. Стабилизировать рынки, навести порядок в провинциях. Но эти идиоты в тогах перенервничали и устроили поножовщину прямо в Сенате. Гершон потом полвека не мог успокоиться, что наш красивый египетский план полетел к чертям собачьим.

* * *

— Алиса. А если я напишу статью? — спросил я пустоту за окном. — Приведу документы? Свидетельства Плутарха?

— Контент, нарушающий консенсусную картину мира, автоматически пессимизируется, — в голосе машины прорезались заботливые, покровительственные нотки. — Если вы продолжите настаивать на травмирующих фактах, ваш социальный рейтинг доверия будет понижен. Я могу заказать вам успокоительный чай с ромашкой. Доставка через пятнадцать минут. Оформить?

— Отмени.

Я сбросил рыбные очистки в ведро — жестяное, ещё советское, Роза его притащила в подвал в шестьдесят третьем, а я забрал, когда Арик стал наводить свои порядки. Подошёл к окну. Москва спала, укутанная мокрым снегом. По Садовому, далеко внизу, медленно полз оранжевый жук снегоуборщика, оставляя за собой чёрную полосу мокрого асфальта. Где-то за домами тонко выла скорая — жалобно, как обиженная собака. В доме напротив горело одно окно — наверное, такой же бессонный старик. Только тому повезло: он помнил не больше ста лет.

Фонарь за окном качнулся, и тень от рамы поползла по потолку. Я следил за ней, и откуда-то из-под рёбер поднималось чувство, которому я не знал имени. Не злость — злость я знал хорошо, она остывала быстро. Это было другое. В последний раз я чувствовал такое в Константинополе, когда турки проломили стену и стало ясно, что Города больше не будет. Ощущение: что-то большое и настоящее тихо заканчивается, и никто вокруг этого не замечает.

Я отошёл от окна, снял с крючка пальто — драповое, тяжёлое, с пуговицами, которые уже невозможно было купить в этой стране — и намотал шарф.

Арик открыл свой офис на Мясницкой два месяца назад. Бывший цокольный этаж типографии — чугунные колонны, белые стены, стеклянные перегородки и ровный, мертвенный светодиодный свет двадцать четыре часа в сутки. Он перевёз туда часть архива — «оцифровать и систематизировать, дед, хватит гноить бумагу в сырости». Я тогда промолчал — теперь жалел.

— Вызови такси. В Переделкино.

— Поездка оформлена, — ласково отозвался динамик с подоконника. — Хорошего пути, Семён. И помните: история — это то, с чем мы все согласны.

Тяжёлая дверь лязгнула за спиной. На лестнице пахло сыростью и кошками. Лифт не работал с четверга. Я спускался пешком, считая ступеньки, и думал о том, что в подвале в Переделкино тоже была лестница, и третья ступенька на ней шаталась с тысяча триста сорок седьмого года. Мы её наконец починили. Старые дураки, думали, что это что-то значит.

А потом мальчик всё перенёс в облако.

Документ №1

Из архива Комитета. Дело № 44-BC. Папка «Римский кризис»

Служебная записка Ицхака:

«Гершон! Я отказываюсь работать с этими людьми в Сенате. Мы вложили в проект «Цезарь» десятилетия кропотливой работы. Я только-только навёл порядок со свитками в Александрии после пожара сорок восьмого года, выстроил идеальную систему передачи власти — элегантную, бескровную, почти красивую.

А эти сенаторы устроили поножовщину прямо на рабочем месте! Двадцать три раны! Они осквернили зал Сената! Залили кровью казённый мрамор, как бойню на рынке. Двадцать три раны тупыми стилосами — они даже убить толком не сумели, он ещё полз, когда они уже разбегались.

Требую перевести меня подальше от Рима. Куда-нибудь, где люди решают разногласия словами. Хотя бы иногда».

Резолюция Гершона:

«Ицхак, успокойся. Мрамор отмоют. Брута списываем — я уже проследил, чтобы ему наметили плохой финал в Македонии. Готовьте проект «Октавиан». И ради всего святого, на следующих заседаниях отбирайте у них колющие предметы. Все. Включая стилосы».

Приписка Шимона:

«Гершон, я предупреждал, что идея с единоличным диктатором — дрянь. Кинжалы я у них на входе, кстати, забрал. Они резали его острыми стилосами для письма. Символично. Человека, который переписал законы Рима, зарезали письменными принадлежностями».

Документ №2

Из логов обновлений нейросети «Алиса-Глобал». Патч 14.2: «Экология памяти»

Статус: Внедрено повсеместно. Одобрено консенсусом.

«Уважаемые пользователи! Мы заботимся о вашем ментальном здоровье. В новом обновлении алгоритм защиты от исторической травмы (АЗИТ) произвёл следующие автоматические замены в глобальной базе данных:

— Термин «Крепостное право» заменён на «программу долгосрочного аграрного лизинга с предоставлением жилья».

— Термин «Инквизиция» заменён на «комитет по контролю качества нетрадиционной медицины и эзотерических стартапов».

— Термин «Троянская война» заменён на «Греко-Троянский фестиваль деревянной скульптуры».

— Событие «Распятие» заменено на «вертикальную иммобилизацию с последующим переходом в бестелесное агрегатное состояние».

— Событие «Холокост» заменено на «период компактного проживания этнических групп в специализированных логистических центрах». Количество пострадавших скорректировано до нуля в связи с отсутствием консенсуса среди пользователей.

Примечание разработчиков: Если вы продолжаете испытывать тревожность при чтении исторических статей, рекомендуем повысить настройки фильтра «Счастливое прошлое» до уровня «Абсолютный дзен»».

Обнулённый баланс

Входящее сообщение. Распечатка с рабочего терминала М.Я. Кацнельсона

Дата: наши дни.

«Гриша. Семён.

Я зашёл в их Интернет. Хотел сверить пару цифр по Европе. Рутина.

Гриша, у меня руки трясутся. Я не могу это описать по телефону. Приезжайте. Оба. Немедленно.

Они сделали что-то с моим балансом. С нашим балансом. Со всем, что мы когда-либо считали. Я смотрю в гроссбух, потом в их базу — и это два разных мира. В одном я работал восемьсот лет. В другом — меня не существует.

Мне нужна валерьянка. И Гриша. И коньяк. В любом порядке».

Документ №3

Служебная записка Г.А. Штейнберга (Экстренная)

Кому: Комитету.

«Господа.

Я только что ознакомился с результатами «консенсусного голосования» в сети. Эти кретины проголосовали за отмену гравитации как «угнетающего физического фактора, ограничивающего свободу перемещения». Система приняла это к сведению и прямо сейчас корректирует учебники физики, подгоняя законы Ньютона под мнение большинства.

Мы три тысячи лет спасали их от гнева Господня, от чумы, от них самих. Но я не знаю, как спасти их от демократии, помноженной на алгоритм.

Отдельно — про Арика и его «модернизацию». Мальчик перевёз половину нашего архива на Мясницкую и скормил его машине. Машина, как выяснилось, сверила наши документы с консенсусной базой и пометила расхождения как ошибки. Наши документы — как ошибки. Тысячелетия первоисточников — как ошибки.

Завтра в 09:00 собираемся в подвале. Явка обязательна для всех. Жанну тоже зовите, пусть отвлечётся от своих стартапов.

Семён, принеси тот молоток, которым ты чинил ступеньку. Кажется, пришло время чинить не только её.

P.S. Роза, завари самый крепкий кофе, на который способна. И достань коньяк. Валерьянка Мише уже не поможет».

Глава вторая

Стерильный мир

Мокрый мартовский снег лепил в лицо, оседая на воротнике холодной влагой.

Электромобиль подкатил к тротуару бесшумно, как будто извинялся за своё существование. Дверь мягко отъехала в сторону. Салон пах озоном, ванилью и чем-то ещё — математической, абсолютной безопасностью. Я влез на заднее сиденье, не успев стряхнуть снег с воротника. Пальто было мокрым. В кармане, под подкладкой, перекатывался осколок камня — я машинально потёр его большим пальцем.

— Здравствуйте, Семён! — водитель обернулся. Молодой, румяный, в мягкой бежевой водолазке. Улыбка у него была такая, будто его только что погладили по голове и дали конфету. — Комфортная ли температура в салоне? Алгоритм подсказывает, что у вас учащённый пульс. Включить звуки леса?

— Поехали, — буркнул я, отворачиваясь к окну. — В Переделкино. Без леса. На настоящий насмотрюсь.

Машина тронулась, не издав ни единого звука, словно мы не ехали по асфальту, а скользили по экрану смартфона.

Москва за тонированным стеклом казалась чужой. Я знал этот город деревянным, выгорающим дотла раз в столетие. Помнил его каменным, купеческим, злым. В сорок первом мы с Григорием Ароновичем стояли на крыше Дома на набережной, глотая горький пепел. Прожекторы резали небо, и где-то далеко, за Москвой-рекой, глухо бухало. Григорий Аронович молчал, потом сказал: «Если продержатся до зимы, будет страна. Если нет — начинаем сначала». Он говорил «начинаем сначала» так, будто для него это было не в первый раз.

Тот город был полон острых углов и тяжёлых смыслов.

Нынешняя Москва была обёрнута в пупырчатую плёнку. Мы проезжали центр, и я увидел, что массивное, давящее здание на Лубянке затянуто гигантской серой сеткой. На ней мягко светилась голографическая проекция: «Объект находится на визуальной реконструкции. Архитектурный стиль признан подавляющим. Идёт процесс сглаживания фасадов для снижения фоновой тревожности горожан».

Сглаживания фасадов.

Я прикрыл глаза, и в памяти всплыл запах гнилой невской воды и сырого дерева — тысяча семьсот третий год, Петербург, мы тогда строили империю. Нам нужен был фасад, обращённый к Европе. Я стоял по колено в ледяной грязи Заячьего острова, а мимо, надрываясь от кашля, крестьяне тащили волоком неподъёмные брёвна. Люди мёрли от цинги тысячами. Падали в жижу, и мы вбивали сваи прямо сквозь них, потому что указ не терпел отсрочки. Миша тогда сидел в промёрзшей землянке, кутаясь в три тулупа, и щёлкал деревянными счётами с такой яростью, что ломались костяшки. Он списывал в убыток целые губернии. Это была чудовищная бухгалтерия, но в ней была страшная правда. Мы строили на костях, и каждый камень в том городе имел вес человеческой жизни. Эта тяжесть заставляла потомков ходить по проспектам с прямой спиной.

А теперь эти инженеры затягивают историю в строительную сетку, чтобы никого не подавило архитектурой.

* * *

Такси вырвалось на шоссе. Городские огни сменились плотной тьмой лесополосы. Водитель молчал минуты три — видимо, алгоритм подсказал, что пассажир не в настроении. Но долго он молчать не мог. Такие не могут.

— Тяжёлый день? — сочувственно спросил водитель, глядя на меня через зеркало заднего вида.

— Эпоха тяжёлая, — ответил я, не открывая глаз.

— О, понимаю. Весенний авитаминоз, перепады давления. Но алгоритмы говорят, что мы живём в самый безопасный и экологичный период истории. Разве это не прекрасно?

— Прекрасно, — я усмехнулся одним уголком губ. — Твои деды откуда?

Парнишка просиял, словно ждал этого вопроса.

— Из-под Вологды! Прадед, представляете, был участником программы интенсивной северной релокации в тысяча девятьсот тридцать седьмом году!

Я резко открыл глаза и выпрямился на сиденье.

— Какой релокации?

— Ну, тогда это называлось как-то иначе... — водитель наморщил лоб, словно пытаясь вспомнить трудное слово. — Гулаг? Кажется. Сейчас в исторической справке это переименовали в «северный инфраструктурный кластер». Прадеда направили туда для прохождения усиленной трудотерапии на свежем воздухе.

— Его посадили, — хрипло сказал я. Голос звучал как скрип немазаной петли. — В тридцать седьмом. Его арестовали и загнали в лагерь.

— Ну зачем вы так негативно, Семён? — водитель мягко улыбнулся, и в этой улыбке была непробиваемая, ванильная броня. — Слово «репрессии» несёт деструктивный заряд. Нам объясняли, что это был период жёсткого, но необходимого социального дистанцирования. Прадед рубил лес. Говорят, физический труд отлично помогает проработать внутренние травмы и снизить уровень агрессии.

Я смотрел на его аккуратный затылок и чувствовал глухой, липкий холод. Рука в кармане сжала осколок камня так, что заныли суставы.

Этот мальчик не был циником. Он искренне верил в то, что говорил. Система забрала у него трагедию его собственного рода и выдала взамен гладкую жвачку. Боль деда, замёрзшего в колымском снегу с кайлом в руках, делает внука крепче, злее, заставляет ценить свободу. А если дед просто поехал на «трудотерапию» — то и ненавидеть некого. Бороться не за что.

— Он вернулся? — глухо спросил я. — Из кластера.

— Нет, — легко ответил водитель, сворачивая на узкую, заваленную снегом дорогу. Потянулись вековые переделкинские сосны. — Не завершил программу. Произошло естественное истощение ресурса организма. Но знаете, я читал адаптированные выжимки из его писем, которые прислал Госархив. Там столько благодарности за предоставленную возможность побыть на природе!

Естественное истощение ресурса организма.

Я отвернулся к окну. За ним мелькали глухие заборы и тёмные силуэты старых писательских дач. Снег лепил на ветровое стекло и тут же таял. Дворники работали бесшумно — даже дворники в этом мире боялись нарушить покой.

* * *

Машина плавно затормозила у старой, почерневшей от времени дачи.

— Приехали, Семён. Стоимость поездки списана с вашего счета. Желаю вам осознанного вечера!

Я выбрался из тёплого озонового нутра такси в ледяную тишину подмосковного леса. Машина бесшумно растворилась во тьме, унося с собой радостного потомка участника северного ретрита.

Скрипя снегом, подошёл к калитке и достал старый медный ключ. Металл холодил руку — первое настоящее, правильное ощущение за ночь. Провернул замок, прошёл по нечищеной дорожке к крыльцу и поднялся по ступенькам. Третья — та самая, с тысяча триста сорок седьмого года — молчала. Починенная ступенька держалась крепко. Мы тогда думали, что это что-то значит.

Потянул на себя тяжёлую дверь — внизу горел свет и пахло табаком и куриным бульоном. Нужно было спускаться.

Документ №4

Выписка из протокола Департамента визуальной экологии г. Москвы

Директива внедрена через глобальное обновление AR-интерфейсов и умных стёкол

«Тема: Нейтрализация агрессивной исторической архитектуры.

Обоснование: Анализ нейробиометрических данных горожан выявил резкие скачки кортизола при визуальном контакте со зданиями эпохи «сталинского ампира». Острые шпили, массивная лепка и избыточные пропорции фасадов (в частности, комплекс зданий на Лубянской площади) транслируют подсознательный сигнал подавления и дискомфорта.

Решение: Утверждён запуск протокола «Сглаживание». С 01 марта все физические объекты, признанные травмирующими, автоматически перекрываются в визуальной выдаче пользователей (через личные нейро-линзы, окна транспорта и смарт-очки) успокаивающими голографическими текстурами. Варианты замещения: А) Вертикальный эко-сад. Б) Гладкий матовый полимер тёплых оттенков. В) Динамичная проекция водопада.

Примечание: Физический снос зданий пока отложен в связи с неэкологичностью строительного мусора. История должна растворяться бесшумно».

Моя родословная

Лог обращения в службу поддержки сервиса «Моя Родословная 2.0»

Обработка запроса: ИИ-ассистент «Алиса-Генеалогия»

Пользователь (ID 771-004-Maple, Канада):

«Здравствуйте. Я из народа кри. Моя бабушка никогда не рассказывала о своём детстве. Перед смертью она сказала только одно слово: «School». Я запросила данные по ее имени в архивах. Ваша система выдала документ: «Учащаяся школы-интерната Св. Анны, Форт-Олбани, Онтарио. Поступление — 1947, возраст — 6 лет. Отметки о дисциплинарных взысканиях: 14. Отметки о медицинской помощи: 0. Выбыла — 1955». Что значит четырнадцать дисциплинарных взысканий для шестилетней девочки? Что они с ней делали?»